let these hills absolve me

— Ты говоришь по-гэльски. Джонни поднял глаза от шкафчика в коридоре, на полпути стягивая ботинки. — Прости, что? Несколько дней уже пронеслись незаметно, сменяя друг друга, и Гоуст смог немного отдохнуть от событий их первого полноценного дня на ферме. Время шло медленно — липкое, вязкое, покрывающее его мысли. Это было небольшим бальзамом для его обнажённых эмоций, дающим возможность обработать их. Джонни присоединился к нему на кухне в носках и с растрёпанными ветром волосами, свежий после полей. Идеальная картина уязвимости. Он не думал, что когда-либо пройдет достаточно времени, чтобы осмыслить это. Эту тошнотворно сложную сенсацию, что проползала сквозь него всякий раз, когда его разум слишком долго задерживался на Джонни. Это был бурлящий внутри него беспорядок, в равной степени признание и отрицание. Он никогда не поймёт, почему Джонни позволил ему войти в свою жизнь так — в самые глубокие части своего прошлого, в самые интимные моменты настоящего. Он не знал, каких действий от него ждут; сомневался, что Джонни ожидал того, что он в итоге делал — пытаясь навсегда выжечь каждый образ в своём уме, используя каждое новое воспоминание, чтобы вытолкнуть более старое, тёмное на задворки своего сознания. До Прайса и его милосердной красной ленты, последний психологический тест, которому он подвергался, содержал слова «навязчивая тенденция» трижды в такое же количество абзацев. Наверное, лучше было не задумываться о том, что он мог бы сказать сейчас. Соуп, сидящий рядом, зевнул, пытаясь расслабить напряжённую шею. Гоуст наблюдал за ним, чувствуя, как учащается его сердцебиение, и этот ритм отдается на зубах. — Ты говоришь по-гэльски с Гвен. Смех Джонни отозвался эхом изнутри открытого шкафа, когда он начал перебирать их провизию. — Едва ли. — Я слышал. — Ах... ну конечно, я могу сказать пару слов, ничего особенного. — Джонни вытащил беспорядочную охапку предметов из шкафа, затем выпрямился со стариковским стоном. — А что? Боишься, что мы сплетничаем о тебе? Гоуст пожал плечами. — Не-а. Затем, после минуты размышлений, он добавил: — Мне... нравится. Звучит приятно. Он надеялся, что слова звучали более твёрдо, произнесённые вслух, чем то, как они ощущались у него во рту — мягкими и хрупкими. Правда приходила к нему так медленно, что почти ощущалась как угроза. Губы Джонни дрогнули в нерешительной улыбке. Если бы Гоуст был чуть более не в себе, он мог бы поверить, что кончики его ушей стали слегка розовыми. — Хогвош, — тихо произнёс Соуп. Его ухмылка была ослепительно широкой. Ради неё стоило рискнуть неустойчивостью правды. Затем он обратил внимание на содержимое шкафа, которое Джонни выложил на кухонный стол. Измятый полупустой пакет с сахаром, коробка с маслом, недавно приобретённая мука... Хмурость стянула его брови вместе. — Что ты делаешь? — Что мы делаем, ты хочешь сказать. — О чём ты, бля, говоришь? Джонни переместился к другому шкафу и достал квадратную металлическую коробку, держа её перед грудью Гоуста с нахальным видом. — Мы делаем песочное печенье. Гоуст чуть не рассмеялся. — Ты, должно быть, шутишь. — Нет. Смертельно серьёзен, лейтенант, — сказал Джонни, закатывая рукава. — Ты говоришь мне, что умеешь печь? Ты меня разыгрываешь. В голове Гоуста всё ещё всплывала последняя попытка Соупа приготовить еду — тогда они вдвоём съёжились вокруг крохотной шестигранной плитки где-то на побережье Хорватии. Джонни изо всех сил сохранял оптимизм, несмотря на то, что дно его ИРП уже изрядно протекало говяжьим строгановым прямо на их единственный источник тепла. — Это будет охуенно, — напряжённо сказал он сквозь смех. — Высшая кухня для тебя, элти. Джонни пожал плечами, та же кривая ухмылка на его лице, что и тогда. — Ну, мой послужной список не сказать чтобы впечатляющий, но эти — не из пластикового пакета. А теперь надевай фартук.

