shy shy boys

      Они уже давно отвыкли ночевать все вместе в одном доме. Ещё в преддебютные времена, во время жизни в общежитии остро Сынчоль почувствовал, как тяжело порой оставаться в одиночестве и беречь личное пространство друг друга, когда вы — тринадцать взрослых мужчин, фактически проживающих в маленьком пространстве. Чхве всё ещё помнит, каково это — чистить зубы, пока кто-то моется в душе позади, где-то рядом кто-то сушит волосы феном, кто-то гремит посудой на кухне. Если в дебютные времена это всё казалось юношеским приключением, хаосом, к которому привыкаешь, то теперь, вспоминая, Сынчоль с трудом может понять, как подобное выдержал.       Сейчас же, когда из-за съемок нового эпизода «Going Seventeen» все тринадцать мемберов снова ненадолго останавливаются пожить вместе в коттедже — Чхве погружается в ностальгические воспоминания.       Но теперь всё намного лучше, чем раньше. Теперь это не крохотное общежитие с двухэтажными скрипучими кроватями, вечно капающим краном на кухне и постоянно влажным холодным воздухом. Нет. Они больше не голодные начинающие айдолы. Теперь компания сняла им огромный дом: в нём множество просторных комнат (у каждого — своя), большая гостиная и даже бассейн, шикарная терраса на заднем дворе.       А значит, всё должно быть хорошо.       Значит утром можно будет спокойно принять душ в одиночестве, не беспокоиться, что кто-то использует твой дорогущий шампунь или случайно заберёт с сушилки твою футболку. Значит всё будет уютно и мирно — по крайней мере, должно быть.       Вот только есть в этом коттедже один предательский недостаток — на дверях нет замков. Да и дом такой большой, что невольно можно заблудиться.       — Я выбираю эту комнату, — говорит Сынчоль, когда мемберы всей толпой осматривают дом. Сынкван недовольно бурчит, что тоже хотел выбрать её, но быстро умолкает. Джонхан тихо посмеивается в стороне, когда Сынчоль устало падает на свою постель. Но он быстро поднимется назад на ноги: нужно проследить, чтобы никто из мемберов не поругался за какую-нибудь следующую комнату с классным видом из окна.       На самом деле, Сынчоль обожает подобные съемки: ты (почти) отдыхаешь на них. Вы играете в мафию, пьёте, поёте в караоке — веселитесь и просто проводите время вместе. В этот раз вышло даже поиграть в бильярд с Джонханом.       Но съемки рано или поздно заканчиваются — стафф тоже устаёт, собирает камеры, уходит ночевать в соседний гостевой домик.       К ночи в коттедже полный бардак: от целого ящика с банками пива и соджу почти ничего не осталось, Джошуа и Мингю допивают остатки в гостиной; Докём всё ещё что-то поёт в караоке, но теперь совсем устало и неразборчиво; Хоши умудрился заснуть прямо на лестнице (позже Уджи всё же донёс его до комнаты). На кухонном столе нет свободного места — всё заставлено грязными тарелками, стаканами, банками, завалено шуршащими яркими упаковками от снеков.       Сынчоль только наблюдает со стороны за всеми и усмехается: они всё те же глупые дети, что и в старые общажные времена.       До поздней ночи Сынчоль, пьяный и сонный, пытается играть в плейстейшн в гостиной: выходит плохо, уставшие пальцы плохо слушаются. Когда уже совсем темнеет, а дом затихает, Чхве поднимается по скрипящим ступенькам на второй этаж. Из каких-то закрытых комнат звучит тихий храп, из комнаты Дино всё ещё слышатся чужие голоса: Сынкван, Джошуа и Мингю, как обычно, пьют и болтают до последнего. Сынчоль заходит к ним и просит быть тише (ему послушно кивают в ответ), потом возвращается назад в коридор — мысли в пьяной голове становятся совсем ленивыми. Он уже плохо помнит, в какую из комнат заселился утром. В коридоре все двери похожи.       Сынчоль нажимает на одну из ручек, медленно приоткрывает дверь и застывает на месте.       Это комната Джонхана.       