let these hills absolve me

— Я не поеду домой. Эта мысль отчетливо оформилась в сознании Гоуста еще до того, как он открыл рот. Он знал это на клеточном уровне, инстинктивно ощущая всем нутром. Он не мог вернуться туда. Только не в то место. — Что ж, сынок, придется все-таки куда-то направиться. Прайс окинул его взглядом, держа собственное письмо под скрещенными на груди руками. Гоусту было уже слишком много лет, он чувствовал себя чересчур вымотанным, чтобы его успокоило это отеческое поведение, поэтому все, что у него осталось — это давящее чувство дискомфорта где-то в желудке. — Слушай, я понимаю твое отношение. Можешь попробовать надавить на верхушку, если хочешь, я не стану препятствовать, но мы все знали, к чему все идет. В голосе капитана проскальзывали нотки изнеможения и полного безразличия — сочетание, придававшее этому окончательному решению, изложенному в розданных бойцам 141-го отряда распечатанных письмах, еще больше рационализма. Три недели отпуска. Без возможности обсуждения. Гоуст мысленно проклял того ублюдка, по чьей вине произошла утечка не тех документов не в те руки, превратившая их последнюю операцию в полное дерьмо. Он сомневался, какая именно часть того провала, каким обернулась их миссия, стала причиной этого решения, но так или иначе, командование помахало своей божественной дланью и возложило на них самую сложную задачу из всех возможных. Отдых. Самый настоящий отдых, а не те полсекунды передышки, что они получали на базе между заданиями, постоянно взвинченные и измотанные ожиданием. Хуже этого он и представить ничего не мог. Дело было не в том, что ему так уж нравилось на базе — в увольнительном были свои преимущества. Гель для душа с настоящим запахом. Полотенца, после которых не казалось, что вытираешься наждачкой с зернистостью 80. Но большинство этих мелких, несущественных неудобств он уже давно привык игнорировать. Сама мысль о тишине пустой квартиры уже сдавливала горло: Гоусту не нужна была мягкая кровать или столовые приборы, ему нужна была война. Ему требовалась вся ее грязь, пот и кровь, ужас, безразличие. Если условия, в которых он жил и дышал, окажутся настолько убогими, что он перестанет ощущать себя человеком, то ему никогда не придется столкнуться с реальностью того, что по сути своей он лишь пустая оболочка, бегущая от собственного Я. Гоуст провел рукой по затылку, чувствуя шов балаклавы. — Господи. Разберусь я с этим, — пробурчал он. Прайс одарил его полуулыбкой, больше походящей на гримасу. — Возможно, это пойдет тебе на пользу, знаешь ли, — произнес он. Гоуст симпатизировал Прайсу. Тот был достойным человеком, способным сохранять баланс, разделять собственные взгляды и приказы. Он вызывал уважение, и Гоуст ценил это. Но что-то в их взаимодействии всегда заставляло его стискивать зубы, затрагивая нечто несдвигаемое внутри. Доброта и лидерские качества, присущие Прайсу, тратилась впустую на такого, как он. Все равно что протягивать руку забитой собаке в надежде на ласку, а вместо этого ощущать, как клыки впиваются в плоть до самых костей. Это было неоправданной слепотой. Гоуст вышел прежде, чем Прайс заметил бы, как он ощетинился, и позволил двери захлопнуться за спиной. Пока Гоуст был в кабинете капитана, день почти кончился, оставив коридоры благословенно пустынными. Миновав столовую, довольный возможностью еще немного побродить и помариноваться в своем раздражении, Гоуст двинулся к восточному крылу и вышел через заднюю дверь, проскользнув вдоль беговой дорожки сбоку от здания. Прохладный вечерний воздух приятно освежал даже сквозь балаклаву, и Гоуст жадно вдохнул полной грудью, чувствуя, как наполняются легкие. Иногда ему хотелось существовать в пространстве, не ощущая постоянного давления смыкающихся вокруг стен. Пребывание вне помещений, казалось, было единственным, что облегчало это чувство, позволяя на краткий миг урвать ту безграничную свободу, к которой он постоянно стремился. Следя краем глаза за перемещениями патрульных — ребята как раз заступили на ночную смену, все еще полные кипучей энергии, — Гоуст обогнул дальний угол здания и остановился, глядя на раскинувшийся внизу город. Он прислонился к стене, чувствуя, как шероховатый кирпич царапает затылок. Это место стало для него самым близким подобием личного пространства. Единственный уголок на всей базе, который не казался слишком тесной клеткой, медленно