let these hills absolve me

Было за полночь, когда Соуп растолкал его, и в течение долгого, странного мгновения Гоусту казалось, что они снова на задании. — Джонни, — прохрипел он, голос спросонья был хриплым и растерянным. — Какого хрена? Он смотрел на Джонни, стоящего на коленях у края его матраса. Лунный свет лился на половину его лица, смягчая линии надбровных дуг, резкий изгиб носа, губы. Гоуст ожидал увидеть настороженность, озабоченность или, по крайней мере, какой-то стыд, мелькнувший на его лице, но ничего этого не было. Джонни выглядел ликующим. — Прости, что разбудил тебя, элти, — признался он низким голосом. — Чёрт, правда, прости. Но... эм, тебе стоит пойти посмотреть. — Ничего, — проворчал Гоуст, смягчаясь. Он попытался скрыть голосом правду о том, что если бы это был кто-то другой, а не Джонни, с большой вероятностью у него бы уже торчал нож в животе. Затем он осознал остальные слова Джонни, почувствовав, как знакомый ледяной ужас наполняет его вены. — Что-то случилось? Он уже вставал, вынудив Соупа подняться с края кровати. Джонни посмотрел на него снизу вверх, стоя на расстоянии волоска, рот приоткрыт в безмолвной тревоге от внезапного движения. Повисла пауза, прерываемая только звуком их дыхания. — Нет, нет, ничего плохого, — сказал Джонни в конце концов. Его голос был мягким и странным, каким-то искаженным, когда они были так близко. Это пробудило что-то слабое и нежное в груди Гоуста. — Просто... первый ягнёнок вот-вот родится. Гоуст уставился на него. — Ты... что? Джонни подарил ему ослепительную улыбку. — Давай, пойдём со мной. Тебе понравится. «Интересно, знаешь ли ты, — подумал Гоуст, — на какие расстояния я бы отправился, лишь бы ты больше никогда не смотрел так ни на кого другого». Он последовал за Джонни из фермерского дома в ночную темноту, не раздумывая ни секунды.

***

В воздухе хлева стоял крепкий запах жизни, когда они вошли. Тёплый, влажный воздух обдал их, насыщенный вонью животных, грязи и чем-то более глубоким, более сущностным. Над ними мягко лился свет от голой лампочки, свисающей с балок, окутывая пространство призрачным, туманным сиянием. Гвен уже была там, в своем комбинезоне. Она облокотилась предплечьями на ворота самого дальнего от двери загона, сосредоточив взгляд на животных. — Всё в порядке, Гвинни? — крикнул Соуп от дверного проёма. Она подняла голову, затем посмотрела снова. — Господи на велосипеде, ты и правда его разбудил. Как поживаешь, Саймон? Гоуст кивнул в знак приветствия, подтекст, что эти двое обсуждали его присутствие, прокрался в его лёгкие. — Конечно, разбудил, — ухмыльнулся Джонни, положив теплую руку на спину Гоуста. — Он должен это увидеть. Простота движения Джонни могла бы пригвоздить его к месту, если бы не последовавшее за этим мягкое притяжение, ведущее его вперед к загону. Гвен подвинулась, освобождая место для них двоих, затем указала головой в дальний левый угол, прямо под обшитой досками стеной. — Вон там. Видишь, как она брыкается? Это значит, что у неё схватки, бедняжка. Скоро она ляжет, и тогда мы зайдём. Гоуст с опаской последовал за её взглядом. — В загон? — Ага, ага. Она должна суметь родить самостоятельно, но мы должны убедиться, что с ней всё в порядке, — объяснила Гвен. — Боишься овечек, Гоуст? — поддразнил Соуп. Гоуст бросил взгляд на Соупа и обнаружил, что тот уже не смотрит на него, безмолвное веселье морщит уголки его глаз. — Конечно, Джонни, — сухо сказал он. Он был бы более раздражён, если бы не был больше сосредоточен на том факте, что тело Джонни прижималось к нему от плеча до бедра, пока они вдвоём толпились у ворот. Тепло перетекало от одного тела к другому, оставляя лишь очень небольшое пространство ума Гоуста незанятым настолько, чтобы наблюдать за животными перед ним. Часть его чувствовала, что Джонни должен делать это нарочно. Что он каким-то образом знал, несмотря на