У него свет выключен, только прикроватная лампа тускло освещает лицо, ветер дует из открытой форточки и слегка тревожит тонкие шторы. В полутьме Сынчоль не сразу понимает, в чем дело, но Юн, кажется, не замечает чуть приоткрывшейся двери. Нужно просто развернуться и уйти, развернуться и уйти, разв… Но Сынчоль, пораженный, стоит на месте.       Чёрт.       Джонхан без футболки, без одеяла, с наушниками в ушах. А руки его заняты — в одной из них телефон, другая замирает где-то на уровне бёдер. Когда свободной рукой Джонхан чуть стягивает с себя шорты, когда прикасается к самому себе — Сынчоль ощущает, как всё внутри него кричит в какой-то дикой панике. Нужно уйти и всё, свалить побыстрее, пока Джонхан ничего не заметил. Но ноги почему-то не двигаются.       Джонхан пытается быть тихим — он прикусывает нижнюю губу, сдерживает в груди возбужденные стоны. Совсем не нужно, чтобы кто-то услышал. Но дыхание сбивается всё равно. Когда его движения руки по собственному члену становятся быстрее, он дышит часто, тяжело, в тишине каждый вздох слишком отчётливо слышен. Порно на экране телефона кажется лишним — в какой-то момент Джонхан и вовсе убирает его в сторону, наклоняет голову назад. Ему нравится сбавлять временами темп, замедляться, чтобы не закончить слишком быстро, нравится касаться другой рукой своего тела — ключиц, чувствительных сосков. В его пьяных мыслях кружатся фантазии — как чей-то влажный рот касается его члена, погружает в себя головку, ласкает языком. Бедра машинально подаются вперед, ладонь сжимает член еще крепче — сдавленное дыхание сменяется шипением, тихими стонами. Он чувствует вкус крови, когда в один момент кусает свою губу слишком сильно, но это только заставляет его все же расслабленно простонать громче.       Сынчоль ощущает, как тело горит: неуместное, стыдливое желание заставляет ноги подкоситься. Дурацкая мысль кричит в голове — спалить себя, войти и напугать Джонхана своим присутствием. Только чтобы после позволить себе прикоснуться к нему — такому возбужденному, прекрасному, такому манящему. Джонхан похож на ужасающе-обворожительного ангела — искушающего своей красотой.       Джонхан слегка изгибается и приоткрывает веки — пелена желания и похоти затмевает ему глаза, комната вокруг плывет, сознание плавится в приятной вязкой неге расслабления. Он издаёт приглушенное, сдавленное «ах», выдыхает резко воздух из легких, когда рука пачкается в собственной сперме.       В ту же секунду Сынчоль слышит странный скрип позади себя — похоже, кто-то поднимается по лестнице. Кто-то идёт прямо сюда, в коридор.       — Твою мать, — лишь успевает прошипеть Чхве и, не прикрывая двери, почти бегом уходит. Спустя пару секунд он, запыхавшись, возвращается в комнату, которую утром назвал своей — а возбуждение всё ещё отвратительно теплится в теле. Возбуждение, смешанное с отвращением к себе, липким, мерзким стыдом. Что это было? Какого чёрта он вообще не ушёл сразу же, как только понял, что эта комната чужая?       Холодный душ кажется настоящим спасением. Ледяная вода заставляет тело сдаться, успокоиться — будто тушит весь этот огонь внутри. Сынчоль дрожит, когда возвращается в комнату и судорожно прячется под своим одеялом. А в голове полный кошмар: увиденная картина, Джонхан, ласкающий себя, смешивается с гневными мыслями и ненавистью к себе. Нужно просто забить на это, сделать вид, что ничего не произошло.       Совсем неудивительно, что один мембер застал другого за мастурбацией. Особенно когда вас целых тринадцать человек, и когда все вы — взрослые здоровые мужчины с активным либидо, вынужденные работать без остановки и без свободного времени. Поразительно, как это вообще не случилось раньше. Да и мастурбация — обычное дело, мы все это делаем.       Примерно такими мыслями Сынчоль пытается успокоить себя, когда ворочается всю оставшуюся ночь в кровати — простынь у него комкается и съезжает к краю, одеяло валяется где-то в стороне.