выдавливающей из него жизнь. Он сделал еще один глубокий вдох, запрокинул голову и закрыл глаза. Будь он чуть иным человеком, возможно, закурил бы сигарету — удобный повод постоять в одиночестве на холоде и в тишине. Но он был слишком подозрительным, слишком уязвимым и настороженным для подобной слабости, поэтому просто дышал, впитывая безмолвие. — Прячемся от чего-то, а? Голос Соупа подействовал на Гоуста, как ушат ледяной воды за шиворот, заставив вернуться к реальности. К счастью, его самообладания — или просто недостатка энергии — хватило, чтобы не шарахнуться от неожиданности, но он все же бросил взгляд на сержанта. — Ебанный ад, Соуп. В следующий раз предупреждай, а? Джонни стоял перед ним, скрестив руки на груди, с озорным блеском в глазах. — Прошу прощения, Элти, — рассмеялся он. — Клянусь, я не выслеживал тебя специально. Гоуст окинул его долгим взглядом, позволив глазам пробежаться по всей его фигуре. Если Джонни и заметил, то никак не отреагировал. — Я так и подумал, — пробормотал Гоуст, балансируя на грани реального и притворного безразличия. Часть его нутра скрутило от слов Соупа, что-то вроде разочарования всколыхнулось в груди. Жалкое чувство — находиться рядом с Джонни, единственным человеком, который мог действительно заметить отсутствие Гоуста на базе. — Эй, только не выставляй меня злодеем за то, что не искал, — сказал Джонни. — У меня было предчувствие, что ты можешь хандрить из-за отправки в увольнительный. Гоуст ощутил исходящее от него тепло, когда Соуп присоединился к нему у стены. — «Хандрить», — повторил Гоуст, и это слово прозвучало из его уст сухо, как пергамент. — Я не хандрю. Джонни снова рассмеялся — легко, непринужденно. Гоуст ненавидел, какой эффект это на него оказывало. Смех Соупа вытягивал что-то из груди, отчего Гоуст чувствовал себя легче и чуточку менее окаменевшим. — Ну да, — сказал Соуп, снова устремив на него взгляд. — Значит, поедешь домой в Манчестер? Гоуст наблюдал за ним. — Не в Манчестер. Квартира в Лондоне. — Лондон? Вот это сюрприз. Гоуст прочистил горло и всмотрелся в солнце, зависшее на горизонте, не зная, что ответить. Лондон был уродливым, давящим монстром, но, перебираясь туда, Гоуст не особо задумывался о местоположении: Манчестер душил его, а Лондон манил своей доступностью и безразличием. Город проглатывал его, как и все остальное, и Гоуст мог там хотя бы выживать. Никто не лез не в свое дело, что его вполне устраивало. Он позволял себе раствориться в бело-серой гальке лондонских домов, людей, неба. Ничто не процветало, не росло, но это идеально подходило для выживания. По крайней мере, раньше подходило. Он подумал о своей унылой берлоге с известковыми стенами и пустыми шкафами. О слабом, тянущем желании, о необъяснимом голоде, который рос в его груди день ото дня. — Я не поеду. Не могу. Останусь здесь, — сказал он. Взгляд Соупа ощущался тяжестью на периферии зрения Гоуста. — Почему? В этом весь Джонни. Он принимал все, что Гоуст бросал в него, не дрогнув, всегда готовый узнать больше. Это должно было бы быть ужасно. Гоуст должен был ненавидеть его за это. — Почему не могу вернуться или почему остаюсь здесь? — По сути, один и тот же вопрос. — Соуп повернулся, прислонившись плечом к стене напротив него. Находиться рядом с Джонни было опасно легко. Гоуст выживал за счет невозмутимости и точно выверенной лжи. Кроме скрытности у него ничего не было. Но что-то притягивало его в присутствии Соупа: тот затягивал и врывался в мысли до тех пор, пока не оставалось ничего сокровенного. Ничто нельзя было утаить. — Даже не знаю. — Его голос прозвучал хрипло. — Просто кажется, что если я вернусь… Он запнулся. Единственная возможность сохранить лицо. Потрачена впустую. — Все это пустое пространство… оно сведет меня с ума. Я не могу, Соуп. Тут и так херово, куда уж хуже. Эти слова зависли между ними, и тишина почтительно расступилась, позволяя признанию, тлеющему в них, обрести форму в воздухе. Эта единственная ужасная, жалкая правда. Я одинок. — Знаю, о чем ты, — мягко сказал Джонни. Гоуст задумался, насколько искренним было это утверждение. Разделял ли когда-нибудь Джонни это пещеристое, полое ощущение в груди. Достаточно ли будет одиночества, чтобы описать его — это отчаянное опустошение внутри, скорее позыв, чем чувство, словно зуд под кожей. Оно постоянно насмехалось над ним. Плевало на его попытки