Спаси меня в ночи.

Трясущимися руками Юра берется за холодную пластиковую ручку балконной двери и, распахнув ее, выходит на морозный животворящий воздух. Безжалостный холод пронзает его незащищенную кожу, но это помогает ему немного успокоиться, дает хоть короткое перемирие с эмоциональным смятением, бушующим внутри. Татищев спешно открывает окно, глубоко вдыхая, опирается руками на оконную раму и высовывается наружу, подняв лицо к небу. Сегодня ночь безлунная, на небе темные тучи, но чернильная темнота - это утешение, отделяющее его от ужасов, которые преследовали его во сне. "Боже, что со мной не так? Почему все должно быть таким дерьмовым? Почему я не могу быть нормальным?" Веревка из эмоций и отчаяния стягивает горло. Юра в темноте шарится рукой по подоконнику, его пальцы нащупывают знакомую пачку сигарет и зажигалку. Он судорожно сжимает пачку, вытряхивает одну сигарету и подносит к лицу онемевшими пальцами, чтобы зажать ее губами. Шуршание и нервное сбитое дыхание разносятся в неподвижном ночном воздухе. От быстрого щелчка зажигалки яркое пламя оживает, на мгновение освещая темноту балкона, прежде чем снова погаснуть. В тот момент, когда огонь касается кончика сигареты, искры пляшут и гаснут во мраке возле кончиков пальцев Челябинска, мерцание отбрасывает теплый отблеск на его серьезные черты. Юра выпускает струю въедливого дыма в ночь. Горький привкус никотина наполняет его рот, физическое ощущение дыма, вьющегося в легких, дает видимость небольшой, мимолетной передышки от эмоционального потрясения, распаляющего его изнутри. Но на самом деле нет никакого покоя от его мечущихся мыслей или глубоких воспоминаний о пережитом кошмаре, которые вплетены в его грудь острой злосчастной тревогой. – Я в ебучем аду. Каждую сраную ночь. - бормочет Юра себе под нос, погруженный в свои мысли, и делает очередную затяжку, полуприкрыв глаза от дыма и призрачных остатков своего мучительного кошмара. Татищев вглядывается в темные просторы города, его встревоженные глаза теряются в далеких огнях. На него давит груз внутреннего смятения, он тяжелый и удушающий, каждый вдох становится испытанием. Он выкурил одну сигарету, начал вторую. Вдруг раздается стук в балконную дверь. Сердце Юры едва ли не замирает в груди от неожиданного звука, тело напрягается, как тетива лука, когда он поворачивается лицом к двери. На один ужасный миг в его голове проносятся образы из его ночного кошмара, и он ожидает, что Костя ворвется, нарушит его пространство и снова вторгнется в его разум и тело. Пальцы Челябинска сжимают подоконник так, что костяшки, когда он готовится отразить любую предполагаемую угрозу с помощью чистого первобытного инстинкта. Сама ночь, кажется, сжимается вокруг него, темнота давит, как удушающие объятия, о которых он мечтал раньше. Дверь с тихим скрипом приоткрывается. Екатеринбург входит на балкон с виноватым видом, неловко пытаясь разглядеть через тьму лицо Татищева, подсвеченное огоньком сигареты. – Юра... Ты уже долго стоишь на балконе... Здесь холодно, возвращайся внутрь, хорошо? В голове Челябинска проносятся годы общей истории, моменты смеха, дружбы, но нынешний страх затмевает все. – Я знаю, да. - он говорит хриплым, надтреснутым голосом. В его душе зарождается глубокая вина. - Дай мне еще минутку, хорошо?.. Юра знает, что поговорить придется, диалог неизбежен, но так хочется оттянуть время хоть немного. Кажется, будто от того, что ожидание затянется, станет легче, даже если где-то внутри он понимает, что все совсем наоборот. И Уралов смиренно выходит с балкона, давая Татищеву это время. Он готов ждать преданно и верно, как бы ни беспокоился. Челябинск тушит недокуренную сигарету об пепельницу на подоконнике, гася последний, пусть и малый источник света, прикрывает окно. Затем он медлит, нерешительно смотря на дверь. Тяжело вздыхая, он возвращается в квартиру. Потертые деревянные половицы слегка поскрипывают под его ногами, когда Татищев подходит ближе к дивану, месту, с которым связано еще так много воспоминаний. На диване сидит Костя, внимательно вглядываясь в Юру, но Челябинск не поднимает глаза, избегая зрительного контакта. – Юра, поговори со мной... Пожалуйста. Ноги Челябинска наливаются свинцом, каждый шаг - это сознательная конфронтация с самим собой. Его спина сгорблена и напряжена. – О чем тут говорить? Ты же видишь, я веду себя, будто сумасшедший. - У него вырывается горький смешок, резкий и самоуничижительный. - Сломленный, запутавшийся урод, который не может справиться со своим дерьмом. – Не говори так... – Не отрицай очевидное. - Юра прикусывает губу, хмурится. - Прости. Я все еще не оправился от того кошмара. Такое чувство, будто границы между реальностью и... не знаю, сном или еще какой-то психической хуйней, стираются... Я нехорошо себя чувствую. Екатеринбургу ясно, насколько хрупкое и нестабильное на данный момент психическое состояние Челябинска. – Может, присядешь? Я могу сесть подальше, если тебе некомфортно находиться рядом со мной... Юра на мгновение колеблется, его взгляд быстро скользит по сторонам и наконец останавливается на сочувствующем лице Кости. Какая-то глубинная, инстинктивная часть его жаждет близости, того знакомого утешения, которого он всегда искал у Уралова. Но позорное смятение внутри него отбрасывает тень на это желание, умеряя его страхом и сомнениями. Он осторожно садится на противоположный край дивана, сохраняя между ними некоторую дистанцию, как предложил Костя. Белые подушки, мягкое одеяло и скомканные простыни, кажется, поглощают его целиком, затягивая в себя, когда он устраивается поудобнее, свесив руки между колен. – Чем больше я пытаюсь это игнорировать, тем сильнее...