let these hills absolve me

В ту ночь, когда Гоуст погрузился в сон, в его сознании разверзлась бескрайняя пустота. Он стоял на краю отвесной скалы. Туманный серо-голубой горизонт простирался на мили вперед, не нарушаемый ни единым очертанием ландшафта. Под ногами дрожал неровный край скалистой поверхности, и Гоуст чувствовал, как опасно смещается вес с каждым вдохом. Он намеренно не смотрел вниз. Он либо умирал, либо уже был мертв. Бесконечное пространство превратилось в звуковой вакуум. Тишина давила на уши, нарастало давление в глазницах, а под ложечкой скручивалось головокружительное ощущение пустоты. Он по-прежнему не смотрел вниз. — Тебе не о чем беспокоиться, — внезапно раздался совсем рядом голос Джонни. Гоуст вздрогнул от неожиданной близости. Джонни сидел рядом, свесив ноги с обрыва. Он откинулся назад с умиротворенным вздохом, сложив руки на коленях. — Это не причинит боли, — произнес он. Гоуст пристально посмотрел на него: — Что именно? — Всё это. — Я не боюсь боли. Джонни пожал плечами: — Тогда чего ты вообще боишься? — Это... — Гоуст замялся, тщательно подбирая слова. — Боль — это всё, что я знаю. Он опустил взгляд. Он уже догадался, что увидит, но распухший труп у подножия обрыва все равно заставил его желудок сжаться. Он сглотнул, борясь с ледяным ужасом. — Я не могу, Джонни. Я не могу спуститься туда. — Можешь. Я доверяю тебе. Саймон перевел на Джонни взгляд. — Почему? Джонни пожал плечами, предрешая его судьбу одним движением. — Потому что это ты. Потому что это ты. Потому что это ты. Он рухнул вперёд в никуда. Слова всё ещё отчётливо звенели в его голове, когда Гоуст ударился о землю и очнулся с физическим толчком. Они петляли и кружились вокруг его мыслей, крепко завязываясь вокруг тех старых, запутанных страхов, что существовали внутри него. Это была насмешка. Он мог распознать узор, который образовывало каждое слово, когда их связывали вместе — он мог проследить свой голос вокруг слогов, почувствовать, как они смешиваются друг с другом, услышать отсутствие диссонанса за ними. Но они не имели никакого смысла. Гоуст слишком быстро вскочил с кровати, ноги запутались в неровных половицах, он нетвёрдо выпрямился. Его дыхание было громким и быстрым в беззвучной темноте. Он стоял там неподвижно, казалось, часами, позволяя эху в своей голове утихнуть. Он почти чувствовал, как пульсируют его мозги, слышал, как они заикаются и останавливаются с периодическим, тонким треском остывающего двигателя. Снаружи небо было чернильно-чёрным. Ни один луч света не просачивался сквозь тонкие кружевные занавески — ночь всё ещё была глубокой и бесконечной, до рассвета оставались часы. Но даже несмотря на это, изо всех сил стараясь не думать, Гоуст натянул кардиган поверх футболки, избежал скрипучих половиц и снова тихо выскользнул из коттеджа. Он не мог оставаться в своей комнате ни секундой дольше — ему не хватало воздуха в лёгких, открытого пространства, отвлечения. Ему нужен был покой, который сон не мог обеспечить. Ферма становилась знакомой, даже в темноте, и ноги Гоуста быстро вынесли его со двора с отточенной скрытностью. Ничто не двигалось вокруг него, затишье сна покрывало полуночный воздух бальзамической неподвижностью. Пейзаж был едва различим в ночи: горная гряда казалась не более чем громадной тёмной тенью, безмолвным, скрытым наблюдателем. Камни усеивали укатанную грунтовую тропинку. Гоуст чувствовал их под ногами, маленькие острые формы, впивавшиеся в ступни сквозь подошвы ботинок, когда он шёл. Он остановился, не дойдя до сарая, его кости внезапно, бессознательно заскрипели. Гоуст застыл. Самосознание впилось зубами ему в горло, когда он повернулся и оказался лицом к лицу с большой красной цифрой один, тем ярким мазком краски, которым была помечена дверь стойла, перед которым он стоял. Какого чёрта он здесь делает? Сглотнув эту мысль, трясущимися руками он потянулся и отодвинул верхнюю часть двери стойла. Она распахнулась наружу с дрожащим стоном, почти слишком громким, и он поймал её край, прежде чем она смогла удариться о каменную стену. Чувствуя себя одновременно неловко и решительно, Гоуст наклонился вперёд и заглянул в стойло. Овца и её ягнёнок спали в постели из мягкой соломы, всё такие же, как и в ту первую ночь, когда он их увидел. Луна пронзила землю лучом света, ловя край их переплетённых тел в резком, залитом синевой фокусе. Они были целым миром, заключённым в капсулу. Для них ничего не существовало, кроме друг друга. Гоуст стоял и смотрел на них долгое время, чувствуя, как его дыхание сбивается, а затем выравнивается. Через несколько минут его рассудок взял верх, и он снова задвинул дверь стойла, оставив животных в покое. Однако что-то всё ещё удерживало его там, приковывало к земле, привязывало к этим острым камням. Приняв безосновательное решение, он опустился на землю, повернулся и сел так, что спиной прижался к двери стойла, и тяжело выдохнул. Когда он запрокинул голову, то увидел звёзды, яркие точки, мерцающие с высоты над тёмными холмами.