приспособиться. Повисла долгая пауза, прежде чем Джонни продолжил, вкладывая в тон напускную легкость: — Оставаться здесь все равно не поможет, знаешь ли. Гоуст тяжело вздохнул. — Мне больше некуда идти. Снова это признание, пробивающее себе дорогу в его грудной клетке. Я безвозвратно одинок. — Легко, — сказал Джонни, и улыбка зазвенела в его словах. — Поедем со мной. Легко, сказал он. Как будто в этом не было ничего особенного. Как будто у Гоуста не екнуло в груди от его слов. По правилам, у Гоуста не было друзей. Это был не столько осознанный выбор, сколько неизменный факт его жизни: Саймон Райли, гребаный призрак, был соткан из чуждого материала. Дружба ему не подходила, как не подходила доброта. Такова была его сущность — одна из основ, на которых он держался. Но когда дело касалось Джонни, Гоуст обнаруживал, что эти основы рассыпаются в соль и песок, а фундамент, на котором он выстроил себя, на поверку оказывался таким же полым, как и все остальное в нем. — Не говори херни, — проворчал Гоуст. — Я серьезно! — рассмеялся Джонни. — Я имею в виду, поехали со мной в Шотландию. Я, эм… — он отвел взгляд, не закончив фразу, внезапно смутившись. — На самом деле мне бы не помешала твоя помощь. — Чем это я могу тебе помочь? — спросил Гоуст. Его набор навыков был довольно ограниченным, если речь шла о гражданской жизни. О светлой стороне закона. — Я... собираюсь подсобить другу, у которого ферма в южной части горной Шотландии. Тебя там точно будут рады видеть, честно. Гоуст моргнул, глядя на него. — Ни за что, дружище. Джонни отошел от стены и встал перед Гоустом, скрестив руки на груди. — Да ладно, тебе понравится. Там потрясающе красиво — огромные холмы, дикая природа и… — он сделал паузу для пущего эффекта, склонив голову набок, — никто не будет тебя доставать на многие мили вокруг. — Кроме тебя. Джонни просиял, и в его голосе зазвенел грубоватый смех. — Это значит «да»? Гоуст отвел взгляд и посмотрел в сторону города, который виднелся за Соупом. Солнце уже скрылось за горизонтом, и на улицах начали загораться фонари. Их свет мягко окутывал синевато-серые сумеречные облака, создавая уютную оранжевую дымку. Вообще-то ответ напрашивался сам собой. Гоуст должен был бы с ужасом отвергнуть саму мысль о том, чтобы проводить время в непосредственной близости от кого-либо из коллег, не говоря уже о единственном человеке, которого он мог разочаровать. Таково было его правило: дистанция означала безопасность. Ответ должен был даться легко. — Мне бы больше понравилось, если бы ты был там, — сказал Джонни, вдруг снова став тихим. Гоуст медленно вдохнул и сглотнул ком в горле. — Ладно. Хорошо. Покажи мне, что такое Шотландия. Одна из внутренних опор рухнула.

***

Гоуст ожидал, что поездка будет мучительной, но как и во всем, что касалось Джонни, его ожидал сюрприз. Они провели несколько часов в уютном молчании, Джонни изредка показывал на какую-нибудь достопримечательность, а Гоуст довольствовался созерцанием пейзажа за окном. Он не заметил и следа той клаустрофобной неловкости, которая обычно липла к коже в периоды вынужденной близости — был лишь тихий гул мотора, периодический скрежет переключения передач и, по мере продвижения на север, редкий мягкий стук дождя по ветровому стеклу. Гоуст следил, как дорожные знаки проносятся мимо окна, позволяя размеренному тиканью автомобильного поворотника убаюкивать его разум. Джонни тихонько мурлыкал себе под нос, следуя по дороге. — Бывал когда-нибудь так далеко на севере? — спросил он. Гоуст задумался на мгновение. — Не знаю. Может быть. Как-то отправляли в Эдинбург. — Да ну? — Какие-то административные дела. Сущий кошмар. Джонни хмыкнул. — И каков твой вердикт о нашей сверкающей столице? Гоусту нравилось, как Соуп произносил слово «столица». Чуть резковато, словно оно царапалось о края зубов, готовое укусить, слетая с губ. Там снова было оно, то тихое расхождение с его ожиданиями, которое, казалось, Джонни всегда из него выуживал. По всем меркам акцент должен был резать слух, но вместо этого Гоуст ощутил искру нежности, затеплившуюся в груди. Он постарался как можно быстрее подавить это чувство. — Боже, — проворчал он в ответ на наблюдение Джонни. — Вроде как заработал тиннитус от всех этих чертовых волынок. Это вызвало настоящий лающий смех с водительского сиденья. Гоуст позволил себе один-единственный быстрый взгляд на смеющегося