мучительные усилия Гоуста скрыть это, что у него была необыкновенная способность добираться до него. Физически или нет, не имело значения. Это должно было бесить: тот факт, что Джонни достиг, не по своей вине или воле, единственной вещи, которую Гоуст сам не мог заставить себя сделать — заземлить его, вернуть с края той пропасти, где он обрек себя жить. Но это было не так. Это была опора, за которую Гоуст цеплялся с отчаянием тонущего человека. — Вот она ложится, — прошептал Джонни в воздух, его тон пронизан благоговением, когда он смотрел, как овца опускается на землю. Гоуст не утруждал себя тем, чтобы отвести взгляд, встречая лицом к лицу ничего не значащий взгляд, которым одарил его Соуп. — Так, — сказала Гвен рядом с ними. — Заходим, парни. Гоуст на мгновение напрягся, глядя, как Гвен перекинула одну ногу через ворота и перелезла, грациозно приземлившись на соломенное ложе загона. Соуп ухмыльнулся и прыгнул вслед за ней, его шаги были немного тяжелее, когда он приземлился. Он протянул руку Гоусту. — Твой черёд, здоровяк. Гоуст закатил глаза и положил свою тяжелую ладонь в руку Джонни, перебросив себя через ворота. — Тихо теперь, — сказала Гвен, жестом подзывая их обоих в угол загона. — Мы не хотим её испугать, но идите сюда, у неё прогресс. Джонни повернулся к ней, ухмыльнувшись, и вырвался из хватки Гоуста. Гоуст почти сразу же затосковал по весу его огрубевшей ладони, рука сжалась вокруг пустого воздуха. Он был без перчаток — не надевал их с тех пор, как они покинули Херефорд. Он даже не думал о них до сих пор. Кожа к коже — редкость в жизни Гоуста. Обычно ощущение тепла, такого уязвимого и прямого, прикасающегося к его собственной плоти, заставляло его желать содрать с себя кожу и бескостно осесть грудой. К счастью, его обычное поведение, казалось, достаточно хорошо передавало его отвращение большинству людей, с которыми он проводил время. Ключевое слово: большинству. Джонни был неумолим в своих прикосновениях. Была тактильность, а была тактильность Джонни — всегда ошеломляющая, рука, прижатая к спине Гоуста в знак приветствия, голова, покоящаяся на его плече в послевкусии драки, весёлый удар по руке в приступе смеха, зацепка тела, прижимающегося к нему, держащего его, руки, проводящие невидимые линии огня по его коже... — Гоуст! Шёпот-крик Джонни ворвался в его мысли, почти комичный в попытке быть тихим. Гоуст взглянул на него, вытряхнул эти мысли из головы и стёр все ощущения от них с кончиков пальцев. Возьми себя в руки, Райли. — Иди и посмотри, — настаивал Джонни, лихорадочно жестикулируя. На мгновение Гоуст заколебался, думая обо всём... процессе происходящего. — Не уверен, что хочу это видеть, Джонни. — Не будь дураком, — сказал Джонни, качая головой. Затем, когда Гоуст остался стоять, он фыркнул: — Ты видел вещи и похуже. Что-то острое вонзило когти Гоусту в живот. Потому что в этом и была суть, не так ли? Параметр, по которому Гоуст жил. Всё было переносимо, потому что, будьте уверены, он переживал и худшее. Каждая царапина и порез на задании были затмеваемы пулевыми отверстиями, каждая бессонная ночь имела целую жизнь кошмаров позади. Даже это — всепоглощающий голод, вспыхивающий внутри него, когда глаза Джонни встречались с его, — было легко, потому что, боже, он научился голодать раньше. Он упаковал эту цепочку мыслей в тускло освещенный уголок своего сознания, заставляя себя вернуться в настоящий момент, и прошел через загон. Как раз когда он присоединился к Джонни у дальней стены, овца издала низкий крик, и Гвен ахнула. — Он вышел, — засмеялась она, подняв руки в испуганной радости. — Первый ягненок в сезоне. Опустившись на колени рядом с животным, Гоуст наблюдал, как она отряхнула солому и влагу с мордочки крошечного, дрожащего ягненка. Затем она обернулась, её глаза встретились с глазами Гоуста, и она помахала ему подойти. Джонни положил руку на