***

Время было коварной сволочью. Раньше каждое мгновение, казалось, тянулось целую вечность, цепляясь за него репьем. Но теперь, к его удивлению, четыре дня проскочили совершенно незамеченными, прежде чем разум Гоуста снова успел обрести почву под ногами. Не желая ждать его, жизнь вырвалась из каждого угла фермы со всей своей силой и бесстыдством, от ежедневно рождающихся ягнят до ростков борщевика, с яростной настырностью пробивающих себе путь между камней. Каждое новое существование вырывало ещё один кусок железного фасада Гоуста — его реальность размывалась, оставляя его самого в дымке эмоций и изнеможения, которую он не имел возможности расшифровать. Не помогало и то, что его бессонница оказалась не единичным случаем, а новой нормой. У Гоуста и в лучшие времена были проблемы со сном. Теперь он вообще не спал. Вместо этого он повторял свой ночной ритуал, прижавшись спиной к той забрызганной красным двери стойла, запрокинув голову, чтобы нанести на карту звёзды, вдыхая ночной бриз словно впервые. Усталость, всепоглощающая, пронизывающая до мозга костей, тошнотворно свернулась в его желудке, когда Гоуст прислонился к открытым воротам сарая. Чешуйки ржавой краски кусали его предплечья, когда он опирался на них, каждая из них щипала ровно настолько, чтобы пробиться сквозь туман в голове. В сарае, где всё ещё работали Гвен и Джонни, было слишком много шума. Какофония человеческих и животных звуков, смешиваясь в воздухе, обрушивалась на его расплавленный разум. Гоуст закрыл глаза, втянул воздух сквозь зубы, сосредоточился на точках соприкосновения между ним и прохладным металлом ворот. Ему просто нужна была минутка для себя. Ему нужна была ночь сна, не отравленного его предательским разумом, воспоминаниями, которые оседали в его животе, как камни, брошенные в море. Ему нужно было уметь закрывать глаза и видеть только темноту. Ему нужно было прожить полный день и ни разу не подумать о Джонни. Ворота внезапно застонали, неся слишком большой вес, пронзительный звук металла о металл. Гоуст приоткрыл глаз. Джонни прислонился спиной к воротам, зацепившись руками за ограждение. Список психических потребностей Гоуста скомкался. Два удара из четырёх одним махом. Так было с Соупом — он врывался в сознание Гоуста разом, затмевая собой всё остальное. — Перерыв? — спросил Джонни, изучая его лицо сбоку. — Ты выглядишь измотанным. Гоуст проигнорировал ощущение ползущего к затылку взгляда. — Нет, всё в порядке. Раздался ещё один зловещий возглас от ограждения, когда Джонни повернулся к нему лицом, отцепив одну руку и перенеся вес на другую. Он бросил на него взгляд. — Ты на самом деле не так уж хорошо умеешь врать. «Если бы ты только знал», — возразил голос внутри него. Вслух Гоуст сказал: — Какая разница? Металл взвизгнул под Джонни, когда тот пожимал плечами. — Хороший вопрос. Но ты всё ещё выглядишь как дерьмо. — Осторожнее. Я бы оштрафовал тебя за это, сержант. Смех Джонни был лаем, вырванным из горла. — Я думал, ты сказал, что здесь главный я? Гоуст не смог бы точно определить, когда атмосфера между ними изменилась, но в какой-то момент это произошло, и теперь в воздухе вокруг них была тяжесть, которая принялась разогревать его кожу, проникая в вены. Гоуст с большей силой, чем нужно, оттолкнулся от ворот, пытаясь избавиться от этого чувства, проводя рукой по волосам. — Ладно, ты победил. Пойдём. Из сарая до них донёсся голос Гвен: — Вы, ребята, идёте в дом? Не могли бы вы принести мне из сарая йод, пока не ушли? Джонни показал ей поднятый вверх большой палец и зашагал в ногу с Гоустом, весело направляя его прочь от грунтовой тропинки к сараю, который, покосившись, прислонялся к боковой стороне амбара. В шаге Джонни было что-то электрическое, энергия, похожая на ту, которую он излучал прямо перед миссиями. Гоуст наблюдал за его живыми шагами, обуздывая