Джонни. Почти смешно. Гоуст действительно думал, что победил — что ему удалось выжечь те части мозга, которые жаждали связи, части, откликавшиеся на узнавание. В учебке его научили, что печень может отрастить себя заново после 70% потери. Может, с мозгом то же самое. Может, его эмоции способны заново вылепить себя вокруг зазубренных краев, зарубцеваться узловатыми келоидными массами, несмотря на его попытки разорвать их в клочья. Как бы то ни было, над параметрами своих возможностей определенно стоило поработать. Он вернулся к созерцанию пейзажа, и они снова погрузились в молчание. По мере того как они минули очередные редкие деревушки, дорога неуклонно сужалась, и они начали подниматься в горы. Вид захватывал дух. День уже пролетел, и теперь свет начал меркнуть, золотые вилы вечернего солнца пронзали серый горизонт, окутывая горные пики теплым маслянистым свечением. Гоуст редко обращал внимание на пейзажи. Он слишком часто мотался по миру, чтобы впечатляться разнообразием ландшафтов. Но это — высокие пики и обрывистые долины, отвесные скалы и глубокий пурпурный вереск, — зрелище, которое он жадно впитывал. Возможно, его интерес подогревало понимание, что все это каким-то образом принадлежало Джонни — что все это было такой же частью его, как унылые каменные улицы Манчестера были частью убогого гобелена, составлявшего существо Гоуста. Джонни прочистил горло, вырвав Гоуста из задумчивости. — Эм... я хотел спросить, — сказал он. В голосе сквозила нерешительность, отчего в сознании Гоуста всколыхнулась настороженность. — Как ты относишься к овцам? Повисла долгая пауза, во время которой Гоуст всем корпусом развернулся на сиденье, уставившись на Соупа. Джонни избегал его взгляда, не отрывая глаз от дороги впереди. Единственным индикатором его мыслей было лишь то, как пальцы бесцельно барабанили по рулю, отмеряя утекающие секунды. Наконец Гоуст обрел дар речи. — Ты... ты что, прикалываешься? — Эм... нет? — ответил Джонни. Кривая полуулыбка на его губах намекала на обратное. — Это ферма... Наверное, я должен был рассказать тебе чуть больше, но... Рот Гоуста сжался в тонкую линию под маской. — Но что? — Ну... знаешь, не хотел тебя спугнуть. Гоусту показалось суховато забавным, что из всех ужасов, которые они с Джонни пережили вместе, единственным, что, по мнению Соупа, могло оказаться для него чересчур — это ферма в глухомани Шотландии. — Значит, овечья ферма? — заключил он. Соуп бросил на него взгляд с водительского сиденья. — Агась, да. У моего друга отара овец около 200 голов. Обычно она управляется в одиночку, но раз уж у меня... у нас, я полагаю... выдалось свободное время, то решил, что ей не помешает подмога. Надеюсь, ты не против. Гоуст пожал плечами. — Ничего против них не имею. Это была правда, хотя его единственный реальный опыт общения с овцами ограничивался разделочным столом, где он учился методично разбирать их на части. В то время он не особо задумывался о них как о животных, просто запоминал ориентиры, где нужно резать. Для него это было просто: то было время, когда ему еще не приходилось задаваться вопросом, до каких пределов могут доходить его ценности, чтобы оставаться в живых. Иногда в разгар боя к нему возвращался этот запах. Тот же привкус железа, что покрывал легкие изнутри при каждом вдохе, запах свежей, намеренной смерти, липнущий к нему. Он решил не рассказывать об этом Соупу. Поворотник снова тихо чирикнул, и машина свернула с главной дороги, следуя по извилистой тропе выше в горы. Гоуст был втайне благодарен, что сидит не за рулем: придорожные ограждения исчезли, и узкую колею от отвесного горного склона отделял лишь редкий ряд камней. Его не пугала высота, но вид внезапно обрывающейся так близко к нему дороги все же заставлял желудок немного сжиматься. Он постарался утешить себя тем, что Джонни определенно был лучшим водителем, чем он, игнорируя легкий укол по самолюбию от этой мысли. Вскоре после захода солнца Джонни свернул на другую боковую дорогу, дернув руль так резко, что Гоуст очнулся от полудремы, в которую успел погрузиться. — Блин, чуть не проехал этот хренов поворот, — процедил он сквозь зубы. — В общем. Кажется, приехали. Машина въехала во двор, о котором явно позабыло время. Покрытая мхом и пробивающейся зеленью брусчатка растянулась через весь двор, обнесенный с обеих сторон невысокими беленькими домиками. На фоне пылающего