Спаси меня в ночи.

Глубокая ночь. Комната погружена в темноту, света далекой луны и желтоватых фонарей не хватает, потому глаза едва могут различить силуэты окружающих предметов. Внезапно необъятная тишина, в которую вместе с молчаливым городом погружена и квартира Татищева, прерывается скрипом половиц в коридоре. Юра не мог уснуть, а внезапный звук, разрезавший воздух, рассеял всякую сонливость. Татищев растерянно распахивает глаза, вглядываясь во тьму, но это не помогает: дверь в коридор закрыта. Где-то за дверью раздается еще один скрип, кто-то неторопливо шагает по квартире. Челябинск, как он помнил, был в квартире совсем один - он прикусывает губу, хмурится. Мучительная дилемма: идти в коридор или стоит остаться в постели? Его лихорадочно работающий мозг пытается найти объяснение скрипам, тревога мешает здраво размышлять. Поколебавшись, Юра встает с постели, стараясь не издавать ни звука, мягко ступает босыми ногами по холодному полу, направляясь к двери спальни. Выйдя за дверь, Татищев медленно движется по темному коридору, исследуя собственную квартиру. Кажется, все хорошо. Может, показалось? Неожиданно за спиной раздается новый скрип половиц, шорохи, но обернуться Юра не успевает. Чужая рука затыкает его рот куском тряпки, неизвестный человек хватает за руки, тащит обратно в спальню, с силой толкает на кровать. Ужас сковывает Татищева, парализует тело, голова невыносимо кружится, волна тошноты неумолимо накатывает. Пот бисером стекает по затылку и вискам. Воздуха критически не хватает, Челябинск начинает задыхаться от чувства дежавю, но всяческая мыслительная деятельность обрывается, когда чужие горячие ладони стаскивают с него белье и жадно исследуют каждый сантиметр обнаженной плоти с почти животным голодом. По коже бегут мурашки от непрошеных прикосновений, хочется исчезнуть, Татищев пытается вырваться из рук злоумышленника, посягающего на честь и личное пространство, и, наконец, у него выходит ударить незнакомца в живот. Раздается тихое шипение, хватка на мгновение слабевает, но вырваться Юра не успевает. Он слышит то, чего он совсем не ожидал, слышит такой знакомый и родной голос. – Блять, Юра... - в темноте раздается хриплый шепот, и Челябинск хочет разреветься, как девчонка, ведь это голос Кости. В голове возникает слишком много вопросов, но Уралов не дает Татищеву времени подумать, награждая болезненным ударом в бок. - Да кто ты такой, чтобы сопротивляться? Екатеринбург переворачивает его на спину, раздвигает ноги Челябинска, усаживаясь между худыми болезненно-бледными бедрами. Юра задыхается в жгучем непередаваемом ужасе, желание сбежать усилилось стократно, но вырываться Татищев перестал. Он оставил все попытки ударить или избежать прикосновений, тело словно ватное, он лишь жмурит глаза и сжимается, рвано дыша. Сердце бешено стучит, а тяжесть предстоящей эксплуатации холодом оседает в животе. – Успокойся уже. Не расслабишься - будет больнее. Юра распахивает глаза, в которых блестит смесь отчаяния и слез, и смотрит на Костю. В глазах все плывет, а окружающая темнота совсем не помогает рассмотреть человека напротив. Дышать почти больно. Знакомая уверенность в мягком голосе Кости почти смешна, но нисколько не успокаивает. Уралов стаскивает свои брюки и нижнее белье до колен, наваливается на Татищева всем телом, вжимая в постель, его теплые руки, блуждающие по телу Юры, сейчас кажутся до боли горячими. Екатеринбург с силой сжимает бедра Челябинска, заставляя дернуться от резкой боли, оставляет красные отметины на коже, больно впивается зубами в тонкую кожу на шее. – Мне не нравится, что ты молчишь... - он вынимает тряпку изо рта Юры, насмешливо глядя сверху вниз. - Так будет лучше. Татищев шумно выдыхает, приток воздуха обжигает пересохшее горло. Он пытается отползти, но Уралов неумолимо тянет его обратно ближе к себе, не оставляя места для маневра и побега. – Катюш!.. Не надо...