поясницу Гоуста и мягко подтолкнул его вперед, приняв решение за него, прежде чем Гоуст успел сбежать. Быстро взглянув на него, Гоуст позволил прикосновению Джонни нежно опустить его на землю, встав на колени рядом с Гвен, прямо перед ягнёнком. Он был... милым. Ягнёнок, маленькое инопланетное существо, неуверенно встал на ноги. Голова блуждала, ноги тряслись, он продержался на ногах всего около двух секунд, прежде чем начал заваливаться. Гоуст инстинктивно уперся руками по обе стороны от животного, придерживая его. Оно было таким теплым под его пальцами. Он не думал, что что-то такое маленькое может казаться ему таким реальным, неоспоримо живым. — С ней всё будет хорошо, Саймон, — прошептала Гвен. Она. Ягнёнок был «она». — Дай ей найти свою мамочку. Гоуст откинулся на пятки и смотрел, как ягнёнок снова пытается, толкая свой... её... вес на передние конечности, решительно перенося центр тяжести и ковыляя к овце. — Боже. — Безрамочная молитва Джонни поразила их всех. — Прекрасно. Медленно овца опустила голову, обнюхивая крошечное создание, с невозможной нежностью очищая грязь с её мордочки. В тусклом свете раннего утра Гоуст едва мог различить её черты, но ему нравилось представлять, что глаза овцы были закрыты, вдыхая запах чего-то, что она так глубоко любила, даже не зная этого. Ягнёнок сделал дрожащий вдох и заблеял. Мягкий звук, едва слышный крик, но он глубоко врезался в грудь Гоуста.

***

Позже, в полумраке кухни, он прокручивал этот звук в своей голове. Он смотрел на свои руки, лежащие на кухонном столе, отголоски этого звука отдавались внутри него, проникая в самые глубокие уголки его сердца. У него было больше шрамов, чем он помнил. Когда он перестал их считать? Лунный свет, струившийся через окно, на мгновение был заслонён присутствием за его плечом, а затем ещё одна рука присоединилась к его на столе, кончики пальцев замерли в волоске от края запястья Гоуста. Гоуст не двигался, просто смотрел. Джонни осторожно коснулся его руки мизинцем, и по венам скользнул быстрый разряд электричества. Мгновение — и всё исчезло, словно ничего и не было. Гоуст поднял на него глаза. Выражение лица Джонни было мягким и сложным. Перед ним поставили очередную чашку чая, пар поднимался, закручиваясь в неосязаемые формы в лунном свете, заменяя призрачное прикосновение кожи гладкой поверхностью тёплого фарфора, и Джонни сел напротив него. Он ничего не сказал, просто пригвоздил его тяжёлым, полновесным взглядом. Гоуст любил тишину. Это было редкостью, почти невозможной в его повседневной жизни, поэтому сейчас он купался в ней. Глядя на профиль Джонни, на то, как его грудь поднимается и опускается с каждым вдохом... Это было жалко, насколько он был опутан тем, как жил Джонни. Он хотел разобрать его, как винтовку, разложить на части каждую кость и каталогизировать, как они сочетаются в нем, чтобы понять связи внутри него, которые дёргали, скручивали и заставляли его двигаться, думать, видеть мир так, как он видел. По другую сторону стола Джонни издал задумчивый звук, пальцы постукивали по основанию кружки. — Первый раз, когда я был в отпуске, я приехал сюда, знаешь? Гоуст моргнул, выныривая из тумана своих мыслей. Нет, он не знал. Джонни избегал его пытливого взгляда, вместо этого сосредоточившись на луче лунного света, падающем на стол. — Мне тогда было лет девятнадцать, наверное. И я был довольно чертовски потерян. Так привык к приказам, что без них я не знал, куда идти. Типа... просто приехал сюда из ниоткуда. И, к моему счастью, это было примерно в это время года. Поэтому Гвин взяла надо мной командование, как мой гребаный командир, клянусь — давала мне задания по ферме, не давала голове бездельничать... и привела меня посмотреть на первый окот. Прямо как сегодня. Он замолчал, чтобы отпить чая, наконец поймав взгляд Гоуста поверх края чашки. Когда он продолжил, его голос был