вечернего неба за строениями выделялся силуэт амбара с крышей из оцинкованной жести. Все это было настолько нелепо идиллическим, что Гоуст мог бы рассмеяться — часть его ощущала себя слишком грязной, чтобы находиться здесь, слишком неправильной, чтобы участвовать в столь прекрасной сцене. Словно его могла поразить некая божественная сила, и он рассыплется в прах, стоит только выйти из машины. Джонни явно так не считал, по-свойски хлопнув Гоуста по плечу. — Пошли давай. Гоуст помедлил мгновение. Впервые с момента отъезда из Херефорда он в полной мере ощутил нелепость всей ситуации, и теперь тонкая струйка трусости подбиралась к горлу. Он попытался придумать какое-нибудь объяснение, повод отыграть назад, но в голову ничего не приходило. — Она не откусит тебе голову, — усмехнулся Джонни. Пока он говорил, Гоуст бросил взгляд в окно и увидел, как некая «она» выходит во двор. В животе завязался тугой узел напряжения: время для отговорок истекло. Джонни выскочил из машины с мальчишеской ухмылкой. — А вот и она — Гвинни, а криди! Фигура — Гвинни, очевидно, — двинулась им навстречу, и в тот же момент Гоуст хлопнул дверцей со своей стороны. Она остановилась перед ними, уперев руки в бока, озаренная вечерним светом, словно миниатюрное резиновосапожное божественное знамение посреди двора. Соуп первым добрался до нее, сгребая в костедробильное объятие. — Как ты, милая? Желудок Гоуста перевернулся при виде этой сцены — ощущение застало его врасплох. Непринужденность происходящего ускользала от его понимания. Когда он в последний раз был свидетелем такой открытой привязанности? Когда в последний раз испытывал ее сам? Ответ всплыл прямо оттуда, из-под его скрученных внутренностей. Никогда. Он остановился в паре шагов от них и выжидающе замер. Ему совершенно нечего было сказать. — Так. — Джонни качнулся на пятках, оборачиваясь к Гоусту. — Это Гвин. Гоуст впервые как следует взглянул на женщину, на которую указывал Соуп, подмечая грубые, мозолистые руки, растрепанные волосы и перепачканный грязью рабочий комбинезон. Она была невысокой, но Гоуст распознал силу, скрытую в ее телосложении, по тому, как она держалась. В каком-то смысле это даже напоминало ему Джонни — зубастая уверенность, пронизывающая тело, созданное для определенной цели. Женщина покачала головой, глядя на Джонни, и повернулась к нему. — Вообще-то, Гвен. Только Джон здесь все еще цепляется за это дурацкое прозвище. Гоусту нечего было на это ответить, поэтому он просто кивнул. — Эй, что плохого в хорошей кличке? — рассмеялся Джонни, переводя взгляд с одного на другую. — Гвин, это мой приятель из армии — его зовут Гоуст. Брови Гвен взметнулись к линии роста волос. — Надо же, вот оно как. А как тебя зовут нормальные люди? — Гвин... — начал было Джонни. — Саймон, — перебил его Гоуст. — Меня зовут Саймон. Джонни бросил на него взгляд, полный скептицизма. И не зря: сам Гоуст теперь судорожно пытался оправдать это решение в собственных мыслях. Никто не называл его Саймоном, кроме Прайса, да и то потребовало монументального сдвига мировоззрения. Но тут было другое. Подспудное желание доказать, что он может быть тем типом человека, которого описала Гвен — достаточно уравновешенным, чтобы существовать в собственном пространстве, как самостоятельная личность, не скрытая за слоями тайн и недомолвок. А еще, отчасти, это была жгучая потребность заслужить одобрение кого-то из близких Соупу — инстинкт, который, как он считал, давно и прочно задавил, пока сам Джонни не ворвался в его жизнь и не объявил их друзьями. Гвен улыбнулась. — Вот так-то лучше. Рада знакомству, Саймон. Казалось, она хотела протянуть руку, но, оценив ситуацию, передумала. Вместо этого одарила его резким кивком, зеркально отразившим его собственный. Затем без предупреждения она развернулась и зашагала через двор, жестом приглашая Гоуста и Соупа следовать за ней. — Что ж, пойдемте устраивать вас, парни. Джонни двинулся первым, хотя обернулся на ходу, поглядывая на Гоуста, в глазах все еще таилась тень тревоги. — Ничего, что она зовет тебя Саймоном? — спросил он, понизив голос, чтобы остаться неуслышанным. Гоуст постарался игнорировать, как екнуло в животе от звучания его имени из уст Джонни. — Нормально, — отрывисто бросил он. Взгляд Джонни задержался на секунду дольше. Затем с непроницаемым выражением лица он кивнул и последовал за Гвен через двор.