* * *

      Утром все собираются вместе на завтрак, чтобы после собрать вещи и уехать. Съемки окончены, теперь впереди репетиции к предстоящему камбеку, бесконечные фотосессии, записи песен. В расписании в ближайшие недели ни одной свободной минуты — но все уже слишком к этому привыкли.       — Ты случайно не видел мою красную кепку? — и от голоса Джонхана Сынчоль сильно вздрагивает и пугается.       — Кепку? А, нет, не видел, извини, — бормочет Чхве растерянно. Невольно он смотрит на губы Джонхана — искусанные, опухшие, красные.       Сынчоль всё утро старается избегать Джонхана — уходит в другую комнату, разговаривает со стаффом, помогает собирать осветительные приборы, болтает с Мингю. И всё это — осторожно, как бы невзначай, и даже не гладя на Джонхана. Потому что стоит на него взглянуть — и в мыслях сразу чужие вздохи-стоны, блаженное расслабленное лицо, худое нежное тело в свете прикроватной лампы.       Чхве встряхивает головой, когда воспоминания об этом снова туманят сознание и не хотят отступать, а возбуждение тёплой волной согревает тело. Наверное, он просто слишком устал, нужно отвлечься на работу, и спустя время всё произошедшее забудется, как глупый сон.       — Ты хорошо себя чувствуешь? Ты какой-то сам не свой, — с легкой неловкостью спрашивает Вону, когда они уже грузят вещи в машину. Сынчоль осторожно ставит свой чемодан в багажник и выдыхает.       — Да, я в порядке. Просто что-то плохо спал, — поясняет Сынчоль и устало потирает сонные глаза. Может, ему и правда лучше поспать.       Ехать придётся долго, а все мемберы — уставшие, тихие и с похмельем. А значит в транспорте, возможно, и правда выйдет подремать.       Сынчоль садится на одно из задних сидений, в угол, ближе к окну, чуть наклоняет голову назад и прикрывает глаза. Машина едет медленно и спокойно, город ещё только просыпается — солнце постепенно поднимается, освещая летние пыльные улицы.       — И давно ты забрал себе мою кепку? — Джонхан появляется рядом будто из ниоткуда. Ловким движением он снимает несчастную кепку у Сынчоля с головы (тот сам не понимает, как она вдруг там оказалась). Юн садится рядом.       Чхве только пораженно хлопает глазами.       Они продолжают ехать, а Сынчоль только прижимается ближе к окну. Он вздрагивает вновь, когда внезапно чувствует, как Джонхан кладет ему на плечо голову. Они часто едут так вместе, это уже вошло в привычку — но сейчас даже от подобных прикосновений хочется сбежать. Но бежать некуда.       Волосы у Джонхана сейчас совсем жесткие, окрашенные в ядовитый блонд, но пахнут сладко. Сынчоль поворачивает голову, чуть утыкаясь носом в чужую макушку — и сразу какая-то приятная нежность будто обнимает сердце. Он всё же слишком обожает Джонхана — глупо это отрицать.       Но в этот раз что-то иначе. Обычно Юн в дороге всегда спит, но не сейчас.       Сынчоль понимает это, когда вдруг чувствует прикосновение к своему колену — мягкое, почти невесомое. Это Джонхан прикасается, будто спрашивает — можно ли. Не получив в ответ никакой реакции, Юн поднимает руку выше, скользит по внутренней части чужого бедра. У Сынчоля всё тело напрягается мгновенно — то ли от неожиданности и страха, то ли от внезапного желания.       — Хан, что ты... — но Сынчоль не успевает договорить. Рука Джонхана медленно поднимается ещё выше, — что ты творишь?       Будто молния пронзает всё тело — Сынчоль почти подскакивает с места, когда внезапно ощущает прикосновение к своему члену сквозь одежду. Тут же он в страхе озирается по сторонам — но на задних сидениях они с Джонханом одни, а никто из мемберов, похоже, не оглядывается назад.       — Все же заметят. Что ты делаешь? — шепчет Сынчоль. Разум кричит, что нужно немедленно прекратить, а тело — только требует ещё, ещё.       — Да брось, все спят, — лишь коротко отвечает Юн. Он чуть приподнимает голову и прижимается ближе, так близко, что Сынчоль почти может почувствовать прикосновение чужих ресниц к своей коже лица. Когда Джонхан вдруг влажно целует за ухом — Сынчоль готов взвыть.       — Хорошо, Хан, я… — Сынчоль пытается что-то сказать, но слова тонут во вздохах.       — Я знаю, ты хочешь, — звучит чужой шепот.       Взгляд у Джонхана почти плотоядный, металлически-жестокий. Он улыбается почти демонически, когда уже совсем ощутимо и явно массирует рукой затвердевший член. У Сынчоля щеки краснеют от стыда и возбуждения, всё внутри требует разрядки — прикосновений к себе, мощнее и сильнее, требует расслабления.       — Мне продолжать? — Джонхан почти смеется, когда спрашивает — но у него самого дыхание вдруг сбивается, а руки чуть дрожат в ужасном нетерпении.       — Да, да… — лишь стыдливо вымаливает Сынчоль на выдохе, подается бедрами вперед к чужой руке. Он позволяет расстегнуть ширинку своих шорт, вытащить влажный, возбужденный член — Хан сжимает его крепко, рука его быстро пачкается смазкой.       Сынчоль не сдерживает стон, когда вдруг чувствует, как чужие губы обхватили головку — и тело вдруг само собой подается вперед, в чужой теплый рот. Джонхан, наклонившись, берет чуть глубже — его язык ощущается искушающе-дьявольским и одновременно нежным. Они оба уже не замечают никого вокруг, отвратительная похоть туманит сознание.       — Приехали, — грубый низкий голос водителя.       — Эй, Сынчоль, просыпайся. Мы добрались, — произносит Мингю. Сынчоля толкают вбок, он разлепляет опухшие веки. Вокруг суматоха, все торопятся скорее выйти на воздух, где-то недалеко спорят о чём-то Сынкван и Хоши.       И рядом нет ни кепки, ни Джонхана. Всё оказалось сном.       — А, да, спасибо, — бормочет Сынчоль себе под нос, когда Мингю протягивает ему руку и помогает встать. Тело совсем затекло.       Медленно Сынчоль пытается осознать, что случилось — растерянно стоит на месте ещё какое-то время, хлопает глазами, поправляет взъерошенные волосы. Ещё таких снов ему не хватало.       Но даже во сне — все прикосновения Джонхана были так приятны. И от этого желание продолжает мучить ещё больше, прорастает внутри, искушает.

* * *

      Они едут с фотосессии по домам. У Сынчоля все мышцы в теле болят — то ли от репетиций новой хореографии, то ли от тренировок в зале. Голова ощущается совсем тяжелой — сегодня все мемберы проснулись слишком рано, никто толком не спал. Вместе с Сынчолем в машине Уджи, он тихо сопит на пассажирском сидении рядом с водителем. А на заднем, рядом с Сынчолем, Джонхан.       Прошла уже пара недель с того нелепого случая в коттедже. Сынчоль почти забыл, что случилось (или убедил себя, что это так), но ещё — перестал нормально спать и провел запредельно огромное количество часов в зале, тягая железо. Спорт оказался потрясающе хорошим способом заставить тело забыть о желании.       — Слушай, Сынчоль, — Джонхан говорит совсем тихо, видимо, чтобы не разбудить спящего Уджи, — Мне показалось или ты меня избегаешь? В последнее время ты так странно себя ведешь, что-то не так?       Сынчоль чувствует, как сердце в волнении начинает биться быстрее. Всего нескольких секунд хватило, чтобы оно так напугано ускорилось — и сразу захотелось убежать. А бежать снова некуда.       — Избегаю? Нет, я… — но глубоко в душе Сынчоль прекрасно понимает, что не сможет солгать.       — Да. Это началось после тех съемок в коттедже, — Джонхан ненадолго замолкает, будто собираясь с мыслями. — После того случая, когда ты застал меня.       — Что? Я не…       — Я тебя видел, — и Джонхан поясняет это совершенно спокойно, без тени смущения. А Сынчоль заикается и давится словами в шоке.       — Ты знаешь? Ты видел? Тогда почему ты не прекратил, не сказал мне уйти, хоть что-то… — невольно Сынчоль говорит слишком громко и быстро, приподнимается на месте и удивленно поднимает брови. Все эти две недели он ходил, мучая себя, стыдясь, смущаясь, терзаясь мыслями о том, заметил ли что-то Джонхан. А тот всё видел с самого начала?..       — Не знаю. Мне понравилось, что ты смотришь.       И у Джонхана рот искажается хитрой, блаженной улыбкой. Сынчоль было хочет сказать что-то в ответ, но разговор резко прерывается — машина останавливается, медленно просыпается сонный уставший Джихун.       — Приехали, выходите.