***

Согласившись на всё, кроме фартука, Гоуст обнаружил, что с удивительным восхищением наблюдает за тем, как Соуп начинает прорабатывать рецепт. Это было смехотворно, почти как наблюдать за ним на поле. Он уделял полное внимание всему, с привлекательной серьёзностью подходил к каждой задаче, морща брови от сосредоточенности. — Ложка, — приказал он, протягивая целеустремлённую руку к Гоусту. Медсестра, скальпель. Гоуст передал деревянную ложку с грубоватым смешком. — Так точно, сэр. Ложка с грохотом упала на стойку между ними, пальцы Джонни на секунду запоздало сжались. Он издал сдавленный звук, когда его рука потянулась за ней, глаза пробежались по Гоусту. — ...что ты только что сказал? Гоуст скривил губы. — Ничего. Фантастически красный румянец пополз вверх по шее Соупа — на этот раз безо всяких иллюзий. Гоуст наблюдал, как он разгорается, запоминая этот момент — ещё одна деталь, достойная мысленной заметки. Пожимая плечами, несмотря на отчётливый внутренний отклик, он спокойно предложил: — Ты здесь главный, Джонни. Рот Джонни беззвучно шевелился, пока он качал головой. — ...совсем из ума выжил, — удалось пробормотать ему, глаза были твёрдо прикованы к миске для смешивания. — Конечно, — ответил Гоуст, занимая своё место рядом с Джонни у стойки. — Ладно, тогда продолжай. Покажи нам, как это делается.

***

Песочное печенье было хорошим. Комковатым, конечно, немного потрескавшимся, но Гоуст мог простить это. Сахар, который был посыпан сверху, кристаллизовался в духовке, оставляя волну сладости на его языке, стоило впервые надкусить печенье. Вкус его, простой и домашний, врезался в разум. Гоуст надеялся, что он задержится там на часы, что сможет покрыть слова, которые он произносил с тех пор, пропитывая их тем же чувством, что сдвигалось внутри него. — Ты не напиздел, — признал он, глядя на Джонни. — Ага, я же говорил тебе, что мне можно доверять, — ухмыльнулся Соуп. — Это шотландское наследие. Уверен, у меня в ДНК заложено не проебать их. Гоуст прислонился к закрытой дверце духовки, чувствуя за спиной мягкое тепло. Он позволил себе мгновение спокойствия — редкую, но приятную передышку — и с довольством выдохнул. Для него готовка всегда была вынужденной необходимостью — просто выбор между ней и голодом. Он помнил тот размытый период своей жизни, то самое «до», которое никогда не мог полностью отпустить. Время, когда он был ещё слишком мал, чтобы дотянуться до плиты, но всё равно пытался. Делал выбор — единственный, который тогда был ему доступен — в попытке сохранить себя. Себя и… — в живых. Он никогда не задумывался, сколько из его шрамов были ожогами. В конце концов, они все сливались в одно целое. Вывод был прост: готовка прочно закрепилась в его сознании как враждебная, но неизбежная необходимость. Но это… было иначе. Спокойно. Необычно. Это было чем-то, к чему он мог бы привыкнуть.

***

Утро наступило мягко. Гоуст выбрался из дома ещё до того, как Джонни проснулся, поймав момент, когда первые лучи рассвета начали просачиваться сквозь шторы. Комната, которую ему выделили, была простой и маленькой — кровать, комод и, к его несчастью, самые старые и скрипучие половицы, какие он когда-либо встречал. Но он был обучен и назван с определённой целью. Двигаясь бесшумно, с острой точностью он избегал самых предательских досок, скользя по коридору в предрассветную прохладу. Глубокий вдох — воздух свежий, чистый, наполненный жизнью. Без клетки. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким свободным. Таким раскрепощённым. Булыжники во дворе всё ещё были покрыты слоем утренней влаги, а маленькие сорняки, решительно пробивающиеся между ними, легко касались его лодыжек своими покрытыми росой листьями, пока он шёл. Он ступал осторожно, смакуя то, как это ощущение заземляло его, и направился к грунтовой тропинке за коттеджами. Бидин-Нам-Биан, со всеми своими зазубренными пиками, всё ещё был точно там, где он оставил его в своих мыслях, возвышаясь над полем овец, которые медленно начинали просыпаться перед ним. Он наблюдал за ними какое-то время, сосредотачиваясь на лёгкости, с которой овцы двигались, полностью беззаботные, ничем не обременённые. Они были интересными созданиями: в них было что-то старомодное, как будто их глаза содержали глубоко укоренившееся, древнее понимание жизни, которое ни одно другое живое существо не смогло бы повторить. Господи, когда он успел стать таким драматичным... Движение на периферии зрения привлекло его внимание, и Гоуст отвернулся от поля. По тропинке, у