***

Гвен провела их через деревянные ворота в дальнем конце двора и дальше, за домики, по грязной утоптанной тропинке. — Устрою вам экскурсию, — сказала она. Слева открылось поле, и Гоуст впервые мельком увидел часть отары Гвен. С дюжину овец лежали, словно кучки белой ваты, меж камней и растительности, челюсти мерно двигались, перемалывая траву. Справа тянулся еще один ряд полуразвалившихся каменных строений, скрытых из виду со стороны двора. У каждого имелась двустворчатая дверь, помеченная большой цифрой, намалеванной на покрытом мхом дереве. Мимоходом Джонни заглянул в одно из них, отщелкнув верхнюю створку и просунув голову в темноту. Гоуст уловил сырой запах, повеявший изнутри, пока наблюдал, как Джонни вытягивает шею, всматриваясь внутрь, и отметил про себя легкую радость, струящуюся от него, запечатлевая ее где-то в глубине сознания. — Там пусто? — поинтересовался Джонни. Он снова появился и поравнялся с шагом Гоуста. Гвен оглянулась на них через плечо. — Пока да. Ягнят еще не было, а пустые ярки все в поле. Джонни задумчиво кивнул, словно хоть что-то из сказанного Гвен имело для него смысл. Гоуст поймал взгляд Гвен и отвел глаза, вместо этого решив втянуть Джонни в свое личное пространство, дернув за запястье, и пробурчать ему на ухо: — Что за хрень такая — ярка? Джонни хихикнул. — Одна из этих мелких во «Властелине колец». Гоуст разжал хватку на его запястье. — Вот засранец. Впереди них фыркнула Гвен. — Я вас слышу, балбесы. Саймон, ярка — это молодая овца, как вон те дамочки в поле слева. «Пустая» значит, что они еще не беременны. Гоуст тупо кивнул, проследив взглядом за жестом Гвен в сторону поля. Если посмотреть дальше разбросанных овец — ярок, что бы это ни значило, — можно было увидеть горы, вздымающиеся вдалеке: почва вспучивалась большими валунами и обрывалась скалистыми пиками. Он остановился на мгновение, представляя вид с одной из тех каменистых горных вершин. Каким маленьким, должно быть, ты себя чувствуешь, глядя на всю эту дикую природу, раскинувшуюся под тобой. Каким тихим, должно быть, становится разум. — Любуешься на Бидейн-Нам-Бьян? — спросил Соуп, все еще маяча за плечом. — Это что, какое-то заклинание? — Иди ты, остряк, теперь это наша территория. Так называются те горы позади. Гвин как-то водила меня туда, когда я был здесь в прошлый раз. — М-м. — Чертовски красиво, скажу я тебе. Сходим как-нибудь, а? Если погода будет хорошая. Гоуст мысленно проклял эту чертову легкую улыбку Соупа, та была словно его неумолимый способ приглашать себя в мысли Гоуста из раза в раз. — Конечно. Если погода будет хорошая. Они продолжили путь. Впереди маячил амбар, словно картинка из детской книжки-раскраски — с красной жестяной крышей и облупленной зеленой обшивкой. Плети плюща вились меж досок, протягивая длинные скрюченные пальцы над входом. Гвен прислонилась к косяку распахнутых ворот, засунув руки в карманы дождевика, наблюдая за их приближением. — Знаешь, Джон, ты не упомянул, что твой друг — вылитый конь-тяжеловоз. Прям ожившая шайрская лошадь, скажу я тебе. Джонни расхохотался. — Тебе повезло, что он в твоем распоряжении? — И не говори. Заставлю вас обоих поработать, не сомневайтесь. — Слегка самонадеянно, — проворчал Гоуст, но все же проследовал за Гвен в амбар. Внутри оказалось просторнее и теплее, чем он ожидал. Две огромные загородки окаймляли одну стену, устланные соломой и заполненные дремлющими овцами. — Это все мои девчонки, — сказала Гвен, поворачиваясь к ним с нежной улыбкой. — Двойняшки в той загородке, — она указала на дальнюю сторону. — А одиночки в этой. Сейчас тут довольно тихо, потому что всех уже покормили, но утром от шума будет раскалываться башка. Надеюсь, вы жаворонки. Джонни и Гоуст обменялись взглядами. Гоуст задумался, как звуки фермы будут соотноситься по громкости с артиллерийской канонадой поля боя. — Не должно быть проблемой, — сухо произнес он. — Отлично, — сказала Гвен. У нее хватило такта не развивать тему. — На сегодняшний день ничего не происходило, но через две недели ждем около трехсот ягнят от этих красавиц. Джонни присвистнул. — Хороший приплод. — По твоим экспертным меркам, ага? Саймон, я уже привлекала Джона на подмогу раньше, так что, думаю, он введет тебя в курс дела по ходу. — Можешь не сомневаться, — пробурчал Гоуст. Его самолюбие получало удар за ударом: ему не нравилось быть тем, кто меньше всех смыслит в общем деле, особенно на фоне ошеломляющей самоуверенности, излучаемой стоящим справа Соупом. По крайней мере тут было меньше людей и больше животных, чтобы фиксировать его унижение, и большинство из них, похоже, спали. — Что ж. Пожалуй, на сегодня все. — Гвен хлопнула в ладоши. — Рада, что вы, парни, рядом.