* * *

      — Это всё ужасно нелепая и глупая ситуация. Давай просто сделаем вид, что ничего не было. — Говорит Сынчоль, пытаясь звучать спокойно и уверенно. Он весь день дожидался момента, когда они с Джонханом смогут остаться одни. Но расписание сейчас было слишком заполнено: ни минуты отдыха, ни минуты без мемберов.       Только ближе к ночи, после очередной многочасовой репетиции хореографии Сынчоль просит Джонхана задержаться в тренировочном зале. Здесь повсюду зеркала, но Сынчоль отчаянно старается в них не смотреть, поворачивается спиной к зеркальной стене и смотрит прямо на Джонхана.       А Джонхан улыбается.       — Брось, Сынчоль. Мы оба понимаем, что у тебя не получится так поступить, — Юн подходит ближе, — Ты уже две недели пытаешься делать вид, что ничего не произошло. Но у тебя не выходит. Я же вижу, как ты смотришь на меня.       — Смотрю?       — Так, как будто готов меня сожрать.       Сынчоль нервно сглатывает слюну, невольно пятится назад, теперь прижимаясь спиной к холодной зеркальной поверхности. А Джонхан только подходит ещё ближе.       — Просто признай, что тебе понравилось. Я ведь очень красиво выгляжу, когда прикасаюсь к себе, да? — и Джонхан тихо, как-то издевательски посмеивается.       У Сынчоля горят щеки. Стыд и смущение, как яркое солнце, согревают тело, становится жарко. Он вдыхает глубже воздух, пытается успокоиться — руки сжимаются в кулаки, все мышцы в теле напрягаются в волнении. Смотреть на Джонхана не хочется, но и отвести от него взгляд — не хочется тоже.       — Как давно у тебя не было секса? — вдруг звучит вопрос. Юн продолжает улыбаться и скользит указательным пальцем по чужой груди: после репетиции у Сынчоля всё тело потное, влажное, он ещё не успел сходить в душ, футболка прилипла к коже.       Чхве не знает, должен ли ответить. Да и не знает ответа — он уже потерял счёт месяцам без секса. Всё забирала работа.       — Не знаю, давно… — лишь растерянно шепчет он в ответ.       — Но ты ведь помогаешь себе расслабиться? — и пальцы Джонхана замирают на чужом напряженном прессе. — В мастурбации нет ничего плохого.       — Нет, я не… — Сынчоль запинается и опускает голову, прячет глаза. Он не любит и слишком стыдиться говорить на подобные темы. В целом открыто говорить о сексе — это не для него. — Мне не очень нравится делать это.       И это правда. Ещё в подростковом возрасте Сынчоль отчего-то принял для себя, что мастурбация — это стыдно, ужасно стыдно и неправильно.       Джонхан удовлетворенно кивает и делает шаг назад, будто желая дать Сынчолю возможность выдохнуть спокойно. Он медленно отходит в сторону, садится на пол, скрестив ноги по-турецки. Смотрит на себя в зеркало — в отражении уставшее, но безмятежное лицо.       — Хан, хватит издеваться, хорошо? Просто дай мне немного времени, и всё пройдёт. У меня, должно быть, и правда слишком давно никого не было. Я пересплю с кем-нибудь и всё закончится, — Сынчоль звучит уже слишком устало.       — Я не издеваюсь, — с легкой обидой в голосе шипит Джонхан, — Ты не единственный, кто мучился все эти две недели.       — Что?       — Я тоже много думал о тебе. Ты даже не представляешь, как много я мастурбировал, представляя, как ты снова наблюдаешь за мной.       Сынчоль непонимающе хмурит брови и пораженно кашляет. Мысли никак не хотят распутываться, в сказанное Джонханом слишком тяжело поверить.       — Может… — Юн вдруг говорит слишком тихо, с придыханием, — ты согласишься посмотреть вновь?       