мягким, как будто проколотым чем-то острым. — Когда я увидел это маленькое существо... я заплакал, Гоуст. Просто рыдал посреди загона. Гвинни, наверное, подумала, что я спятил, но я просто не мог остановиться. Глядя на этого малыша и его маму... всё как-то разом нахлынуло, наверное. Он замолчал. Вопросы бурлили в животе Гоуста, перекатываясь туда-сюда без направления. Принцип Гоуста «не спрашивать» пошатнулся внутри него. Обычно это было инстинктивно — спросить информацию значило предложить что-то взамен, а это был обмен, на который у него не было валюты. Но Джонни... Джонни вручал ему честность небольшими дозами, зарисовками своей жизни за пределами границ приватности, всегда тактично и тщательно подобранными — и никогда без требования возврата. Но это не имело значения. У него был способ выманивать правду из Гоуста, никогда по-настоящему не нуждаясь в том, чтобы спрашивать. Гоуст сделал глоток чая и проглотил остатки своей сдержанности, а затем спросил: — Что... что на тебя нахлынуло? Наступила долгая пауза, прежде чем Джонни заговорил. — Потеря, наверное. Дерево заскрипело о камень, и Джонни встал, уже отвлекаясь от мелькнувшей в его чертах на краткий миг боли. Одной рукой он собрал обе их пустые кружки, затем остановился, глядя на Гоуста с выражением, которого тот никогда раньше не видел. — Ты... с тобой мне легче сюда возвращаться, знаешь. Вот оно, ещё один кусочек честности, вложенный в ладонь Гоуста без всякого ожидания отплаты. Гоуст понятия не имел, что с ним делать, поэтому спрятал его вместе с остальными вещами Джонни в то впечатление, которое тот оставил в сознании Гоуста. — Поспи немного, лейтенант. И потом его не стало.

***

Ночь смылась в утро, и Гоуст неторопливо поедал тост в уютной тишине раннего света, когда Джонни ворвался на кухню и позвенел ключами перед ним. — Не хочешь прокатиться? Гоуст поднял голову от содержимого своей тарелки, устало вскинув брови. Это было не совсем так, как он представлял себе их первое приветствие после прошлой ночи. Их разговор в той же самой кухне всё ещё тяжело сидел в его голове, давя на позвоночник. Но в этом было что-то утешительное — вечная небрежность Джонни. Его неудержимое стремление двигаться дальше. Гоуст подумал, что, возможно, он живёт через него — что если он будет сидеть достаточно близко, способность Джонни принимать удары судьбы может передаться и ему. В том виде, в каком он был сейчас, Гоуст не принимал никаких ударов. Он получал удары прямо в челюсть и позволял затылку раскалываться о холодный бетон, когда падал. Он позволял своим воспоминаниям кальцинироваться, как камни, вес прошлого пригвождал его к земле. Может быть, именно поэтому он и приехал сюда. Чтобы проверить себя, посмотреть, как далеко он сможет унести свои обиды с поля боя, прежде чем их вес станет слишком велик, а Джонни неизбежно придется смотреть, как он рухнет. Он наблюдал за Джонни сейчас, как тот суетился на кухне, ставил чайник, крал нож с тарелки Гоуста, чтобы намазать маслом кусок тоста, прислонялся к краю стола и натягивал ботинки, бормоча какую-то ерунду о старом матрасе, на котором он спал. Гоуст чувствовал, как энергия, которую Джонни излучал в комнату, перемещается по воздуху, искрясь на его коже. Может быть, он почувствует это, когда больше не сможет нести свои обиды с собой. Может быть, Джонни сможет предупредить его, когда его спина будет готова сломаться. — Куда ты собрался? — спросил Гоуст. Джонни закончил шнуровать ботинки, выпрямился и простонал, потягиваясь. — Собираюсь съездить за покупками в деревню. Не можем же мы есть тосты на каждый приём пищи, верно? Он начал уходить, продолжая говорить. Повысив голос, он дошёл до дальнего конца коридора, прежде чем развернуться и снова просунуть голову в дверь, одной рукой опершись о дверной косяк. — Пошевеливайся, солдат. Ты тоже едешь. Гоуст тяжело вздохнул и бросил корку.