дальнего угла сарая, двигалась фигура, целенаправленно и эффективно — Гвен, уже хлопочущая по ферме. Гоуст наблюдал за ней, размышляя. У него возникло половинчатое желание вернуться в коттедж, но любопытство потянуло его вперёд. В этот момент спина Гвен была повёрнута. Одна рука покоилась на бедре, другая поправляла вязаную шапку на её неопрятных светлых кудрях, пока она смотрела, как вода льётся из крана сбоку сарая в грязное пластиковое ведро для корма. Те же лёгкие шаги пронесли Гоуста по грунтовой дорожке, пока он не оказался вровень с ней вдоль стены сарая, зависнув у угла. Гвен тихо насвистывала, пока ждала. Вода шумно лилась, почти заглушая звук, ритмичный белый шум. Как раз когда ведро было готово переполниться, она нагнулась, чтобы вытащить его из-под струи, и подставила на его место другое пустое. Подняв полное ведро обеими руками, она наконец повернулась, выпрямившись, перекатывая плечи, и качнулась вперёд, прямо на линию взгляда Гоуста. Она резко вздрогнула, увидев его, её тело застыло на месте за долю секунды. — Сладчайший страждущий Иисус, — выпалила она, широко раскрыв глаза. Ведро в её руках опасно покачнулось, но, к её чести, она крепко удержала его. — Ебать-копать, Саймон. Гоуст бесстрастно кивнул в сторону её рук, сжатых на ручке ведра. — Нужна помощь с этим? Гвен опустила ведро на землю, протяжно и громко вздохнув. — Я понимаю, почему Джон говорит, что тебя зовут Гоустом. Это было невероятно, парень. Откуда ты взялся? Он пожал плечами. — Да так, мимо проходил. Прерывистый смех сорвался с её губ, пока Гвен приходила в себя. — Ясно. Ну, раз уж ты тут мимо проходил, да, лишняя пара рук мне бы не помешала. Гоуст взял у неё ведро, ощущая, как пластиковая ручка врезается в ладонь. Его вес, наряду с натяжением мышц, был успокаивающим — это притупляло его разум, заставляло сосредоточиться на физическом ощущении момента. Гвен снова перекрыла кран, подняв своё ведро рядом с ним. — Внутрь, в поилки. Они работали вместе в тишине, в своего рода взаимопонимании, совершая несколько рейсов туда-сюда между загонами и краном снаружи. Мысль снова всплыла в голове Гоуста, опасно притягательная. «Я мог бы к этому привыкнуть». Гвен повернулась к нему, когда их следующие вёдра наполнились, нарушая их безмолвное соглашение. — Как давно вы с Джоном дружите? Гоуст моргнул, ошарашенный внезапным вопросом. — Это... мы не... Он остановился. Кем они были, если не друзьями? Их отношения резко изменили траекторию от подчинённого и командира, факт, который становился всё яснее для него с каждым днём, проведённым на ферме, вдали от начальства, дышащего им в затылок каждый день. Собственное... усложнение Гоустом их отношений было неуместным — факт в том, что они разделяли определённый вид доверия, который не должен был выжить в их сфере деятельности. Друзья... — Пару лет, — заключил он. Гвен покачала головой с улыбкой, подняв брови. — Невероятно. Настороженность обвила горло Гоуста. — Что? Она склонила голову набок, непослушный локон выбился из-под её шапки. — Ничего, ничего. Просто... я удивлена вами двумя, вот и всё. Абсолютно не прояснив свою мысль, Гвен сделала движение, чтобы поднять своё ведро, направляясь обратно к сараю, но Гоуст не отошёл с её пути, нависая над ней. — Удивлена нами? Это ещё что, блядь, должно значить? Вода выплеснулась на землю, когда Гвен поставила ведро у своих ног. — Я имею в виду больше его, чем тебя, Саймон. — Она прикусила губу. — Джон не очень-то подпускает людей близко. — Ну, это просто пиздёж. У него больше друзей, чем у всех нас вместе взятых. — Может быть, — рот Гвен сжался в тонкую линию, похожую на бумажный порез. — Не знаю. Всё, что я знаю, это по дому... — У него не было друзей? — О нет, все любили Джона. — Гвен сделала паузу. — Ну, вплоть до... того, как они... Казалось, она хотела продолжить, но останавливала себя, прежде чем слова могли сорваться с её губ. Гоуст наблюдал за ней, его терпение было долгим. — Слушай, Саймон. Я не знаю, как это было там, где ты вырос. Уверена, это тоже было не сахар. Но здесь... маленький городок и всё такое... люди склонны жить в карманах друг у друга. Слово быстро разносится, ничто никогда не остаётся личным и никогда не остаётся правдой. Гвен выключила кран решительным скрипом и полностью повернулась к Гоусту, пока говорила. — А наш Джон… ну… он всё чувствовал глубже, понимаешь? Никогда не был из тех, кто просто берёт и отпускает. Воспоминания о лёгком смехе, неустанных попытках беспечности с руками, перекинутыми через