Сломанный веер

Всё стихло. Все бездомные давно, прижавшись друг к другу, спали. В переулках трущоб, грязных и разбитых, чьё уродство скрывала только густая вуаль промозглой ночи, осиротело завывал ветер, пробирая до костей. Скрыться от него не было возможности; Ши Цинсюань и так забился в самый далёкий от окна покосившейся хижины угол и закутался в изъеденное молью одеяло. Увы, стихия, что раньше подчинялась малейшей его прихоти, теперь словно восстала против него, норовя если не обрушить хлипкие балки укрытия, то, по крайней мере, застудить бывшего Повелителя Ветра. Последний огарок тусклым светом привлекал насекомых. Или же их так привлекала серебряная роспись на веере? Так иронично теперь было держать в руках веер Повелителя Ветра. Сделанный из сандалового дерева, украшенный тонкой витиеватой резьбой, он был обтянут нежным, почти невесомым шёлком и расписан рукой мастера редкого таланта. В росписи не было слишком много деталей: как и прежде, каллиграфически выведенный иероглиф “Воздух” и появившиеся лишь недавно серебряные полупрозрачные линии, плавно струящиеся и завивающиеся, подобно ветру, по краю полотна. Слишком изысканный для этого грязного места и уродливых, покрывшихся трещинами и мозолями пальцев. И всё же они крепко удерживали его, медленно крутя, позволяя скупому свету переливаться по загадочной росписи. Ши Цинсюань не делал такую, пока был Богом. Она появилась уже после – когда Хуа Чен молча, так ничего и не объяснив, вернул ему починенный веер во время битвы с Цзюнь У. Был ли это в самом деле Хуа Чен или только иллюзия, вероятно, останется загадкой навсегда. Как и то, для чего понадобилась новая роспись на веере. Да и зачем теперь ему это знать? Цинсюань рассмеялся. – Ты теперь бесполезен, да? Я истратил всю божественную ци, что ещё оставалась в тебе, – он закрыл веер и обнял его единственной ещё работающей рукой. Что-то кольнуло в сердце. Догадка пронеслась в голове, заставив Цинсюаня подскочить – и тут же пожалеть об этом. Невозможно было устоять на одной ноге, даже в столь отчаянном порыве. Даже почувствовав, что скрыто за этой серебряной росписью. – Мин-сюн… – сорвалось хриплое с пересохших губ. От удара из лёгких вышибло весь воздух, – Хэ Сюань, ты… . . . – Ты так много потратил времени, чтобы починить веер, только чтобы в итоге отдать ему? Думал, ты себе как трофей оставишь, – Хуа Чен растягивает губы в лисьей усмешке, подсаживаясь к Хэ Сюаню, и скучающим взглядом обводит угрюмые покои Черновода, задерживаясь на нескольких пустых кувшинах вина, – Празднуешь? Хотя какой-то ты слишком мрачный для празднования. Хэ Сюань опрокинул в себя остатки вина, и кучу пустых кувшинов дополнил ещё один. Он прожёг незваного гостя взглядом. – Праздновал. Твоя рожа настроение испортила, – соврал он без особой старательности, скривившись, будто последний глоток вина вдруг оказался горьким и слишком тёплым одновременно, причём, именно по вине Хуа Чена. Да и кому ещё под силу испортить вино из запасов самого Повелителя Чёрных Вод? – И не хотел я ему ничего отдавать. Просто тогда в битве не было другого выхода. – Мы бы победили и без помощи силы Повелителя Ветров, тебе это известно. Впрочем, может, ты просто не сумел это сообразить в тот момент. Бывает, – пожал плечами Хуа Чен, ставя на стол пару кувшинов вина. Как знал, что у Хэ Сюаня как раз истощились запасы, – Угощаю. – И ты пришёл, чтобы отдать мне это вино? – Почему нет? – Потому что ты так никогда не делаешь. Что тебе ещё нужно? Се Лянь найден, вы счастливы вместе, Цзюнь У повержен, всё хорошо. Долг я верну, как только смогу, да