***

Ему удалось свести свое ворчание к здоровому минимуму, пока он забирался на пассажирское сиденье машины Джонни. Втайне ему было довольно интересно посмотреть на деревню, о которой упоминал Соуп, ещё один клочок невозможного механизма, которым был Джон МакТавиш, представлялся ему. Джонни нагнул голову и выглянул из ветрового стекла. — Чёрт возьми. Дождь надвигается. — Ты удивлён? Я думал, что в Шотландии дождь идёт всё время. — Так и есть, но... в деревне и так мало на что смотреть, а в дождь она выглядит чертовски уныло Гоуст покосился на него. — Ты пытался произвести на меня впечатление, МакТавиш? — Хауд йер вист. Джонни завёл машину, положив руку на подголовник Гоуста, когда сдавал назад с подъездной дорожки Гвен, мышцы на его шее напряглись, когда он повернул голову, брови нахмурились от сосредоточенности. Его рука напряглась на коже, а затем соскользнула, снова нащупывая рычаг переключения передач. «Что ж. Можно было считать этот образ решительно подшитым для хранения в психике Гоуста». — Извини за личную обиду, — сказал Гоуст вслух. — О, да. Ты худший из всех, лейтенант, вторгаешься на родину. — Ты сам меня пригласил, придурок. Соуп выпрямился, покачиваясь на каблуках. — Давай не будем вдаваться в подробности. Пошли, ты, сассенах. Кассир выглядел достаточно напуганным ими, когда Соуп расплачивался за покупки. Это было немного освежающе, напоминание о том, что, несмотря на неискренность почти всего, что происходило в жизни Гоуста в последние несколько дней, он не потерял остроты своей внешности. Чувство это было омрачено лишь тем, что Соуп указал на ряд детских масок для лица с изображением знаков мира и мультяшных сердечек у выхода, с шуткой: «Ещё одна в коллекцию?», — слетевшей с его губ. Снаружи в деревне было тихо, недавний дождь, по-видимому, загнал всех потенциальных местных жителей обратно в дома. Они шли в ногу по пустой деревне, Джонни возился с пакетами для покупок, Гоуст осматривался. Ряды домов цвета шиферно-серого обрамляли главную улицу, перемежаясь местными магазинами — или пустыми их оболочками, с опущенными ставнями и выцветшими вывесками. — Ах, посмотри-ка, — сказал Джонни, внезапно останавливаясь. Он указал на ещё одно громоздкое серое сооружение, беспорядочно облицованное галькой, по другую сторону небольшой автостоянки. Гоуст нахмурился. — На что я смотрю? — Лучшее место в городе — вот где происходило волшебство. Мой старый футбольный клуб. Это была правда — за старым зданием Гоуст разглядел поле, уныло тянувшееся к холмам, затопленное дождём. — Это там ты играл? Соуп издал оскорблённый звук. — Да, большое спасибо. Хочу тебе сказать, мы несколько раз выходили в финал и даже выигрывали некоторые из них. — Мм. Я уверен, что это поле взрастило немало талантов. Соуп вздохнул. — Скромные начинания, элти. — Очень скромные. В выражении лица Джонни появилась тоска, которой Гоуст раньше не замечал. — Ага. И всё же. Я неплохо там повеселился. — Скучаешь по этому? Джонни покачал головой, его глаза затуманились. — Да ну. Нет. Идём дальше. Они свернули с главной улицы, оставив за спиной последнее подобие оживлённого сообщества в пользу пустынной боковой дороги. Гоуст держался на полшага позади Джонни. — Куда ты меня ведёшь, МакТавиш? Они остановились у единственного на улице магазина, в котором были какие-либо признаки того, что он открыт. Пыльные жалюзи на его окнах были наполовину опущены, лениво нависая над остальной