напряжённые плечи, хватали мысли Гоуста. — Это действительно так? Гвен испустила вздох, который, казалось, копился годами. — Ага. Так что Джону нравится быть другом для всех. Он не подаст виду. Но этот парень... он несёт на своих плечах тяжесть всего мира, хотя ты никогда бы не догадался. Если бы он мог нести и чужие проблемы тоже, будь уверен, он бы это делал. Всегда должен был вносить свою лепту. Знаешь, думаю, он один из последних настоящих альтруистов, что у вас остались, а? Гоуст задумался на мгновение. — Недалеко от истины. — Без обид тебе, Саймон. — Без обид. — Всё, что я пытаюсь сказать, это то, что в последний раз, когда он был здесь, у Джона, которого я знала, была привычка вести себя иначе, чем он чувствовал на самом деле. Никогда по-настоящему не подпускал многих людей узнать его, не по-настоящему. И... с тех пор, как он вернулся сюда с тобой, я этого не видела. Он кажется... гораздо больше самим собой. Она вытерла руки о комбинезон. — Воспринимай это как хочешь. На этот раз она не стала ждать, пока Гоуст отойдёт, решительно протиснувшись мимо него. Гоуст остался стоять где стоял, пойманный предполуденным солнцем, чувствуя, как его лёгкие сжимаются внутри него.

***

Они были в гостиной, Гоуст всё ещё обрабатывал недавние слова Гвен, они вдвоём плавали в ленивом тепле послеобеденного времени, когда раздался стук. Через секунды они оба были на ногах, натренированные, ощущая неотложность каждого удара, Джонни вскочил со скрещенных ног, на которых сидел на гобеленовом коврике, Гоуст поднялся с дивана за мгновения. Поймав взгляд друг друга, они оба двинулись одновременно. Толпясь в коридоре, Джонни первым добрался до двери и рывком распахнул её. Гвен стояла перед ними на ступеньке, жестикулируя за спиной. — Ещё одна на подходе, — прохрипела она. — Ей нужна помощь. Гоуст почувствовал, как сердце подскочило к горлу, когда Гвен провела их через ферму и в загон для овец. Она не остановилась, чтобы подождать, просто указала на Джонни, затем на овцу, затем опустилась на колени рядом с ней. Джонни кивнул, опускаясь на колени у головы овцы, беря её голову себе на колени и держа её нежными руками. Почти инстинктивно он провёл большим пальцем вверх-вниз по переносице овцы, успокаивая её. Гоуст стоял между ними, чувствуя себя крайне неуместно. Он не привык к этому — ему нужно было быть функциональным, нужно было быть нужным. Концепция мёртвого груза — это то, чего он пытался избежать всю свою жизнь. Рот Гвен скривился от сосредоточенности, пока она работала, и через некоторое время ёрзанья она взглянула на Гоуста. — Хочешь попробовать? Гоуст медленно кивнул. Присев рядом с ней на корточки, Гоуст почувствовал, как руки Гвен отстранились, сменившись его собственными. — Просто тяни её на себя. Вот так, — мягко сказала она. Его переполняла сложная гамма чувств, которую он не мог постичь. Но... Что-то было не так. Предупреждение гремело в его груди, прежде чем он успел полностью осознать это, его разум зациклился на ощущении под пальцами. Оно было холодным. В прошлый раз оно не было холодным. Почему оно было таким, блядь, холодным? Почему он не мог почувствовать его дыхание? Рука Гоуста скользнула по скользкой, неподвижной поверхности кожи, шерсти и внутренностей, и он ощутил ужасный, тряпичный вес, обмякший в его руках. Ягнёнок был мёртв. Это было ощущение, знакомое ему самым худшим образом. Гнилое, давно умершее тело в его хватке, оно ощущалось так страшно похоже на то, как это было тогда, в той трясине его прошлого, в том ящике... Он встал слишком быстро, шатаясь, и покинул загон без единого слова. Кто-то окликнул его. Он не мог разобрать, кто. Удивительно, что он вовремя нашёл сток. Сорвав с лица маску, Гоуст обогнул дальний угол сарая до крана и согнулся в приступе рвоты, раз, другой. Внезапно оставшись в одиночестве, он больше не мог сдерживать дрожь своего тела. Ужасная, приторная вонь гнилой плоти прилипла к нему, скользкая и свежая в его сознании, и тогда Саймон снова оказался там, всё ещё в ловушке в том душном ящике с той штукой, тем бесчеловечным, рудиментарным предзнаменованием того, чем он должен был стать. Он никогда не выбирался из того гроба. Он никогда больше не мог увидеть свет. Он снова закашлялся, желудок выворачивался наизнанку. Позади него снова послышались голоса, но было уже слишком поздно, чтобы он мог различить их. Мир вокруг него померк, расплываясь в серо-белое ничто, и он закрыл глаза. Каким невежественным он был, думая, что когда-нибудь сможет оставить ту жизнь позади.