странное, болезненное тепло внутри себя. Мох покрывал сарай изнутри и снаружи, источая влажный, тёплый запах, похожий на запах самого амбара. Разросшаяся зелень приглушала звуки, когда они входили. Она создавала причудливую естественную безэховую камеру, и каждый небольшой звук воздействовал на барабанные перепонки Гоуста слишком... почти комфортно. Пространство было маленьким. До удушения тесным, ещё более переполненным от присутствия их двоих. Гоуст первым дошёл до задней стены и вгляделся в ряды полок, прикреплённых к ней. Они были забиты инструментами, бутылками с химикатами, тряпками, перчатками, всем, что Гоуст когда-либо видел в связи с работой на улице. Удивительно, как Гвен вообще что-то находила в этом беспорядке — казалось, в расположении предметов не было никакой системы, они были свалены как попало, где только было место. Тем не менее, он добросовестно осмотрел каждую полку в поисках йода. Секунды тикали, время снова замедлялось, расшатывая его разум. В конце концов, он признал поражение, запрокинув голову, чтобы встретиться взглядом с Джонни. — Вот, — сказал Джонни, глядя мимо него. Он потянулся вокруг бока Гоуста, дотягиваясь до самой верхней полки и снимая с неё немаркированную пластиковую бутылку. — Нашёл. Теперь они были в личном пространстве друг друга, столкнувшись взглядами. Джонни казался совершенно спокойным, одной рукой сжимая бутылку антисептика, пальцами легонько постукивая по крышке, улыбка грозила уголкам его рта. Его взгляд метнулся вниз, на руки, а затем снова поднялся, встречая взгляд. Гоуст почувствовал, как это раскалённое чувство вспыхнуло в его крови. Он подумал о трёх неизменных словах Джонни. Он подумал обо всём, а потом ни о чём. — Джонни. Отойди. Джонни не послушался. Его улыбка прорвалась наружу, превратившись в неопределённую форму, окрашенную чем-то вроде удивления. Жар. Низкий, клокочущий жар. Гоуст задыхался. — Ты что, играешь со мной? Отойди, сержант. — Саймон. Это слово остановило его как вкопанного, лёгкие опустели от этого звука. Он никогда раньше не слышал, чтобы Джонни произносил его имя с такой твёрдой целеустремлённостью. Гоуст почувствовал, как его рот двигается, но слов не последовало, поэтому он просто уставился на Соупа. Выражение, которое тот носил, было для Гоуста совершенно потерянным — оно было нечитаемым настолько, что заставляло его нервничать. Внутри громыхало сердце. — Никаких званий, а? — сказал Джонни, указывая на пространство вокруг них. — Здесь никого нет. Он решил, что если будет молчать, какая-то часть этого непостижимого сценария может проясниться сама собой. Джонни пристально посмотрел на него с почти физически ощутимой интенсивностью. — Я давно хотел спросить, — пробормотал он. Даже его голос звучал странно, тихо, но твёрдо, заполняя все пробелы в мозгу Гоуста опасным предвкушением. Гоуст заговорил в ответ с предательской хриплостью: — Спросить меня о чём? — Гвен может называть тебя Саймоном. — Джонни сделал шаг ближе. — А как насчёт меня? Между ними катастрофически не хватало места. Гоуст чувствовал, как начинает таять, как края размываются в тепле разделяемого ими воздуха. — Не думаешь, что это несправедливо? Ещё один шаг. Его диафрагма была слишком тесной для груди, судорожно сжимаясь между каждым вдохом. Единственная мысль, которую мог породить его разум, была предостерегающим криком, сидящим в каждом вдохе. Опасность. Он попытался выровнять голос, когда заговорил: — Я не твой грёбаный смотритель, Джонни. Делай что хочешь. Если бы только Джонни перестал смотреть на него, смотреть в него с таким сложным выражением лица, в равной степени благоговейным и скорбным, как будто уже мысленно прикидывал размеры надгробия. Чувствуй Гоуст себя немного более твёрдым, может быть, он смог бы собрать разбитые осколки своего достоинства и снова придать им функциональную