частью деревни. Облупившаяся вывеска, свисавшая с навеса, гласила: «Охота - рыбалка - отдых на природе». — Сюда, приятель. Гвен попросила меня забрать кое-какие вещи для фермы, — сказал Джонни, заглядывая в мутное окно. — Я мигом. Он исчез в тёмной, пыльной пасти магазина, прежде чем Гоуст успел задать ещё какие-либо вопросы. Пока он ждал, облака начали таять и редеть, водянистые лучи света пробивались сквозь них. Гоуст выскочил из-под навеса, оглядываясь назад, на холм, на котором лежала деревня, теперь окутанная чуть более светлым оттенком серого. Было странно нереально находиться здесь, в месте, где вырос Джонни, — он чувствовал какой-то диссонанс с логикой этого. Пытаясь представить себе более молодую версию Джонни, бродящую по тем же наклонным улицам в юности, по которым они оба сейчас брели под дождём, он обнаружил, что не может. Он не мог представить себе человека, которого знал, живущим здесь. Джонни был слишком живым для такого места. Может быть, раньше он был другим. Должно быть, так оно и было. Эта мысль заставила что-то в груди Гоуста сжаться. Может быть, он и сам был другим когда-то. Он должен был быть. Мысль об этом заставила что-то сжаться в груди Гоуста. Джонни появился через несколько минут, слегка кивнув Гоусту, когда присоединился к нему сбоку. — А, всё по-прежнему, — задумчиво произнёс он. — Ничто в этом городе не меняется. Говоря это, он запрокинул голову к вывеске магазина, на мгновение задержавшись. Затем добавил: — Раньше я ходил сюда с моим отцом. Тон его голоса, мягкий и прозрачный, проскользнул по позвоночнику Гоуста. — Он любил поохотиться, — продолжал Джонни, глаза его были далеко. — И меня таскал с собой, когда я был ещё мальцом. Боже, у меня до сих пор есть нож, который он мне дал, представляешь? В словах, которые он произносил, была плёнка напряжения, знакомый вид натянутости, окольцовывающий слова — такой, который вызвал бы смертельную отдачу, если бы его подтолкнули слишком далеко. Гоуст не стал отвечать. Он слишком хорошо знал этот тон и его значение. Было почти странно слышать, как он отражается от него, вместо того чтобы слетать с его собственных губ. — Ну что ж. — Соуп снова подчинил свой голос. — Полагаю, это было неплохо, я думаю. Я был очень хорошим стрелком, но теперь это стало неинтересно. — Образец грации и скромности, вот ты кто. Соуп хмыкнул, перекладывая один из пакетов с покупками на бедро, чтобы размять напряжение в плече. — А ты сам когда-нибудь охотился? Охотился ли он? Гоуст вспомнил ощущение ножа, вложенного в его ладонь, снова и снова, как каждый раз рукоять ощущалась большей угрозой, чем лезвие. «Давай, сынок». Он всё ещё слышал это в своей голове, тот голос, который рос у него внутри, как плесень, которую он никогда не мог соскрести. «Делай быстро, давай. Ты же не боишься этого, а?» Он задавался вопросом, где заканчивалось определение охоты. Где размывалась грань между добычей и жертвой. Считалось ли это убийством, если добычу толкали на клинок? Или это была просто обнаженная трусость, бездействие чего-то слишком слабого, чтобы дать отпор? Он подумал о силе, которую мог вложить в один из своих собственных клинков, отбросив все остатки той же слабости — или, по крайней мере, похоронив их подальше от света дня. Забавно, как мозг всё разграничивает. — Нет, — сказал он. Соуп пожал плечами, признавая явное прекращение этой линии общения. — Ладно. Давай доставим эти призы домой, а?