***

Резкий скрип крана и толчок тепла вернули его к жизни. Он заморгал на окружающую его ванную комнату. Он двигался. Он помнил ощущение движения ног, кого-то ведущего его, путаницу перекрывающихся голосов. С ещё одной дрожью он уцепился за эти ощущения, пытаясь заземлиться. Вода распространяла тепло по тыльной стороне его ладоней, и он почувствовал, как что-то движется по его коже. — Вернулся к нам? Это был голос Джонни, мягче, чем он когда-либо слышал. Затем, безотносительно, он осознал, что это были и руки Джонни тоже, направляющие его собственные под струю тёплой воды, лёгкие прикосновения, смывающие следы смерти между его пальцев. Прикосновение чужой кожи к его собственной должно было ужаснуть его. Гоуст сделал бы движение, чтобы отстраниться, но обнаружил, что не может заставить себя сдвинуться с места, что-то в этом прикосновении приковывало его к земле. Оно не было похоже на то, что он чувствовал раньше. Это не было тем губчатым, ледяным ощущением, которое задержалось в его сознании. Это были просто руки Соупа, тёплые, твёрдые и живые, огрубевшие мозолями на кончиках пальцев. Гоуст цеплялся за них как за спасительную соломинку, ощущая пульс, что бился под кожей Джонни. — Всё хорошо, Сай, — прошептал Джонни. — Ты в порядке. Гоуст не говорил. Он не мог. Он снова закрыл глаза, сосредотачиваясь на осторожном скольжении прикосновений Джонни по его пальцам. Тишина между ними была плотной и тяжёлой, душащей его мысли. Секунды тянулись, растягиваясь в вечность. Он почувствовал, как руки Джонни оставили его, а затем прохладное отсутствие воды, когда кран снова скрипнул. Затем они вернулись, быстро, как ушли, на этот раз на его плечи. Медленно сильные ладони направили его назад, пока задняя сторона его колен не встретилась с краем ванны, и Гоуст опустился на неё. Гоуст поднял глаза и впервые встретился взглядом с Джонни. Выражение, которое он увидел, было душераздирающим — страх за него, это ноющее беспокойство. Руки Джонни остались на нём. Ещё один шаг за черту, ещё одна пересечённая негласная граница. — Я... э-э... принёс тебе полотенце и одежду, на случай, если захочешь принять душ. Гоуст рассеянно кивнул. — Господи... Мне так чертовски жаль. Что он мог сказать на это? Гоуст не мог заставить себя объяснить. Всё, что он мог — это сидеть там, недвижимо, и молить свой разум оставаться целым достаточно долго, пока Джонни не повернётся спиной. Достаточно долго, чтобы ему не пришлось объяснять своё жалкое желание продолжать, проталкиваться вперёд, игнорировать вопиюще очевидное, несмотря на то, что каждая часть его существа признавала, что он не может. — Это не... — начал Джонни, но его голос оборвался до конца второго слога. — Не надо. — Это всё, что осталось у Гоуста внутри. Он снова закрыл глаза. Дверь тихо щёлкнула, и он остался один.