форму. Может быть, он смог бы избавиться от того нового, ужасного, бесконечного страха, который пробегал по нему рябью всякий раз, когда они слишком сильно сближались. — Саймон, — пробормотал Джонни. — Саймон, Саймон. Это слово никогда ещё не звучало так мало похожим на то, что принадлежало Гоусту. Джонни сделал последний шаг вперёд. Теперь их груди почти соприкасались, оба дышали одним воздухом. Связанные без прикосновений, они были словно намагничены, и осознание этого затапливало — как они притягивались друг к другу с каждым вдохом, а затем безнадёжно разрывались на выдохе. Изучающий взгляд, голубые глаза, блуждающие по нему. Гоуст наблюдал, как Джонни медленно наклонил голову набок, завороженный тем, как мягкая ширь его горла сгибалась от этого движения. «Не делай этого, — предупредил разум Гоуста. — Я разорву тебя на части». Джонни глубоко вдохнул, губы приоткрылись. И Гоуст подумал о том, каково это — сдаться. Слабость бурлила в его животе. Джонни был так близко, он смотрел на него так, почти как будто он знал... — Мне нравится, — прошептал Джонни. — Мне нравится твоё имя. Его голос хрипел в горле, на волосок от срыва. — По крайней мере, одному из нас нравится. Последовала долгая пауза. Джонни сделал ещё один тяжёлый вдох. — Саймон... То же самое слово, но на этот раз другой звук, как будто Джонни приставил к нему вопрос. Конец предложения потерялся, когда внезапно между ними на пол с грохотом упал йод. Крышка осталась в руке Джонни, контейнер отвалился и перевернулся на земле. Напряжение в воздухе нарушилось. — Чёрт, — сказал Джонни, бросившись поднимать его. Гоуст просто смотрел, как красно-коричневая жидкость разливается между щелями в половицах. Он чувствовал, как она впитывается в мох, растворяется в земле, и думал обо всех ранах, которые могли бы быть исцелены этой бутылкой, о том, сколько инфекций можно было бы предотвратить. Он думал о шрамах, покрывающих его руки, лицо, всё его существо. Он думал о руках Джонни, сжимающих его окровавленное лицо, о той царапине от пули, на которую он больше не мог заставить себя смотреть. Когда Джонни поднял бутылку, она уже была пуста.

***

Вечер принёс с собой чувство спокойствия и сильный ливень. Освобождённые от своих обязанностей на ферме, Гоуст и Соуп расположились в тесной гостиной, развалившись по разные концы дивана, растворяясь в густой тишине, наполненной их отказом признать прошедший день. Обмакнув остатки печенья в свою чашку, Джонни наблюдал за Гоустом, пока тот читал, свернувшись калачиком в своём углу дивана. Гоуст скорее чувствовал на себе этот взгляд, чем видел его, этот снайперский взгляд, к ощущению которого он был приучен, это покалывание на затылке, от которого он бессознательно напрягался. — Ты же знаешь, что я тебя слышу. Гоуст бросил озадаченный взгляд поверх книги. — Что, я слишком громко читаю для тебя? Гоуст ожидал от Джонни смеха в ответ на эту остроту. Вместо этого Джонни просто крепче сжал свою кружку, хмуря брови. — Я имел в виду, по ночам. Этого было достаточно, чтобы он захлопнул книгу и ровно сел на диване. — Что? Джонни сжал кружку на коленях. — Неужели ты правда думаешь, что я не знаю, что ты не спишь? Вообще-то он и правда так думал. Гоуст посмотрел в ответ, взгляд метнулся по напряжённым чертам лица Соупа, мысли закружились вихрем. Джонни провёл большим пальцем по ручке кружки, твёрдо устремив на неё взгляд, продолжая: — Я слышу, как ты уходишь. Просто... да. Я знаю, каково это. — Он задумался на мгновение. Потом внезапно выпрямился. — Завтра... встань пораньше, хорошо? Гоуст настороженно посмотрел на него. — Зачем? Джонни подался вперёд, на губах тонкая улыбка. — Помнишь, что я обещал? Обещания в жизни Гоуста можно было пересчитать по пальцам. Напрягая мозг, он озадаченно взглянул на Джонни. Тот улыбнулся искренне и ярко. — Я покажу тебе горы.