***

Гвен была во дворе, когда они вернулись, сражаясь с большим куском ограды под каждой рукой. Заметив их, она отказалась от борьбы и помахала им. — Как раз вовремя, парни. Поможете? Когда она подняла глаза на них, Гоуст заметил усталость, оставившую тёмные круги под её глазами. Джонни хлопнул Гоуста по руке и хитро ухмыльнулся. — Давай, тяжеловоз. Я занесу продукты. Он умчался прочь, не дав Гоусту возможности поспорить. Гвен покачала головой, глядя ему вслед. — Этот мальчишка. Понятия не имею, как ты держишь его в узде. Она протянула Гоусту часть ограды, крепко зажав другую часть под обеими руками, и направилась по утоптанной грязью тропинке за коттеджами. В её бесхитростном отношении было что-то освежающее — Гоуст мог понять, почему они с Джонни оставались близки. Казалось, Джонни всегда нуждался в ком-то, к кому можно привязаться, чтобы не улететь в стратосферу. И, более того, чтобы не дать ему быть сбитым, сгорая по пути обратно на Землю. Ржавые петли завизжали, когда Гвен распахнула ворота, жестом приглашая Гоуста войти в сарай. При дневном свете он казался другим, меньше и менее потусторонним. Гоуст бросил взгляд на загоны, выискивая ягнёнка, которого видел прошлой ночью. Позади него Гвен рылась в ящике с инструментами, который опасно балансировал на стопке тюков сена. — Много поспал после вчерашнего? — спросила она. Гоуст пожал плечами, жест, который она, казалось, приняла. — Если ищешь нашу маленькую подружку, она в одном из стойл снаружи. Мы переводим ягнят с их мамами из большого загона, чтобы дать им пространство. Тупо кивнув, Гоуст бросил свою часть ограды. — Для чего это? Гвен оглянулась через плечо. — Делаем больше одиночных загонов. Эти старые стойла скоро заполнятся, вот увидишь. Твой мирный отдых не останется мирным надолго, как только ягнята начнут приходить по-настоящему. — Мм. Это был разговор, который был вне компетенции Гоуста, и он барахтался. К счастью, именно в этот момент от входа в сарай раздался голос Джонни. — Веселитесь без меня? Гвен бросила на Джонни быстрый взгляд от своего ящика с инструментами. — А вот и ты, Джон. Деревня в порядке? — Ах, ты же знаешь, как это бывает, — вздохнул Джонни, вставая рядом с Гоустом. Сразу же Гоуст почувствовал, как напряжение в его плечах начинает ослабевать, его чувства снова заземляются. Тихо, на ухо Гоусту, Джонни спросил: — Всё нормально? Низкое гудение его голоса отозвалось в Гоусте. Он кивнул один раз, борясь с отчётливым пощипыванием в груди. В глазах Джонни заплясали искорки. — Эй, Гвинни. Принёс тебе твои игрушки. Он бросил Гвен моток нейлоновой бечёвки и пакет с застёжками-молниями. Она ловко поймала их, ухмылка приподняла уголок её губ, когда она повернулась к ним лицом. — Ты звезда, Джонни-бой. Сунув предметы в нагрудный карман комбинезона, Гвен кивнула в сторону двери хлева. — Давайте навестим нашу малышку, а? Овцу с ягнёнком отвели в самое дальнее стойло от коттеджей. На дверях стойла перед ними красовалась большая, нарисованная краской единица, резкая красная линия разделяла дерево пополам. У основания цифры было пятно, там, где банка держалась слишком близко к дереву, и тонкий след красной краски стёк между досками и засох, как кровавое пятно. Каждая из дверей была подобным образом забрызгана, придавая им несколько зловещий вид. Каждая из них помечена цифрами, а не именами. Всё это казалось слишком знакомым. — Заходи, — сказала Гвен, немного напугав Гоуста. Она отперла дверь, разделив единицу пополам, затем отступила назад, выжидающе. Мгновение они втроём смотрели друг на друга, не говоря ни слова, пока Гоуст медлил. Наконец, под тёплым взглядом Джонни, у него не осталось выбора, кроме как нырнуть в ветхое здание. Запах был совсем не таким, как ожидал Гоуст. Он был более едким, чем накануне вечером, сочетание запахов скота и чего-то кислого, от чего немного заболел желудок. Позади него Соуп издал комическое бульканье. — Боже. Думаю, я останусь здесь. Гоуст поймал его