***

Гоуст запрокинул голову под струи воды в душе, ощущая, как всё ещё теплеющие ручейки ласкают очертания его черт, собираясь в уголках его губ. Долгое время он не двигался. Просто стоял там, под водой. Надеясь, что она снимет верхний слой его кожи вместе с грязью, прилипшей к нему. Желая, чтобы она наполнила его лёгкие, утопила его прямо там, заглушила эхо-камеру его разума. Она не сделала ничего из этого. Просто прочертила тёплыми пальцами по выпуклым рубцам. Он быстро натёр гель для душа в волосы, стараясь не касаться собственной кожи, и выключил кран. Воздух в ванной был тёплым, и влажные вдохи, которые он втягивал в лёгкие, покрывали его изнутри липким слоем неуютности. Запотевшее зеркало размывало его отражение, за что он был бесконечно благодарен — Гоуст не мог сказать, как бы он мог выглядеть со всеми слоями защиты, содранными и смытыми, и не горел желанием это выяснять. В последний раз, когда он смотрел в зеркало и встретил глаза Саймона Райли, он разбил его. Это был ребяческий поступок, трусость от начала до конца, но он не знал, как ещё справиться с внезапной, обжигающей яростью в своей груди, той неистовой фрустрацией, которая прожигала его насквозь всякий раз, когда он сталкивался со своей собственной правдой, своей человечностью. Прайс нашёл его там — очевидно, встревоженного резким звуком бьющегося стекла — скорчившимся под раковиной в ванной. Картина жалкой уязвимости, сжимающего осколки зеркала и остатки своего достоинства в окровавленных кулаках. Он неделями носил одинаковые повязки на каждой руке. Повторял любую выдумку, которую Прайс давал ему в качестве бумажно-тонкого оправдания для медицинского отпуска. Каждый вечер поливал порезы хирургическим спиртом, чувствовал ноющее жжение, просачивающееся в них и распространяющееся по нервам, как огонь. Ежедневное очищение, напоминание о том, чего стоило удерживать прежнего себя на расстоянии. Он задавался вопросом, что случится теперь, если он перестанет пытаться убежать от той версии себя. Затем он вздохнул, ощущая десятитонный груз в груди. Бесполезно было думать о невозможном. Снаружи вечер тихо угас, золотой закат померк в голубоватых сумерках, окутав ванную бесцветной, серой темнотой. На кухне внезапно щёлкнул свет, заливая тёплым светом щель под дверью. Гоуст наблюдал, как тени мечутся туда-сюда по кафельному полу ванной, странные формы меняются, пока Гвен и Джонни двигались по кухне. Слабо Гоуст мог слышать, как они говорят. — ...ну и дела. Ах, бедный парень, — напряжённо произнесла Гвен. — В первый раз, когда мне пришлось иметь с этим дело, меня тоже вырвало. Конечно, тяжело ему пришлось, он в порядке? Стул заскрёб по плитняку. — У него выдался тяжёлый денёк, Гвин. Просто оставь, ладно? — Ага... и всё же... Он мог слышать вздох Джонни через холл, прямо сквозь дверь. Ощущая жуткое ползание по коже, Гоуст схватился за дверную ручку и подготовился. Был особый вид унижения, который приходил с такими моментами, думал он. Последствия передозировки честностью. «Посмотри на меня и на все мои ложные истины», — говорило его появление. — «Я обманул тебя». «Я совсем не такой, каким ты хочешь меня видеть». Гвен улыбнулась ему, когда он вышел из коридора на кухню, приподняв подбородок в знак приветствия. Джонни не сделал ни того, ни другого. Он просто смотрел на него, лицо невыразительно пустое, слова кружились в его глазах. Гоуст пересёк комнату и сел напротив Джонни за столом, чувствуя себя словно гроб на похоронах, все взгляды устремлены на него, зрелище трагедии, на которое все дружно вздыхают. «Вот он, что от него осталось... такое печальное зрелище». Тишина была физическим покрытием на его коже — ему хотелось почесаться, как-то стряхнуть её. Он устремил взгляд на мраморные прожилки красного дерева стола, лишь бы не встречаться с этими пытливыми взглядами. Затем, после паузы, Гвен спросила: — Чай? «Назови это сменой тона», — произнёс тихий голос в глубине сознания Гоуста. Гвен посмотрела на них обоих, затем оттолкнулась от стойки, на которую опиралась, с многозначительной улыбкой. — Вообще-то... я сейчас вернусь. Джонни не смотрел ей