пожалуйста?.. - он тяжело сглатывает, пытаясь заглянуть в лицо Уралова. Но Костя не слушает. В задний проход Юры упирается твердый член, Татищев с ужасом всхлипывает. Уралов берет свою жертву без смазки, не растягивая, одним толчком целиком входя в неподатливое анальное отверстие. Челябинск надрывно вскрикивает, крепко цепляется пальцами за плечи Екатеринбурга, запрокидывая голову в отчаянии. Грубые и резкие толчки выбивают из Юры леденящие кровь вопли, слезы брызжут из его глаз. Татищеву было противно от самого себя, его трясло, где-то внутри неистово жгло. Уралов склоняется над бледным телом ниже, кусая угловатые лилейные плечи, ускоряет темп. По темной комнате раздаются громкие шлепки плоти об плоть, бедра Екатеринбурга сталкиваются с задом Челябинска. Каждый сокрушительный толчок ощущается словно огненная агония, разрывающая все существо Юры, обжигающая болью каждое нервное окончание. Весь его мир сводится к безжалостным ощущениям, тошнотворному хлюпанью разрываемой плоти, скрипам кровати и собственным вскрикам, эхом разносящимся по комнате. Все, что Юра могут сделать, это отдаться изуверскому обращению с его телом и молить хоть о каком-то подобии милосердия среди плотских мук. Член Уралова врезается в простату Татищева, от невольного удовольствия Челябинск прикусывает щеку, его рот наполняется металлическим вкусом крови. Внезапно Челябинск просыпается. Пораженный, Юра резко садится в постели, простыни спутались вокруг его ног, холодный пот стекает по раскрасневшемуся лицу. Тяжело дыша, он в замешательстве оглядывает темную комнату, сбитый с толку кошмаром, который только что с красочными подробностями разыгрался перед ним. Во рту все еще стойкий привкус крови. – Что?.. - Его голос неуверенно затихает, слегка дрожа, когда он пытается осознать ужас насилия, которое он только что пережил во сне, в мыслях свершается дворцовый переворот. Татищев проводит дрожащей рукой по лицу, размазывая и стирая соленые слезы. Сознание, словно разодранная перьевая подушка, разлетается в стороны, не желая концентрироваться хоть на чем-нибудь. - Черт возьми, что за хуйня... – Юра? Что случилось? Что-то приснилось? Челябинск вздрагивает, испуганно оборачивается на голос друга, сонно сидящего рядом на диване, ерзает, пытается отодвинуться. Даже в тусклом лунном свете он может разглядеть уставшее выражение лица Уралова, тень беспокойства, засевшую в глазах. – Просто плохой сон. Юра сбивчиво бормочет, яркие образы из сна все еще стоят перед глазами, его сердце бешено колотится в груди, а холодный ужас проникает в самую душу. Екатеринбург пытается прикоснуться к предплечью Челябинска, желая успокоить, но Татищев, пребывая в аффекте, вскрикивает и в панике отшатывается с судорожным вздохом. – Не прикасайся ко мне! - говорит он полушепотом, выдающим его хрупкое эмоциональное состояние. Его глаза дикие и испуганные, когда он соскальзывает с матраса и неуверенно пятится к балконной двери. - Пожалуйста... Мне... Мне нужно подышать свежим воздухом. Панический ужас и отвращение трепещут в его груди, когда Юра вспоминает каждую извращенную деталь насилия во сне, заставляющего его кожу покрываться мурашками от тошнотворного страха. Уралов со смутной тревогой смотрит вслед Татищеву, прикусывает губу, хмурится. – Юра... Я сделал что-то не так? Широко раскрытые глаза Челябинска не отрываются от лица Екатеринбурга, пока он дрожит как осиновый лист, крепко прижавшись спиной к холодной балконной двери. – Нет... Ничего. - Он сглатывает ком в горле. Юре невыносима мысль о том, что его будут утешать, обнимать или хоть слегка прижимать к себе после того, что произошло в том тревожном сне. На душе скреблись кошки. - Мне просто... Ебать как нужно побыть одному. Уралов не успевает ответить: Татищев поспешно сбегает, оставляя Костю в недоумении.