***

Она оставила их на пороге меньшего известнякового коттеджа. — Моя берлога — тут напротив, через двор. Кричите, если что понадобится. — Конечно, — сказал Джонни. Кивнув в ее сторону, добавил: — Спасибо, Гвинни. Они остались одни. Это вызывало дестабилизирующее ощущение — находиться здесь. Быть защищенным от привычной жизни толстыми белеными стенами, увитыми плющом, и упрямыми горными вершинами, наблюдающими, как он барахтается в переменах. — Ух, она та еще штучка, а? А потом был он. Джонни, предстающий в тысяче разных обликов, ухмыляющийся на фоне жизни, которую Гоуст для него даже не представлял. — Как вы познакомились? Вопрос вылетел скорее как приказ. Джонни моргнул, невозмутимый. — Мы с Гвин? А, школьные друзья, наверное. Тусовались вместе после уроков, она жила совсем рядом со мной. — Ты вырос в этих краях? — Ну, не прямо здесь. Мы оба жили в городе. Минут сорок отсюда к югу. Все это... — Джонни неопределенно обвел рукой двор, — не имеет ко мне никакого отношения. Дед Гвинни оставил ей это место, кажется. Я просто... приезжаю сюда ради пейзажей, наверное. Ради тишины, понимаешь? В его словах сквозила некая хрупкость, пробелы недосказанности между предложениями нашептывали: «Не спрашивай, не спрашивай, не спрашивай». И Гоуст не стал. Как он мог? Скорее он бы позволил содрать с себя кожу заживо, чем допустил, чтобы кто-то ковырялся в смутных обрывках правды, которые ему самому порой приходилось являть миру, так что уж точно не собирался проделывать этого с Соупом. Он издал невнятный звук, который Джонни, кажется, оценил, а затем проследовал за ним внутрь. Коттедж был теплым, пропитанным землистым запахом. На кухне Гоуст прислонился к дверному косяку, окидывая взглядом каменные плитки пола и старую помятую посуду, погребенную в облупленных буфетах. Беглый осмотр возможных путей отхода слабо помог успокоить разум, хотя он сомневался, насколько они вообще пригодятся. Разве что вдруг ворвется взбесившаяся овца. В общем и целом, неплохо, наверное, как для кухни. Деревенский стиль, что ли. Обычно в его голове не находилось места, чтобы подбирать другие эпитеты для описания интерьера, но массивная разномастная деревянная мебель и толстые стропила, подпиравшие потолок, определенно добавляли помещению некоего шарма. Не то чтобы это имело значение. Он сомневался, что чувствовал бы себя менее неуместно даже в Букингемском дворце или, возможно, тех богом забытых офисах в Эдинбурге. Настолько привычным для него было это ощущение, словно негласный грех — вторгаться в пространство, явно не предназначенное для такого, как он. Соуп сунул голову в холодильник. — Только пакет молока, — проворчал он. — Гвинни просто королева гостеприимства. Гоуст вскинул бровь. — Лучше бы оно было не от ее отары. Джонни одарил его насмешливым фырканьем, захлопнул дверцу холодильника и переключился на шкафы. — О, и буханка хлеба! Прямо аристократы, чтоб меня. — Бывало и похуже. — Ага, в каких-нибудь гребаных пустошах Аль-Мазры, может быть, но, держу пари, мы способны на большее, чем неделю делить одну пачку соленых крекеров. Гоуст передернулся. — Да уж, хуже этого точно ничего нет. Если задуматься, он до сих пор мог ощутить привкус едва уловимой сухой песочности их жалких пайков в глотке, крупицы соли, обжигающие края потрескавшихся губ. То была долгая неделя, даже если Соуп и преувеличивал плачевность их рациона. Жара отпечаталась в памяти — сухая и застойная, вгонявшая в бред, разъедающая здравый рассудок. Он помнил, как впервые разглядел руки Джонни, застряв в мареве лихорадочного истощения — как они потрескались и покрылись трещинами, изнуренные ветром и солнцем. Как те же ладони сжались на его запястье перед началом операции, утягивая его прочь с безмолвной, почти отчаянной мольбой: «Выживи». — Ха! — внезапно торжествующе воскликнул Джонни. Дверца шкафа захлопнулась, и