вслед, когда она покидала кухню, решительно не отрывая глаз от Гоуста. Только когда Гоуст услышал, как закрылась входная дверь, он заговорил. — Давно такого не случалось. Джонни кивнул один раз, медленно, оставаясь безмолвным. — Я не хочу об этом говорить. Джонни сказал, пожимая плечами: — Я и не прошу. И всё тут. Гвен вернулась через несколько минут, грохот из коридора врезался в тишину Гоуста и Джонни. Она вошла на кухню и с размахом поставила на стол стеклянную бутылку, грохнув ею. Внутри плескалась янтарная жидкость — скотч. — Уиске беата, — сказала она. — Получше, чем чай, а? Джонни фыркнул, приподняв брови. — Наш лейтенант предпочитает бурбон. Она поморщилась. — Ох, дитя, нам придётся это изменить. Гоуст закатил глаза. Может быть, это было тепло виски, которое он потягивал, или осторожное товарищество их троих, развалившихся вокруг этого стола, но Гоуст обнаружил, что ощущение в его животе начало быстро успокаиваться, сменившись странным чувством, которое он не мог до конца распознать. Оно не ныло, не сжималось и не требовало его внимания. Нет — впервые за много недель Гоуст чувствовал... совершенно ничего. Только шаткую лёгкость, приходящую с освобождением от тяжёлого груза. Это было приятно. Беседа легко текла между ними, охватывая их контрастные миры. Гвен рассказала им о своём первом годе самостоятельного выращивания отары, как ей пришлось гнать семьдесят овец обратно через поля четырех отдельных соседей после дерзкого побега. — Не думаю, что Том Уоллис когда-либо действительно простил меня за то, что я потоптала его ячменное поле... Гоуст и Джонни обменивались историями о самых дерзких подвигах друг друга, прерываемыми увещеваниями и поправками от другого. — Ублюдок чуть не откинулся, паля с пассажирского сиденья грузовика — не обращал внимания, и дорожный знак чуть не снёс его грёбаную башку. — О, это было не так, и ты это знаешь, элти. — Мне показалось, было близко. — Ну, если бы ты смотрел на дорогу, мы бы не вильнули... В конце концов разговор перешёл на детство Гвен и Джонни, направляемый на удивление уязвимым замечанием Гвен. — Похоже, ты живёшь классной жизнью, Джон, — сказала она, водя пальцем по краю своего стакана. — Чтоб мне провалиться, если я не скучаю по тому, чтобы ты был рядом. Джонни вздохнул. — Гвинни... — Нет, нет, я знаю. Ты сделал правильный выбор, уехав тогда. Просто... жаль, что они сделали для тебя такой трудной возможность вернуться. — Даже за деньги не вернулся бы в деревню, Гвин. Особенно если этот ублюдок всё ещё шатается поблизости. — Как его звали? — спросила Гвен, её голос наполовину прерывался смешком. Из горла Джонни вырвался стон, и он приложился лбом о стол с глухим звуком, одна рука всё ещё сжимала стакан. — Арчи, блядь, Блайт. Смех Гвен продолжался и во время её следующего глотка из своего стакана. — А, да. Этот ёбаный придурок. Джонни посмотрел на Гоуста, подперев подбородок о стол. — Он был коренастым парнем из Данди в нашей футбольной команде. Мы обычно зависали вместе после тренировок и всё такое. Парочка полных балбесов, вот мы кем были. Гвин издала утвердительный звук, плотно сжав губы. Джонни продолжил. — И всё было прекрасно, пока... Он замолчал, задумавшись. — Пока мы не начали встречаться. Понимание развернулось в груди Гоуста. Он наблюдал, не шевелясь, как Джонни сел прямо, потирая затылок. На его лице играла маленькая болезненная улыбка — взгляд, который Гоуст уже научился узнавать. Безликое, бесчувственное выражение, за которым Джонни прятался, маска его собственного изобретения. — И... Не знаю. Какое-то время всё было нормально. Потом... Наверное, он передумал. Начал распускать всякое дерьмо, и оно дошло до моей семьи. Рядом с ним Гвен горько покачала головой. — Крысиный ублюдок. — Не пойми меня неправильно, — сказал Джонни, игнорируя её. — Я не был изгоем или что-то в этом роде. Просто... ну, знаешь, как это бывает. После этого всё в любом случае должно было стать по-другому. Так что мне пришлось сматываться. Воздух в комнате, казалось, сдвинулся, когда Джонни заговорил. Гоуст наблюдал, как выпрямляется его поза, как хмурятся его брови. Он