Чхве сам не замечает, как легко кивает головой в согласии — его мысли уже совсем затуманились.       Глаза у Джонхана сразу загораются каким-то блаженным довольством, почти счастьем. Он смотрит не на Сынчоля, а на самого себя в отражении зеркала. Смотрит, как прикасается к себе сквозь ткань джинсовых шорт, как тяжело начинает вздыматься грудь — он никогда не делал этого вот так, перед зеркалом, и никогда не позволял кому-то так открыто наблюдать.       Внезапное смущение вдруг слегка сковывает, мешает расслабиться — происходящее чересчур непривычно, будто не совсем правильно. В фантазиях, во снах всё было так легко, а теперь стыд бежит дрожью по телу. Но Джонхан только выпрямляет ноги, прикрывает глаза ненадолго, пальцы расстегивают молнию на джинсах. Тогда он был пьян, было темно — показаться, открыться вот так Сынчолю сейчас это совсем другое.       Но Юн лишь проглатывает это смущение в себе, перешагивает через него, осознанно ломая эту внутреннюю преграду. Остановиться и уйти — последнее, чего бы он сейчас хотел.       Он улыбается, медленно выдыхает воздух через рот, в ушах бешено барабанит собственное сердцебиение, стыд смешивается с похотью. Голова кружится. В зале слишком тихо — слышно собственное дыхание, рваные вздохи и выдохи. Душно, жар неприятно туманит голову. Джонхан постепенно теряет себя — прикосновения к себе теперь слишком ощутимы, в нетерпении он стянул вниз нижнее белье, чтобы теперь открыто коснуться себя. Это странно, почти извращённо, стыдно — изнывать вот так от прикосновений и желания, видеть в зеркале собственное отражение, покрасневшее и задыхающееся. Юн действует по привычке, так, как поступает с собой всегда — проводит по своему члену медленно, постепенно ускоряя темп, а после замедляясь снова. Так он всегда делает — не дает себе закончить слишком быстро.       И, поглощенный ощущениями, Юн слышит чужие шаги. Взгляд Сынчоля больше не ощущается таким пристальным, пожирающим — взгляд, от которого такой странной страстью ноет тело. Теперь Джонхан чувствует, как Сынчоль подходит сзади, как он садится рядом, прижимаясь грудью к чужой спине. Юн может чуть расслабить спину, позволить Сынчолю обнять себя, опереться на него — и жар его тела обжигает.       Чхве смотрит на отражение в зеркале: нежный, разгоряченный Джонхан теперь тонет в его объятьях, одновременно продолжая ласкать себя. Юн дрожит и сдавленно стонет, чувствует слишком много. Дыхание Сынчоля на шее, его эрекция упирается в спину.       — Ты же позволишь мне тебе помочь? — шепчет Сынчоль, прежде чем позволить себе начать действовать. С губ у Джонхана срывается лишь короткое, поглощенное выдохом «да» — и тут же он весь вздрагивает. Рука Сынчоля накрывает руку Джонхана на его члене, заставляет двигаться быстрее и ощутимее. От такого напора и скорости, от чужого тепла Юн весь изнывает, наклоняет чуть назад голову, бедра непроизвольно подаются вперед, кажется, что всё внутри дрожит, сгорает, сдаётся.       — Посмотри на себя, — шепчет Сынчоль, но в тишине его голос почти оглушает. Юн подчиняется, не задумываясь: поднимает голову и смотрит в зеркало на самого себя. Он окончательно поддается чужим действиям, когда убирает руку и полностью позволяет действовать Сынчолю — его пальцы такие горячие, и все действия наполнены силой и мощью, вот так сдаться ему так приятно. Юн стонет, когда видит себя — собственные глаза кажутся почти чёрными, зрачки-блюдца расширены, взгляд затуманен, щеки покраснели. Но взгляд Сынчоля — хуже. Он тоже смотрит в зеркало — Юн видит его лицо позади себя, видит эти глаза — голодный взгляд адского животного, разрывающий, жуткий — жестокий. Так выглядит жажда.       — Сынчоль… Медленнее, пожалуйста… Я сейчас… — но Джонхан не может договорить — он вдруг чувствует горячий язык Сынчоля, коснувшийся нежной кожи за ухом. Легкий укус в мочку, язык спускается ниже. Мокрый поцелуй в шею, застывший на коже слюной, чужое дыхание, рука, сжимающая член и лишь движущаяся всё быстрее. Юн больше не может сдерживаться — он прикрывает глаза, чтобы не видеть собственное отражение в момент оргазма — не видеть эту дрожь, слабость, уязвимость.       Чхве улыбается. Он погружает пальцы в свой рот, чтобы слизать с них чужую сперму и окончательно погрузиться в это пошлое безумие.       Смущение и стыд вновь пронзают мурашками кожу. Джонхан поворачивается к Сынчолю лицом — они встречаются взглядами, глаза в глаза — стеснительность плещется в карем золоте и смешивается с вожделением. У обоих на лицах немой вопрос — ты хочешь продолжить? — и ядовитое стеснение румянцем на щеках.       Сынчоль действует первым — тянется к Джонхану ближе, кусает-целует в губы — мокрые, изголодавшиеся языки наконец прикоснулись к друг другу. Стоны тонут во влажности поцелуев, оковы контроля окончательно исчезают. Только не смей теперь останавливаться.       — Хан, ты в порядке?.. — глупый вопрос. Он не был в порядке уже когда вошёл сюда, он в полном беспорядке все эти блядские две недели — он в таком хаосе, что от желания себя хочется разорвать. Но это безумие ощущается чем-то хорошим.       Юн только улыбается — дрожь ушла, а возбуждение новой волной заставляет напрячь тело. Хищные ловкие руки касаются чужой талии, стягивают футболку. Ох, и как же Сынчоль заебал хвастаться своим прессом и бицепсами, как же заебал. Джонхан устал страдать по нему. И почему Чхве не вылезал из качалки все эти две недели? К чёрту спорт и его ебучие железки. Это тело заслуживает только любви.       — Что ты… Джонхан, ах… — слова поглощаются в рваном выдохе-стоне. Сынчоль падает на спину, прикрывает глаза — он теперь тоже блаженно сдаётся чужой власти, его рукам. Юн скользит языком по чужому животу — напряженные, натренированные кубики пресса, чуть выпирающие тазовые кости покрываются поцелуями. Оказываются быстро снятыми штаны и белье — от них уже слишком давно пора было избавиться. И Юн вдруг действует неожиданно — разворачивается, забирается сверху, тихо и коротко смеется. Он впервые вот так перед кем-то, в глупо-приятной, банальной цифре — шестьдесят девять.       И это не то, что Сынчоль ожидал — но, черт возьми, может, именно этого он и хотел, не подозревая об этом. Он весь прогибается и хрипло стонет, когда Джонхан поглощает член Сынчоля в свой рот — и бедра сами подаются навстречу чужому рту. Юн помогает себе руками, шевелит языком, опускается-поднимается вниз и вверх, слюна пачкает подбородок. Но и ему самому приходится вздрогнуть и застонать, потерять в своих действиях ритм — потому что Сынчоль теперь тоже действует. Его руки обхватывают чужие бедра, язык-оружие прикасается к анальному сфинктеру, ласкает, заходит кончиком внутрь. Это бешено и безумно, Джонхан от этого снова дрожит и смущается, стонет, глубже берёт член в рот. Тишина исчезает, заменяется звуками — хлюпающей извращенной влагой слюны, возбужденной плоти и рта. Юн вдруг чувствует лёгкий шлепок по своим ягодицам — почти неболезненный, но слегка обжигающий кожу. И снова — шлепок, сдавленный стон в ответ.       