и явно не за ним ты пришёл. Так что тебе нужно? Что ещё стряслось? Хуа Чен вздохнул. Его почти что раскрыли, но так и не сумели догадаться об истинной причине визита. Он не любил говорить о подобном откровенно. – Проведать тебя пришёл. – Мог не приходить. Со мной всё в по… – Хэ Сюань не договорил. В глазах заискрило от резкой боли, прошившей тело молнией. Внутренности будто выжигало адским пламенем. Его сложило пополам. С губ сорвалось хриплое: – Мой прах… На веере… Цинсюань, подонок!.. . . . Дверь вырвало от резкого удара. На пороге появилось несколько рослых мерзкого вида фигур. Тусклый огарок отбрасывал на их лица багряные мутные тени и даже обнажившиеся в ехидном оскале зубы бандитов казались испачканными кровью. На плече у одного из них покачивалась бита, кажется, напичканная гвоздями. В руке другого блеснуло ржавчиной лезвие ножа. На них напали – драки за тёплое место и еду не были редкостью в трущобах и уносили порой гораздо больше жизней, чем голод, холод и болезнь. Оставалось молиться, что этим головорезам нужна лишь еда. Новую они ещё сумеют добыть, а вот остаться сейчас без крова – верная гибель. Вот только кому молиться? Божество оказалось с ними в одной лодке. Бездомные вскочили со своих мест и тут же обступили Цинсюаня, замершего в ужасе и, казалось, пытающегося слиться со стеной, лишь бы его не тронули. Самый слабый из них, неспособный двинуть ни рукой, ни ногой, он нуждался в особенной защите. – Какие-то вы неприветливые, мы вообще-то тут на огонёк зашли, – гадкий смех. Бандиты смотрели на бездомных, словно то был мусор под ногами, – И кого это вы так мужественно загородили, а? Толчок – главный парой мощных ударов распихал толпу, бездомные попадали. Цинсюань не мог даже подняться, пока к нему приближался бандит. – Не смей его!.. – удар под дых битой легко затыкает возмущённого, попытавшегося кинуться на защиту, – Уроды… Но проклятия ничем не помогут. Взгляд бандита, взгляд коршуна, уже зацепился за дорогую вещичку, что так отчаянно сжимала хрупкая и грязная рука Ветерка. Бандит потянулся к ней, но вместо молчаливой покорности, какой только и можно было ожидать от подбитого щенка, забившегося в угол, получил ощутимый удар по кистям этим самым веером. Затравленный взгляд бездомного пронзал до костей, будто снежная беспощадная буря. Даже ставший смертным калекой, даже лишённый божественной ци и надежды, он не собирался терять свою гордость. Он когда-то был Повелителем Ветров, и в руках у него до сих пор его веер, его духовное оружие. И какая-то мразь не смеет на него даже засматриваться. Но одной лишь решимостью и гордостью ничего не защитить. – Тц… – главарь бьёт наотмашь по лицу, хватает Цинсюаня за запястье и сжимает до хруста. Веер выпадает из руки. Цинсюань вскрикивает от боли, падая и сжимаясь в клубок. Больно. Как же больно. Он не хочет смотреть на то, как распухает последняя работающая рука. – Нет! – краем глаза он замечает чужое движение и отчаянно тянется к вееру. Сапог вдавливает запястье в пол, – Ай.. Больно! Пусти!.. Больно!.. – Бандит поднимает веер и подносит к огарку, медленно крутит в руках, оставляя на шёлке грязные следы грубых пальцев, не обращая внимание на то, как Цинсюань корчится от боли под его ногой. Все его мольбы пролетают мимо ушей, – Пусти! Отдай веер!.. Больно, больно, как же больно! Веер! Отдай… Его! В глазах белеет, и мир расплывается от навернувшихся слёз. Никто не поможет ему. Тусклый кровавый огонь опасно играет рядом с веером. – Ох, неужели эта вещица так тебе дорога? Не успел продать, что ли? У кого спёр? – хмыкает бандит, поднося