***

Солнце пробилось сквозь голубоватую дымку рассвета, как раз когда они достигли первого хребта Бидин-нам-Биана. Гора была острозубой пастью, пики вздымались и обрушивались в асинхронном ритме, отвесные скалы прорезали угловатые линии на нависающей вершине. Они поднимались быстро, строгая подготовка направляла каждый осторожно поставленный шаг среди рыхлых камней тропы. Гоуст чувствовал жжение в лёгких, пока карабкался, в равной мере от изнеможения и тревоги. На полпути к вершине они остановились передохнуть, в нескольких часах от пика. Джонни тяжело плюхнулся рядом с Гоустом, вытянув ноги перед собой с довольным вздохом. Его колено стукнулось о колено Гоуста, став центром внимания последнего. — Неплохой вид, а? — выдохнул Джонни, улыбаясь своей извечной чёртовой улыбкой, и сердце Гоуста оторвалось от лёгких. Гоуст посмотрел на него, потом на пейзаж, и почувствовал, как его сердце разбухает от тоски. Само наличие этой концепции в сознании уже было для него слишком: тяжесть того ужасного желания, которое он испытывал. Он не знал, как справиться с этим, с этим новообретённым эгоизмом. Он не был создан для этого. Единственное, чего он когда-либо по-настоящему жаждал — тихо исчезнуть. Раньше это казалось слишком многим, чтобы просить: умереть, когда никто не смотрит. Желательно в солнечный день. Но теперь его избаловали, как пса с удалёнными клыками, смирившегося есть с ладони, и мелкие уступки, на которых он строил свою жизнь, казались тривиальными по сравнению с этим. Рука Соупа, задевающая его. Кожа к коже. Каждый секрет, которым они делились, раскрывшийся и разлившийся по тому красному кухонному столу. Лёгкая привычность этих холмов, пугающая скорость, с которой все эти чувства нашли трещины в его фасаде. Это была невозможная роскошь, всё это. Роскошь, которую ему никогда не следовало позволять себе понять, а теперь он жаждал её по-идиотски, лихорадочно, ненавидя себя всё сильнее с каждым порывом. Он понятия не имел, кем он становится перед лицом этого. Они молчали какое-то время, оба глядя на долины и хребты, раскинувшиеся вокруг них. Джонни праздно вычерчивал фигуру на колене, куда положил руку, маленькими круговыми движениями, которые Гоуст почти чувствовал на собственной коже. — Ты помнишь, — начал он, всё ещё глядя на окружающую местность, — я говорил тебе, что Гвен водила меня сюда в прошлый раз, когда я приезжал? — Да, — ответил Гоуст, наблюдая за ним. — Тот же визит, когда я... — Когда ты слетел с катушек в овчарне? Джонни хмыкнул. — Ага, тот самый. Я был таким ебаным кавардаком. Было что-то, чего он не договаривал. Гоуст чувствовал, как его предложения тянутся вниз под тяжестью этого, каждое из них обрывается чуть раньше, чем намеревалось. После очередной паузы Джонни нашёл слова. — Знаешь, я ведь чуть не ушёл из армии. Казалось, произнести это предложение вслух причиняло ему настоящую боль. Тем не менее он продолжил: — Тогда... Я был так чертовски потерян, Саймон. Я чувствовал себя таким неуместным дома и никак не мог найти себя на службе... ввязывался в драки, получал за это выговоры, всё такое. Я вернулся с первого тура, еле держась... В общем, я был здесь, смотрел на эти холмы, и всё, о чём мог думать — это о том, как просто всё здесь. Как стабильно. Ничто никогда не бывает неправильным, потому что всё всегда было именно там, где ему и положено быть. Я хотел этого. Места, которое никогда не менялось бы и меня тоже не меняло. — Так почему же ты не ушёл? Это был прямой вопрос, но не было смысла смягчать его — они оба обменялись слишком большой честностью за последние несколько недель, чтобы беспокоиться об этом. Джонни посмотрел на него по-настоящему. — Потому что ты был прав. В конце концов я нашёл своё место. — Он опустил голову, отводя взгляд, и добавил: — Теперь и представить не могу, чтобы быть где-то ещё. Что-то в сознании Гоуста сдвинулось, встало на место. Это было похоже на щелчок выключателя, приводящего в движение нечто, что он считал неподвижным. Он скорее почувствовал реакцию своего тела на это, чем понял смысл мысли, прохладное покалывание, которое началось в груди и распространилось наружу, пронзая до самых кончиков пальцев.