чувства обостряются. И, черт возьми, каждый раз, когда мы остаемся наедине, как сейчас... Голос Татищева затихает. Он встречается взглядом с Костей, и глубина его собственных противоречивых эмоций отражается в нем, как мольба о понимании. Екатеринбург выжидает некоторое время, но Челябинск ничего больше не говорит, поэтому Костя сам обращается к Юре. – Ты можешь рассказать, что тебе снилось? Я не давлю на тебя, но мне бы хотелось знать, о чем ты думаешь и что ты чувствуешь, я хочу понять тебя лучше... Мне важно это. Взгляд Юры снова опускается на обивку дивана, словно он ищет спасения от сильного беспокойства Кости. Но искренность в словах Уралова, его неподдельное желание понять пробуждают в груди хрупкое тепло, тлеющий уголек среди всей этой суматохи. Он с трудом сглатывает, воспоминания все еще отдаются эхом в голове. – Я не знаю, с чего начать... - он вздыхает. - Было темно. В этом кошмаре были мы. Ты и я. Это было нечто больше, чем любой ебучий кошмар, какой только можно себе представить... боль, паника, крайнее унижение. Но дело было не только в физических действиях. Это были...полная потеря какого-либо контроля, самостоятельности, не знаю. Как будто я превратился всего лишь в игрушку для твоего удовольствия, знаешь... - Юра заламывает себе пальцы, тревожно уткнувшись глазами в пол. – Но... Главное - это снится мне постоянно. Обстоятельства, сюжеты разные, но это всегда ты и я, и всегда мне блядски больно. Из слов Челябинска в голове Екатеринбурга выстраивается, пусть и нечеткая, но хоть какая-то картинка происходящего. Где-то в душе Уралова сидит печаль, но в его взгляде трепещущая нежность и забота. Сердце часто-часто бьется и до боли сжимается от тревоги, в голове сотни неспокойных мыслей. Хочется прижать Юру к себе, потрепать по волосам, поцеловать, но Костя останавливает себя. – Я могу тебе чем-то помочь? В уголках глаз Юры появляются слезы, когда тепло заботы проникает в него, леча гноящиеся душевные раны. Он открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают у него в горле, эмоции захлестывают его приливной волной. – Я... В душе не ебу, если честно. Я просто так хочу, чтобы все было нормально. И чтобы я, блять, был нормальным... Я не знаю, что с этим всем делать. - Он устало откидывается на спинку дивана, находя в себе силы слабо улыбнуться Косте. - Но просто знать, что ты здесь ради меня, пытаешься понять... Это помогает. У него вырывается измученный вздох, тяжесть эмоций, которая была взвалена на плечи Татищева в последние несколько месяцев, несколько ослабевает. – Ты сейчас сможешь уснуть? Юре требуется время, чтобы осмыслить вопрос Кости, его измученное тело жаждет утешительного сна, в то время как в голове по-прежнему царит суматоха. – Наверное. Думаю, да. Прости, что заставляю переживать. Уралов хмурится, качая головой. – Тебе не нужно извиняться, хорошо? Мне побыть рядом или лучше уйти в другую комнату? Татищев некоторое время не отвечает, взвешивая свою тоску по компании и затянувшуюся уязвимость из-за ночных кошмаров. – Останься. Пожалуйста. Юре совсем не хочется остаться наедине со своими мыслями. Ему страшно и больно, он хочет сосредоточиться на настоящем, а не на кошмарах. Екатеринбург молча кивает, укладываясь на диван, Челябинск следует его примеру, ложась лицом к Косте. Его запястье слегка подрагивает, когда он протягивает его к руке Уралова. Юра слегка сжимает ладонь Кости, нерешительно поднимая на него взгляд с ощутимым напряжением. Глаза Екатеринбурга на секунду расширяются, но после на его лице расплывается теплая искренняя улыбка. Он несильно сжимает руку Челябинска в своей собственной. У Юры перехватывает дыхание от нежного пожатия ладони - ответ, наполненный молчаливым пониманием, которое говорит о многом. Он делает долгий, прерывистый вдох, напряжение несколько покидает его тело, когда он наклоняется вперед, мягко касаясь лбом щеки Кости в немом ласковом жесте. Уралов негромко дышит в макушку, отдельные прядки темных волос на голове Татищева колышутся от теплых потоков воздуха. Екатеринбург накрывает обоих одеялом, прикрывает глаза и медленно засыпает. Мягкая тяжесть обволакивающего их одеяла в сочетании с успокаивающим теплом Костиного дыхания постепенно успокаивают и хаотическое смятение в душе Юры, чувство неуверенной безмятежности медленно наполняет его измученную душу, тьма ночных кошмаров отступает, как отлив. Эмоции все еще бурлят под поверхностью, создавая сложную картину уязвимости, доверия и растущих чувств, но сейчас, в эти мгновения спокойствия, они могут найти утешение. Перед тем, как уснуть, Юра любуется своим другом. Его тянет к Косте, как мотыльков на свет уличного фонаря или коридорной лампочки. Но так не хочется обжечься.