Френдзона

Беллатрикс проснулась в холодном поту. В груди тяжело стучало сердце, а кожа покрылась мурашками, как будто холод пробрался внутрь, к самому нутру. Ей снился кошмар. Нет, не тот, где кто-то охотится на неё, не чудовище из тьмы, — кошмар был куда страшнее. Ей снилось её собственное прошлое. Та старая версия себя, жестокая, бесчувственная, лишённая сострадания. Та, которая без колебаний бросала Круцио ради забавы. Та, что могла мучить часами ради удовольствия. Убивала — когда эмоции брали верх, когда переполняла ярость или восторг от страха жертвы. Сейчас это пугало её. Не кошмар, а воспоминание. Пугала мысль о том, что когда-то она была такой. Пугало осознание, на что она была способна. Её собственное поведение вызывало отвращение. Пугали и взгляды людей — тех, кто знал её прежнюю. В их глазах читалось всё: отвращение, страх, осуждение. Тогда ей было плевать. Тогда она не замечала ни чувств, ни страданий других. Была преданным псом Волан-де-Морта, выполняющим каждый приказ без раздумий, без сомнений. Гордость Слизерина. Гордость рода Блэк. Послушная, смертоносная. Но теперь… теперь всё изменилось. Прошли годы. Она больше не та. И всё же, сидя одна на широкой кровати, в полной тишине, пронзённой лишь звуком собственного дыхания, Беллатрикс чувствовала, как её снова накрывает одиночество. Оно, как хищник, подкрадывалось незаметно и сжимало в когтях. Всегда было рядом. Даже тогда, когда рядом был Рудольфус. Он никогда не был ей по-настоящему близок. Просто первый, кого одобрили её родители. Удобная партия. Симпатичный, чистокровный, из подходящей семьи. Играли ли они в счастливую пару? Да. Но любили ли? Вряд ли. Всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Иногда с треском, иногда — в крови. Она не знала, что было бы, если бы не убила мужа. Если бы не сбежала. Если бы осталась. Эта мысль была как заноза — невыносимо болезненная, но не поддающаяся извлечению. Воспоминания редко захватывали её полностью, но когда это происходило — ведьма могла отходить от них днями. Это была слишком глубокая рана. Слишком болезненная тема, даже для неё. И главное — она даже не могла представить, сколько боли причинила другим. — Гермиона, — прошептала она, словно заклинание, словно имя, способное вызвать бурю. В памяти всплыл тот злополучный день в Мэноре. Крик. Пытки. Кровь. И зловонное слово, выцарапанное на коже девочки — "грязнокровка". Это было не просто слово. Это было проклятие. Клеймо. След, который остался навсегда — и на коже, и в душе. Мысли смешались. Голова перестала соображать здраво. Всё закружилось, словно вихрь из боли, вины и страха. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Тьма не приносила покоя — она только усиливала кошмары. Ведьма откинулась на прохладное, мятое одеяло и закрыла лицо ладонями. Её пальцы дрожали, ногти вонзались в кожу щёк, будто пытаясь стереть с неё всё, что было раньше. Тело содрогалось в беззвучных рыданиях. Слёзы катились по вискам, растворяясь в спутанных чёрных прядях. Ей было слишком больно. Слишком одиноко. Как будто внутри неё зияла пустота, в которую медленно, капля за каплей, стекала вся душа. Смысл жизни, тот хрупкий, почти незаметный свет, давно угас. Он умер в тот самый момент, когда прозвучали слова клятвы перед алтарём, и её рука сжалась в руке Лестрейнджа. Всё сжалось тогда — воля, разум, сердце. С тех пор она жила не своей жизнью. Была не ведьмой, не женщиной, не личностью. Она стала куклой в огромном кукольном театре, где нити держали в руках другие. Она была пешкой на чужой доске, инструментом исполнения чужих желаний. Оружием в руках тьмы. Беллатрикс не знала, сколько прошло времени. Она лежала неподвижно, как будто даже дыхание затаилось. Тело налилось тяжестью, словно окаменело. Лишь в голове метались обрывки воспоминаний — резкие, как вспышки боли. Крики, кровь, приказы. Лицо Волан-де-Морта, её господина и проклятие. Лицо Рудольфуса — пустое, холодное. Лицо Гермионы — измученное, но упрямое. Вся её жизнь — будто калейдоскоп ужаса, в котором цвета давно потускнели. И тут одна мысль прорезала хаос, как лезвие ножа. Она подняла взгляд. В полумраке комнаты слабо светились стрелки старинных, зачарованных часов. — Без двух минут час... — пробормотала Беллатрикс. И в этом безобидном, почти бытовом осознании было что-то пугающе реальное. Настоящее. Она резко села. Холодный пол коснулся босых ног, пронзив ледяной дрожью. Рывком накинула халат, туго завязала пояс. Схватила с прикроватного столика тонкую, почти прозрачную платочку — как щит, как привычную маску — и поспешила к двери. Каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре, где каменные стены будто шептали прошлое. Покинув свои покои, ведьма направилась к дверям комнаты Грейнджер. Зачем? Что она собиралась сказать? Зачем разрывать покой той, кого когда-то пытала? Может, чтобы снова причинить боль? Добить психику? Или… чтобы услышать голос. Любой. Неважно чей. Потому что если она не поговорит с кем-то — её просто разорвёт на части. От мыслей, от вины, от тишины. — Да, Белла… ты рехнулась, — усмехнулась она, хрипло, почти беззвучно. — Идти разговаривать с человеком, которого чуть до смерти не запытала… Внутри смешались страх и абсурд. Она шла, как загипнотизированная. Шаг за шагом. Кажется, впервые за долгое время, ведьма искала не власть, не кровь, не признание. Она искала прощения. Или хотя бы… присутствия. И вот она стоит перед дверью с табличкой «Гермиона Джин Грейнджер». Ровный, строгий почерк. Стеклянная гладь таблички отражает её собственное лицо — бледное, уставшее, с тенью сомнений в глазах. Беллатрикс не двигается. Только её пальцы сжимают тонкую платочку, словно это единственное, что удерживает её от бегства. Проходит секунда, другая. И наконец — стук. Чёткий, но неуверенный. Не приказ, не вызов. Просьба. Надежда. Сначала — тишина. Такая густая, что кажется, её можно было бы резать ножом. Потом — еле уловимые шаги. Осторожные, медленные. И через несколько мгновений дверь распахивается. Перед ней появляется Гермиона. Без мантии, в простой хлопковой ночной сорочке, с распущенными, чуть вьющимися волосами, обрамляющими лицо. Глаза сонные, но настороженные. И в этом моменте — что-то почти невыносимо человеческое. Хрупкость, спокойствие, уязвимость. Беллатрикс чуть прикусила губу. Она ожидала чего угодно — колкости, страха, даже плевка в лицо. Но не этого — не этой почти домашней, мягкой сцены. — Мисс Грейнджер… я… не хотела вас разбудить, — прошептала Беллатрикс, опуская глаза. — Но это… это было необходимо. Гермиона оперлась на косяк двери, сложив руки на груди. Склонила голову, наблюдая за ней внимательным, пронизывающим взглядом. — Уже интересно, — тихо проговорила она, без издёвки, но и без теплоты. — Что за неотложную информацию вы принесли мне в час ночи? Беллатрикс замялась. Как сказать? Как подобрать слова, которые не будут звучать фальшиво? Она никогда не умела извиняться. Она всегда пряталась за силой, за магией, за масками. А сейчас — маска трещала. — Я… не знаю, как сказать это иначе, — выдохнула она, опуская взгляд. — Я пришла не как надзиратель. Не как старая… я. Она подняла глаза. В них была боль. И что-то, что Гермиона не ожидала увидеть — раскаяние. — Я пришла, чтобы… попросить прощения. Наступила тишина. Только где-то в глубине коридора скрипнула балка. Гермиона не двигалась. Только брови чуть поднялись в удивлении. — Прощения…? — переспросила она, будто не веря. — За всё, — голос Беллатрикс дрогнул. — За ту ночь. За шрамы. За страх. За слово, которое я… тогда выцарапала. Она сжала кулаки. — Я изменилась. Но не прошу тебя — вас — забыть. Я понимаю, что это невозможно. Просто… я устала быть чудовищем, — последнее слово прозвучало почти шёпотом. Гермиона смотрела на неё долго. Затем чуть отступила назад и, не говоря ни слова, распахнула дверь шире, позволяя войти. Беллатрикс сделала шаг вперёд. Медленно, словно каждый её мускул сопротивлялся движению. Как будто тело ещё помнило, что раньше такие шаги вели к боли — чужой или собственной. И только тихий, спокойный голос Гермионы служил якорем в реальности. Она вошла в просторную спальню. Свет единственной лампы у изголовья кровати мягко разливался по комнате, отбрасывая золотистые тени на стены. Комната Гермионы пахла лавандой и книгами. Здесь было тепло, по-домашнему спокойно. Словно этот маленький мир хранил в себе всё то, чего Беллатрикс никогда не имела: уют, стабильность… смысл. Гермиона смотрела на неё внимательно, и её глаза сразу уловили признаки чужой боли. Синяки под глазами, которые, вероятно, днём скрывал слой косметики. Покрасневшие веки, тонкая дрожь в руках. Следы ночей без сна и безутешных слёз. "Она умеет плакать…" — удивлённо подумала Гермиона. Эта женщина, когда-то хищница, воплощение ужаса, сейчас выглядела уязвимой. Потерянной. Уставшей от самой себя. Перед ней стояла не Беллатрикс Лестрейндж — палач и фанатичка. Перед ней стояла девушка, которую жизнь пережевала и выплюнула. Которая держалась из последних сил, ища хоть каплю тепла в этом ледяном мире. Беллатрикс замерла в центре комнаты, явно не зная, куда себя деть. Она растерянно оглянулась, словно лишённая привычного контроля, как гость, внезапно оказавшийся в чужом доме. В её взгляде читалось: "Могу ли я присесть? Достойна ли?" — Садись, — мягко сказала Гермиона, кивнув на кровать, покрытую аккуратно расстелённым покрывалом. Потом, чуть помедлив, добавила: — Ты не против, если мы перейдём на "ты"? Беллатрикс чуть вздрогнула, но потом на её лице появилась почти неуловимая, настоящая улыбка. Без безумия, без напряжения — просто лёгкий изгиб губ, почти детский. — Конечно, нет, — прошептала она, впервые за долгое время чувствуя, как с плеч слетает невидимый груз. Гермиона почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Эта женщина удивляла. Она была не той, кого Гермиона помнила в кошмарах. И всё же — всё ещё была ею. Эту двойственность сложно было переварить. Слишком много в ней было боли, тени прошлого и зыбкого настоящего. Они сидели рядом. Тишина между ними была густой, но не враждебной. Просто — неопределённой. Слов не хватало, не хватало языка, чтобы выразить всё, что бурлило внутри. Наконец, Гермиона заговорила: — Я заметила, — начала она тихо. — Ты стала другой. Она не смотрела на Беллатрикс. Говорила в пространство, в свет лампы. — Для меня это было шоком — увидеть тебя здесь. В школе. Просто появиться вот так, как будто ничего не было. Твой приход… он меня ошарашил. Я не была готова снова столкнуться с тобой. Я была уверена… Она запнулась. Слова застряли в горле. Голос дрогнул. — …уверена, что ты мертва. Наступила долгая пауза. — Об этом многие мечтали, — прошептала Беллатрикс, и её голос был почти не слышен. В нём не было горечи или иронии. Только констатация факта. Простая истина, к которой она давно привыкла. Гермиона повернулась к ней, всматриваясь в лицо. Словно впервые действительно видела её. Беллатрикс сидела с прямой спиной, но в этом выпрямленном силуэте не было гордости — только натянутость. Она казалась гостьей в собственном теле. Женщиной, у которой отняли право на искренность, и которая вдруг, спустя годы, пытается его вернуть. — Я пришла сюда не за одобрением… — снова заговорила Беллатрикс. — И не за прощением. Я не жду, что ты вдруг всё поймёшь или забудешь. Она тяжело вздохнула. — Но я больше не могу быть той, кем была. Я просто… больше не выдерживаю. Её голос