***

Это чувство внутри него продержалось всю дорогу до вершины. Они поднимались дольше, чем нужно было — казалось, оба понимали, что что-то закончится, как только они перевалят через последний хребет. И всё же они карабкались, а когда достигли вершины, встали плечом к плечу, дыша в тихом ликовании. Шотландия раскинулась под ними, широкая и прекрасная, словно принадлежала им и только им, двум королям на самом высоком пике. Гоуст никогда раньше не чувствовал всей глубины собственной тоски, но теперь он клялся, что может дотянуться и коснуться дна той ненасытной ямы внутри себя. На этот раз он заговорил первым. — Не могу поверить, что ты вырос здесь. Не могу поверить, что всё это... твоё. Джонни тихо хмыкнул, согревая теплом своего присутствия правое плечо. — Это никогда особо не ощущалось домом до сих пор. Но он смотрел не на пейзаж. Он смотрел на Гоуста. Прямо в промежутки между ложью, которую Гоуст выталкивал на передний план своего разума, в баррикаду, за которой пряталась его бесхребетная честность. — Саймон? Голос Джонни обвился вокруг краёв его давно умершего имени, вдыхая жизнь в буквы с каждым дыханием. Гоуст не встретил его взгляд — он не мог. Потому что если бы он это сделал, он знал, что нашёл бы больше ответов, чем был способен искать. Его глаза остались прикованы к пейзажу. Он не говорил. — Почему ты пошёл сюда со мной? Долина под ними была так прекрасна, что выбивала воздух из лёгких Гоуста. Он сосредоточился на очертаниях полей, на том, как цвета ландшафта менялись с каждым разграниченным квадратом земли. — Саймон. Почему? Он мог бы прыгнуть в эту долину, найти край обрыва и броситься вперёд в никуда, так же, как во сне сказал ему Джонни. Он бы и сделал это, если бы этот настоящий Джонни его попросил. — Ты знаешь. — Голос Гоуста хрипел, как лезвие о камень. — Ты ведь наверняка знаешь. Потому что как он мог не знать? Как Джонни мог притворяться, что то, что у них есть — нормально, когда промежутки между пустыми словами Гоуста вечно отзывались эхом: «Это ты, это тоже ты, это всегда будешь ты»? Как они могли продолжать не замечать то, что оба знали и чувствовали всякий раз, когда видели друг друга? Как они могли вернуться после этого? Обрыв за ними маячил. Гоуст уже чувствовал его притяжение, это расшатывающее головокружение, знание о неизбежном падении. Он уже чувствовал удар конца, то, как он загремит зубами в черепе и раздробит кости в порошок. — Посмотри на меня. Гоуст посмотрел. Джонни говорил тем же тоном, каким мог бы молиться. Тихо, но резко, отчаянно и почтительно в одном дыхании. — Я знаю. «Только не здесь», — умолял разум Гоуста. — «Я ещё не готов. Мне ещё нужно время, чтобы притворяться». В дали над родным городом Джонни снова шёл дождь, грозовая туча цвета графита угрожала золотому утреннему свету. Облака скоро уйдут, и дождь найдёт их. — Как долго? — спросил Джонни, его голос был тихим. Гоуст снова отвёл взгляд, не чувствуя ничего, кроме предательства собственного слабовольного сердца, того, как оно корчилось внутри рёбер. Его мысли были единственными и оглушительными: «Он знает, он всегда знал, и теперь всё кончено». Несмотря на это, он ответил: — Всегда. Ты же знаешь. Мягкая искренность в ответе Джонни была почти душераздирающей. — Может быть, знаю. Никто из них не сказал того, что хотел. — Мы должны идти, — пробормотал Гоуст. — Дождь идёт. — Ты не собираешься спросить меня? — Я не могу. — Слова, которые