взгляд, склонив голову через плечо. — О, не будь тряпкой, солдат. Гвен усмехнулась, глядя на них обоих. Затем, приподняв брови, добавила: — Твоя маска могла бы пригодиться, Саймон, с такой-то вонью внутри. Но знаешь, ты можешь снять её, если хочешь. Я не слишком помешана на здоровье, честно. Это была легкомысленная острота. Объективно Гоуст мог это признать. Но это не помешало мгновенной панике, пронзившей его, заморозить его на месте. Он не отрывал глаз от дальней стены стойла перед собой, не желая поворачиваться, чтобы встретить взгляды, которые чувствовал на своей спине. Джонни заговорил первым, голос его был холоден и тих. — Гвин. На абайр. Паника внутри Гоуста растаяла, стекая по внутренней стороне его рёбер и оседая в животе совершенно новой эмоцией. Стыдом. Языковой сдвиг Джонни едва ли отразился в его сознании. Вместо этого Гоуст был поглощён целью, стоящей за его словами. Произнесённое с неподдельной настойчивостью, значение которой ускользало от него, но каждый слог был произнесён для него, о нём. Насколько слабым и прозрачным он стал на самом деле, что позволил Джонни так честно говорить за него? И насколько жалок он был, что находил в этом утешение? Наступила напряжённая пауза. Гоуст изучал бугристую оштукатуренную поверхность стены, сосредоточившись на её деталях, желая, чтобы статический шум в его голове прояснился. Ему хотелось иметь слова, чтобы объяснить себя, дать веское обоснование своей непостоянной зависимости от своей жалкой маскировки. Ему хотелось сказать им — и себе, — почему она так много значит для него иногда, почему в следующий момент она ничего не значит. Ему хотелось посмотреть Джонни в глаза и сказать: «Я в порядке таким, какой я есть». Но он не мог. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Потому что для этого ему пришлось бы объяснить, почему маска значит для него всё, кроме тех случаев, когда Джонни находится по другую её сторону. Поэтому он отвёл взгляд, чувствуя, как его желудок проваливается в пол. Гвен издала неловкое покашливание. — Извини. Глупые шутки. Джонни резко вдохнул, стресс дребезжал на краях звука. Шум этого толчка привёл что-то внутри Гоуста в действие, и он насильно затащил свой разум обратно в своё тело. — Слышал и похуже от Джонни, — проворчал он. Оливковая ветвь. Безмолвное послание Джонни. «Я стараюсь. Ты заставляешь меня хотеть стараться». Смешок пролился в тесное пространство стойла, окольцованный облегчением, и, помедлив мгновение, Джонни присоединился к нему. Он улыбнулся Гоусту, мягко, понимающе и слишком, слишком добро. Они оба наклонились, полусогнувшись над овцой, лежащей, свернувшись клубочком, в грязной соломе. — Где она? — прошептал Соуп, его голос мягко звучал в ухе Гоуста. Трудно было сказать, где кончалось одно животное и начиналось другое, но тщательно, пристально всматриваясь, Гоуст заметил маленького ягнёнка. Она свернулась клубочком в изгибе шеи матери, сонная мордочка уткнулась в тепло овечьей шерсти. При виде её в груди Гоуста упала тяжесть, плотная, холодная и неподвижная. Она была мучительно тяжёлой, лишая его лёгкие воздуха. Гоуст отвернулся, молниеносно, словно обжёгся. Что же так больно было ему видеть? Он чувствовал себя снова ребёнком, давно умершим призраком собственной невинности, впервые столкнувшимся с самым трудным вопросом, на который когда-либо придётся ответить. Где болит? Почему? Тогда он был не в состоянии справиться с этим вопросом. Сейчас он чувствовал себя ещё более потерянным в поисках ответа. Он сделал дрожащий вдох. Слева от него пошевелился Джонни. Гоуст чувствовал пытливый взгляд, который тот бросал на его лицо. — Ты можешь дотронуться до неё, — прошептал Джонни. — Всё нормально. Гоуст на мгновение зажмурился, застыв в своей полусогнутой позе рядом со спящей овцой, чувствуя острый укол ледяной тяжести, распространяющейся в его желудке. Затем, приоткрыв глаза, дрожащей рукой он погладил ягнёнка по мордочке. Что-то внутри него начало оттаивать.