он обернулся, с шутливым видом потрясая коробкой чая «PG Tips» перед Гоустом, словно то было ларцом с золотом. Что, по правде говоря, было недалеко от истины. — Черт возьми, — пробормотал Гоуст, отлепляясь от дверного косяка. Чайник пронзительно засвистел. Кружки звякнули друг о дружку. Джонни издал возглас чистого неверия, когда ложка Гоуста вернулась в сахарницу за четвертой щедрой порцией. Между ними опустилась мягкая тишина. Гоуст поднял кружку и замешкался, большим пальцем зацепившись за край маски. Ах. Он застыл между вариантами. Джонни облокотился о кухонную стойку и помешивал чай, наблюдая за ним. — Хочешь, я отвернусь? Непринужденность, с которой он задал этот вопрос, кольнула Гоуста прямо в сердце. Когда он начал принимать как должное это безмолвное понимание между ними? Он вспомнил, как они действовали в поле, как стали связаны взаимными уступками правды, вскармливая друг друга полуложью в тихих промежутках между перестрелками. Их менталитет «не спрашивай, не говори» смягчал реальность тех долгих ночей, делал периоды молчания чуть менее напряженными, и, сам того не осознавая, Гоуст почти... привык. Он без раздумий, едва на мгновение, покрутил янтарно-коричневую жидкость в чашке. — Не надо. Медицинская маска опустилась под подбородок, и Гоуст отхлебнул чая. Все нормально. Не обязательно притворяться, будто это что-то значит. Не то чтобы они не делали этого раньше — Джонни даже не пялился, просто дернул уголком губ, ямочки на щеках, и уставился в окно. Гоуст припомнил последний раз, когда они вот так стояли лицом к лицу — воспоминание всплыло на поверхности чашки. Пуля распорола щеку, оставив полосу обжигающей, яростной боли. Когда они нашли друг друга после боя, Джонни взглянул на него широко раскрытыми глазами, он был в ужасе. Его руки дрожали, когда он прижимал их к ручью крови, стекавшей по лицу Гоуста. Маска отделилась мучительно, прилипнувшая к краям раны. Он помнил, как хватка Джонни стала крепче на пропитанной кровью ткани в его руках. — Еще один шрам в коллекцию, — просипел тогда Гоуст, проведя рукой по лицу. — Ну как, ничего? — М-м, думаю, твоей модельной карьере конец в любом случае. Он рассмеялся на это. — Не-а, все еще завораживающие, по-моему. Джонни окинул его взглядом, глаза скользили по множеству шрамов, словно выискивая ответ в рубцовой ткани. Марля, вымоченная в йоде, впилась в рану, и Джонни прижал туда пальцы, мягко надавливая. Напряженное выражение на его лице, морщинка меж бровей, пока он прикидывал баланс между силой нажатия пальцев и причиняемой болью, в равной степени ужасное и захватывающее, всколыхнуло в груди Гоуста нечто такое, что он загнал обратно на периферию, не дав толком оформиться. — Что-то вроде того. — Голос Джонни был едва громче шепота, он кашлянул в воздух. Они позволили тишине затянуться дольше, чем следовало бы для ясности. Бесформенные слова зависли между ними, и в мимолетной заминке понимания Соуп выглядел так, будто хотел выхватить их обратно и запихнуть себе в рот. Струйка йода потекла по лицу Гоуста, и он позволил Джонни смахнуть ее. Сейчас он провел пальцем по шраму. Тот хорошо зажил — едва заметная серебристо-белая ниточка кожи, призрак на скуле. Каждый раз это все еще заставало его врасплох — насколько легче, казалось, затягивались раны, если их очищали. Джонни взял кружку обеими руками и запрокинул голову, ловя последнюю каплю чая. С его ясным выражением лица он словно сиял, озаряя мрачнеющую кухню и высвечивая закоулки разума Гоуста. — Спасибо, что поехал со мной, элти, — сказал он. Гоуст мог бы сказать тысячу разных вещей в ответ. Слова, как мелкие булавочные уколы признания, вскипали в груди, достигая краев легких, прежде чем лопнуть в ничто. Честность никогда не давалась ему легко. Но он все равно попытался. — Рад быть здесь, Джонни. Снаружи солнце опустилось за горизонт.