он произнёс, теперь были едва громче шёпота. — Я не могу, Джонни. Я не выдержу этого. Улыбка Джонни была пропитана печалью. — Ты знаешь, что бы я ответил. — Это ничего не меняет. Его сердце было чёрной дырой, тёмной, пустой и поглощающей его целиком. Джонни смотрел на него так, словно чувствовал тяжесть её притяжения. Хуже того — он смотрел на него так, будто понимал. — Саймон. Гоуст чуть не отвернулся снова. Он чувствовал беспокойство, агонию — ему нужно было уйти, пока он окончательно не развалился на части. Он тщательно выстраивал всю свою жизнь вокруг этого единственного твёрдого секрета внутри себя, того видения Джонни, которое полностью властвовало над ним, и теперь, произнеся это вслух... он лишился этого. Его основа рухнула в один миг. Скрывать больше было нечего, а быть увиденным, так, как его видел Джонни — уже видел — пугало больше, чем любая жестокость, с которой он когда-либо сталкивался. Кем он был без своих секретов? Его вообще не существовало. — Не позволяй этому быть тем, от чего ты сбегаешь, — слишком мягко сказал Джонни. — Только не тогда... — Он остановился, издал странный звук в горле, почти всхлип. — Только не тогда, когда ты знаешь, что я чувствую то же самое. Гоуст закрыл глаза и почувствовал, как рушится что-то в груди. — Джонни. Ты не можешь. Мы не можем. — Почему? Он не мог заставить себя ответить, не мог даже пошевелиться, даже когда Джонни снова приблизился к нему, и сказал: — Это ничего не меняет. Так всегда и будет, не так ли? Всегда должно было закончиться именно так. Он убегает, Джонни гонится. Интересно, когда они устанут от этого. Правда ворочалась свинцовой тяжестью в его животе. Это никогда не сработает. Никакие красивые пейзажи или дружба не изменят его. Он разорвёт себя на части, если слишком расслабится — и если посмеет мечтать, он разорвёт и Джонни тоже. Но затем руки Джонни, нерешительные, едва ощутимые, переместились на его челюсть. И он сказал невесомым голосом: — Разве это... не может быть нормальным? «Ничто из этого не может, — подумал Гоуст. — Но это больше ничего для меня не значит. Только не с тобой». И он знал, что в глубине души он всегда будет слишком слаб, чтобы отказать себе в этом. Он прильнул к ладони Джонни. — Эй, — прошептал Джонни. И потом он поцеловал его, просто поцеловал и всё. Мир не рухнул. Не было никакого ошеломляющего взрыва, никакой пули в черепе. Под ногами не разверзлась пропасть, чтобы поглотить его целиком. Был лишь мягкий жар рта Джонни на его собственном, запах дыма и вкус кофе, щетина царапала кожу сбоку от губ. Была крепость талии Джонни под его руками, изгиб его позвоночника, острый край рёбер под рубашкой. Сердце Гоуста колотилось в груди как отбойный молоток. Джонни улыбнулся в поцелуй. Саймон Райли прорвался сквозь землю и судорожно ожил. А вместе с этим на него обрушилась реальность, накрыв его волной. Вот он, этот удушающий страх, поднимавшийся в горле как желчь, заставлявший нервы сжиматься от внезапной ледяной неотложности. Он чувствовал, как страх кричал: опасность, ужас, потеря. Всё то, от чего он убегал всю свою жизнь. Вот чего стоило это чувство. Он был прав насчёт слабости. Он не мог этого вынести. Резко и быстро он отстранился. Джонни последовал за его движением лишь на секунду, подавшись вперёд в его пространство и соприкоснувшись с пустым воздухом. Затем, нахмурив брови, открыл глаза. — Саймон...? Гоуст уже уходил, не дослушав конца.