сорвался. И Гермиона впервые увидела в глазах Беллатрикс слёзы. Настоящие, не сдержанные. Не истеричные. Тихие, человеческие. — Я устала… устала от того, что все бегут от меня, как будто я чума какая-то… — голос Блэк дрожал, а руки бессильно опустились вдоль тела. — Устала внушать страх одним своим присутствием… Её плечи поникли, как будто груз прожитых лет вдруг стал невыносимым. В её взгляде застыла боль — старая, забытая всеми, но живущая в ней каждый день. — Я устала жить прошлым… — прошептала она, закрыв лицо ладонями. Пальцы дрожали. Несколько секунд — и вдруг, словно подстёгнутая внутренним порывом, Беллатрикс резко вскочила с кровати, будто хотела убежать не столько отсюда, сколько от самой себя. — Я… наверное, пойду. Это была плохая идея — приходить сюда. Прости, что потревожила, — слова срывались с губ торопливо, дыхание стало прерывистым. Её охватили эмоции, как волна — мощная, тёмная, угрожающая. Ещё немного — и она сорвётся. Но вдруг Гермиона резко поднялась с места и, почти инстинктивно, схватила Беллатрикс за запястье. — Стой. Нет. Никуда ты не пойдёшь, — её голос звучал твёрдо, но в нём чувствовалась теплота, желание удержать, понять, быть рядом. Этот жест… простой, человеческий… окончательно сломал ту броню, что годами носила на себе Беллатрикс. Она замерла, несколько секунд вглядываясь в лицо Гермионы, будто пытаясь убедиться, что всё это — не сон. А потом… слёзы. Громкие, сдерживаемые слишком долго, как лавина, прорвавшая плотину. Она разрыдалась, тяжело, судорожно, как ребёнок. Гермиона аккуратно усадила её на кровать, прижала к себе. Руки Беллатрикс сжались в её плаще, будто та боялась, что Гермиона исчезнет, оставит её одну. Но та не ушла. Осталась. Обнимала крепко, молча, просто давая ей то, чего так не хватало все эти годы — тепло, принятие, прощение. Сколько они так сидели — никто не знал. Минуты, часы — время остановилось. А потом… обе уснули. На одной кровати, в объятиях, как две уставшие души, нашедшие наконец-то хоть тень покоя.

***

Беллатрикс проснулась от глухой боли — сначала в пояснице, потом в висках. Голова казалась тяжёлой, мысли путались, но всё же… в них постепенно прояснялось что-то важное. Секунда, другая — и реальность, как разбросанные кусочки мозаики, начала собираться воедино. Это была не её комната. Воздух пах иначе — свежей бумагой, слабым ароматом лаванды и чего-то удивительно тёплого, почти домашнего. Простыни были мягче, тишина — глубже. Рядом, всё ещё спавшая, с тихим дыханием и чуть нахмуренными бровями, лежала Гермиона. И в этот момент всё внутри Беллатрикс защемило. Воспоминания прошлой ночи вспыхнули, как всполохи пламени — слёзы, объятия, чужая доброта, которую она не заслуживала… И одновременно с этим в ней проснулся страх. Страх перед тем, что будет, если об этом кто-то узнает. Если хоть одна сплетня вырвется наружу, если кто-то из её мира — или из мира Гермионы — поймёт, что между ними случилось… что между ними могло случиться. Она резко села, стараясь не потревожить девушку. Сердце билось в груди как сумасшедшее. Быстро оглядевшись, Беллатрикс нашла чистый листок бумаги, перо. Руки дрожали, но она всё же вывела короткое, почти угрожающее послание: «Если кто-то узнает — тебе конец». Писать больше не было смысла. Слова горели на бумаге, как предупреждение, как отчаянная попытка разорвать тонкую нить, которая, возможно, уже связывала их слишком крепко. Не позволяя себе больше ни взгляда назад, она выскользнула за дверь. Её шаги были почти бесшумными, но внутри всё кричало. Она бежала не только от комнаты Грейнджер — она бежала от себя, от своих чувств, от той хрупкой слабости, которую позволила себе на одну короткую ночь. До такой степени она ещё не падала. И всё же, в глубине души, ей уже не удавалось убедить себя, что это было ошибкой.