Юн вновь замечает в зеркале самого себя — он лишь на секунду позволяет себе взглянуть, одновременно проводя языком вдоль чужого члена, коснувшись головки, глотая предэякулят и слюну. И сейчас ему нравится то, что он видит.       Они прерываются ненадолго, чтобы в неловком нетерпении сменить позу — Джонхан позволяет Сынчолю прижать себя к полу лопатками и навалиться сверху. Почти тут же он ощущает пальцы внутри — Чхве в ненасытном, голодном желании проникает внутрь и улыбается вновь. Джонхан влажный, узкий, явно тоже желающий большего — его бедра сразу подаются вперед. Несколько движений пальцами — горячих и нетерпеливых, чтобы после вынуть их с осторожностью.       — Продолжай, — шепчет Юн, потерянно прикрывая глаза. Он знает, что Сынчоль не причинит боли, что даже если боль между ними возникнет — она ненарочна, правильна. Доверие безгранично.       Сынчоль медленно входит — и, хотя его собственное желание уже отдается колющим требованием разрядки и облегчения, он заставляет себя быть плавным, спокойным, неэгоистичным. Юн слегка вскрикивает, прикусывает губу — и кивает, дает разрешение двигаться дальше. Сынчоль обожает эти секунды — эти взгляды друг другу в глаза, немые вопросы, согласие, слова без слов — которые они оба беспрекословно понимают. Он совершает первый толчок — а Джонхан только бессознательно приподнимается, разводит ноги шире. Каждая следующая фрикция отдается рваным стоном, желанным криком, и они находят общий ритм, движение, сливающее два тела, две души в одну. Липкая кожа, тяжелое дыхание, жар и потерянные вдохи-выдохи. Сынчоль чуть наклоняется, заставляет Джонхана чуть приподняться — его ноги теперь касаются чужой шеи. Каждый толчок — как сладкое, колющее и горячее слияние. Смазанные поцелуи — везде, куда можно дотянуться друг к другу, укусы, мягкие шлепки, от которых кожа приятно горит и краснеет, горло, охрипшее от стонов, опухшие искусанные губы.       Сынчоль первым теряет себя — изливается на живот Джонхану, прикрывает глаза, слегка морщится. Юн улыбается со счастливым блаженством, когда видит это со стороны — и рукой помогает себе закончить тоже. Они оба — потные, уставшие, вымотанные, но теперь желание медленно стихло, голод исчез.       Ноги слегка подкашиваются от нежной, томной усталости, когда Джонхан встаёт, пытается прийти в себя, привести в порядок свою глупую оболочку. Сынчоль помогает ему стереть сперму, одеться. Он легко целует Джонхану его тонкие плечи сквозь ткань футболки и улыбается, смущенно одевается сам. Когда всё закончилось, вновь возвращаются стыд и стеснительность, но быстро тонут в нежности и блаженном удовольствии.       Юн неловко хихикает, когда смотрит на то, как Сынчоль у зеркала пытается привести в порядок свои волосы. Они совсем спутались, кожа шеи у Чхве ещё чуть влажная от пота, глаза теперь — счастливые и довольные. У обоих в голове легко и как-то по-приятному пусто.       Они торопятся уйти.       — А дверь всё это время была не заперта? — в шоке произносит Сынчоль, когда первым касается ручки двери и она открывается без малейших усилий. Будто кто-то уже приоткрыл её до этого.       Джонхан только нервно хихикает в ответ.       — Плевать, — бормочет Чхве. Они уходят вместе.       В компании уже никого нет — только охрана внизу безразлично провожает парней взглядами. На улице темно, зимний холод слегка отрезвляет.       — Тебя подвезти? — тихо спрашивает Сынчоль и улыбается бесконечно.       — Могу я поехать к тебе?..       И Джонхан без слов понимает ответ.