тонкий шёлк ещё ближе к огню и пристально, скептически осматривая, прикидывая, как много можно заломить за такую безделушку. – Он мой! Ни у кого я его не спёр, я не такой, как ты, урод! – Хо? Да, действительно, ты не такой, как я, – липким взглядом бандит продолжает осматривать веер. С каждой секундой он становится всё более разочарованным и презрительным, – Ты жалок. И веер, кажется, то же. Видно, как штопали. Вот поэтому и пихнуть не смог, уценка всё-таки. Ну тогда и ладно. – Отдай тогда тем более! – Цинсюань предпринимает ещё одну попытку вырвать руку. Слышится хруст кости. Цинсюань давится криком. – Ты был со мной слишком груб, даже уродом назвал. С чего бы мне делать тебе поблажки, а? За свои слова надо платить. И, боюсь, рукой ты не отделаешься, – бандит хватает Цинсюаня за волосы, отрывая от пола и заставляя смотреть на себя, – Я возьму извинения по-другому. Так, чтобы ты навсегда запомнил, в чью сторону не стоит гавкать, падаль. Смотри и наслаждайся. Губы бандита растянулись в усмешке, обнажившей два ряда кривых зубов. Он пару раз лениво перебросил веер в свободной руке и поднёс к огню. – Нет! Прекрати! Не смей… Не надо, пожалуйста!.. – “Пожалуйста”? Даже такие слова знаешь, я поражён. Вот только… Раньше надо было думать, сволочь. Языки пламени скользнули по тонкому шёлку, принимаясь жадно пожирать его. Серебряная роспись загорелась алыми, кровавыми отблесками, прежде чем обратиться в пепел, осыпающийся на гнилой дощатый пол, смешиваясь с пылью и грязью. Морозный воздух наполнился сладковатым запахом жжёной ткани и сандалового дерева. Резкий порыв ветра снёс хлипкую дверь с петель. Мрак, густой, спёртый и влажный, загробный, ворвался в хижину. Бандиты, остававшиеся позади, вскрикнули – и тут же смолкли. Главарь выронил догорающий веер из рук. Улыбка сменилась гримасой ужаса. Перед ним стоял мужчина, высокий и бледный, в чёрных одеяниях, расшитых золотом. За ним следовал смрад тухлой рыбы. Его следы оставляли вязкие лужи мёртвой отравленной воды на гнилых досках. Рукава чёрного ханьфу сочились кровью. Он переступил через труп, всё ещё сжимающий ржавый нож в руках, расплываясь в полной ярости улыбке. – Так вот, что здесь произошло. Вы посмели поднять руку на Божество, и раз уж Небеса спят, придётся покарать уродцев вместо них. Бандит не успел даже вскрикнуть. Под тяжестью оторванной головы, навеки изуродованной маской ужаса, заскрипели половицы. Чужая кровь опалила щёки Цинсюаня, приводя его в себя. – Мин… – он осёкся, – Хэ Сюань! Ты!.. Веер! – он бросился к догорающим уголькам. Голыми, непослушными руками он начал сбивать огонь, не чувствуя, как пальцы покрываются волдырями. От слёз перед глазами всё плыло, – Нет-нет-нет! Почему, нет… Прости, прости, Хэ-сюн, я всё… Ледяные руки Повелителя Чёрных вод схватили его ладони, заставляя остановиться. Хэ Сюань присел перед ним на корточках, и лицо его, до боли знакомое, родное и чужое одновременно, было искажено болью. Цинсюань чувствовал, как демона покидают силы: тот даже не мог толком сжать пальцы, и те ощущались всё призрачнее, будто ещё немного – и собственные ладони проваляться через чужую плоть. Хэ Сюань смотрел на него с улыбкой. Дрожащей рукой он утёр с щёк Ветерка кровь и слёзы. – Я рад… Что это был не ты. Тебе не подходит моя судьба. Цинсюань кинулся на него с объятиями – и упал на дощатый гнилой пол. Повелителя Чёрных вод больше не было. Пепел оседал на полу убогой хижины. Рыдания, переходящие в безотчётный, животный вой были подхвачены яростными зимними ветрами, разнося их по всей Поднебесной. И лишь Небеса мирно спали.