провёл рукой по волосам, избегая взглядов Гоуста и Гвен, напряжение пробегало по его чертам. Гоуст не отрывал от него глаз. — Твоя семья... заставила тебя уехать? Повисла пауза, и Джонни устало вздохнул. — Нет. Нет, они не заставляли. Он долго молчал после этого. Гоуст наблюдал, как он ковыряет кожу вокруг ногтей, предложения формировались на его губах, а затем беззвучно пропадали. Когда он наконец заговорил снова, его голос стал жёстче. — Это было словно в одночасье — они просто разочаровались во мне. Начали смотреть сквозь, понимаешь? И если бы я остался… я бы тоже разочаровался. Поэтому я хотел быть тем, кто уйдёт первым. Признание упало в тишину ночи с тяжёлым глухим стуком. Гоуст почувствовал, как его видение Джонни растворяется, а затем реформируется внутри него в течение одной секунды. И тогда он представил более юную версию его, едва семнадцатилетнего, со свежим лицом и уже таким полным боли, с коротко стриженными волосами и формой, неловко сидящей на плечах, которые ещё не закончили взросление. Как сильно он, должно быть, страдал, чтобы искать спасения из всех мест именно в армии — находя отчаянное облегчение в насилии, ища себя в зазубренных осколках кровавых последствий. Это было чувство, которое глубоко отзывалось в его собственной жизни. Глаза Джонни оставались прикованными к стакану после этих слов, как будто он боялся того, что может увидеть, если поднимет взгляд, чтобы встретиться с глазами Гоуста. Тихо, почти бесшумно, Гвен поднялась со своего места и подошла к Джонни. На мгновение её рука легла ему на плечо, сжала его едва ощутимо, но достаточно, чтобы оставить тепло. Джонни взглянул на неё, его губы сложились в тонкую, чуть дрожащую улыбку. Они встретились взглядами — короткий, но наполненный смыслом момент, прежде чем Гвен развернулась и направилась к двери. — Прошлое есть прошлое. У вас всегда будет место здесь, — прошептала она. — У вас обоих. А затем выскользнула обратно в ночь. Гоуст обдумывал это утверждение в уме, поворачивая его с каждым вдохом, осматривая на предмет трещин и разломов, каких-то признаков скрытого умысла. Он не нашёл ни одного. Просто ещё один кусочек той твёрдой, искренней честности, которую он, казалось, никогда не мог повторить. Будь он проклят, если не пытался. Для него было совершенно чуждо, когда к нему тянулись. То, как Джонни и Гвен оба преследовали его с каждой попыткой, которую он делал, чтобы спрятаться. Привыкнуть к этому было самой опасной вещью, которую он когда-либо делал. Но Гоуст всё равно открыл рот и позволил следующим предложениям вылететь прежде, чем успел подумать, чтобы поймать их. — Я рад, что ты ушёл. Ты нашёл, где твоё место. Он почувствовал, как напряглась его сердцевина от этих слов, отчётливо осознавая, насколько прямолинейны они были, насколько чудовищно неловким было это заявление. Он по-королевски облажался сейчас — он уже видел, как выражение лица Соупа закрывается. Он не осмеливался заговорить снова, боясь, насколько он может ухудшить ситуацию. Затем выражение лица Джонни изменилось. И он сказал, мягче, чем что-либо, что Гоуст когда-либо слышал от него: — Я тоже рад. Они сидели вместе долгое время, пока луна поднималась за окном, а холмы погружались во тьму. Лёд в стакане Гоуста начал таять, покачиваясь под поверхностью остатков скотча. Он наблюдал, как он тонет и всплывает, представляя себя на его месте, во власти этих огненных волн. Он сомневался, что это будет отличаться от того, что он чувствует сейчас. Всё казалось таким недосягаемым — он тонул без опоры в этих постоянных волнах искренности. Джонни опрокинул последний глоток своего напитка, держа пустой стакан на свету. — Ты первый человек, кому я когда-либо это рассказывал. Лунный свет преломлялся в стекле, разбрасывая калейдоскоп узоров по кухонному столу. Глаза Гоуста проследили за меняющимися формами, пока он снова не нашёл взгляд Джонни. — Почему я? Нематериальный вопрос, тот, который так долго кричал в голове Гоуста, материализовался перед ними. Это был физический вес, тянущий воздух между ними. Глаза Джонни не отрывались от него ни на секунду. — Потому что это ты.