Френдзона

Беллатрикс ворвалась в свои покои, словно буря, разрываемая ветром ярости. Широко распахнув дверь, она с грохотом захлопнула ее за собой — звук отдавался в стенах, как глухой выстрел. Ее грудь тяжело вздымалась, дыхание рвалось наружу с хрипами, будто воздух с каждой секундой становился все тяжелее. Слепая ярость кипела в ней, будто магия, потерявшая контроль. Она начала крушить всё, что попадалось под руку. Зеркало, с треском рассыпавшееся на сотни осколков, казалось, кричало вместе с ней. Книги, флаконы, мебель — всё летело в стены, падало на пол, разбивалось в клочья. Даже камень казался недостаточно прочным, чтобы выдержать её гнев. Какая же она дрань. Это слово, как яд, крутилось в её голове, пробивая в сознании всё новые и новые трещины. Она ненавидела себя. Ненавидела своё лицо, голос, каждый жест, каждое движение. Её собственное тело казалось ей чужим, отталкивающим. Всё в ней — уродливо. Всё — неправильно. Почему? Почему, стоило ей ступить за порог этой проклятой школы, как в ней снова проснулась тьма? Словно она никогда и не пыталась бороться. Словно всё, к чему она стремилась, — было лишь иллюзией. Все они. Учителя, ученики, даже те, кто не знал её — все видели в ней лишь зло, угрозу, хищницу. Пугало. Не человека. И она… отвечала взаимностью. Каждый ученик, сидящий в классе, вызывал в ней какое-то дикое раздражение, почти физическую боль. Им казалось, что она страшна — и она становилась страшной. Им казалось, что она безумна — и она срывалась. В каждом из них она видела насмешку, презрение, страх — и ей хотелось стереть эти выражения с их лиц. Хотелось… причинить боль. На секунду Беллатрикс застыла. Она стояла посреди полностью разрушенной квартиры. Всё — в клочья. Даже стены в некоторых местах осыпались, обнажив холодный камень. В воздухе висела пыль, пропитанная магической энергией. От неё пахло дымом и чем-то железным — может быть, кровью. Её ноги подкосились. Она медленно опустилась на пол, глухо ударившись коленями о камень. Руки бессильно свисли вдоль тела. Вся сила ушла вместе с криками. Магия — выжжена. Сердце — пустое. «Какое же я ничтожество…» Слеза, предательски сбежавшая по щеке, обожгла кожу. Ни капли жалости — только отвращение. К себе. К жизни. К своей неизменной, темной судьбе.

***

За ужином Гермиона сидела одна. Комната была полна голосов, смеха, звона столовых приборов, но она будто существовала вне всего этого шума. Невидимая, изолированная — не потому что так хотела, а потому что не могла иначе. Беллатрикс она не видела с тех пор, как они в последний раз поговорили — если это вообще можно было назвать разговором. И все же её образ снова и снова всплывал в голове. «Почему я о ней думаю? Почему она вообще меня интересует?» — не могла понять девушка. Это чувство было странным, неудобным, почти постыдным. Но отогнать мысли не получалось. Она молча подносила ложку ко рту, жевала, глотала, даже не чувствуя вкуса еды. Вся она — умом и сердцем — была далеко отсюда. Беллатрикс Блэк. Имя, которое раньше вызывало в ней только страх, отвращение, гнев. Сейчас же в ней росло другое чувство — сложное, многослойное. Что-то между тревогой, жалостью и… профессиональным интересом. Да, сейчас она не смотрела на Беллатрикс как на ту, кто пытала её в Малфой-Мэноре. Она смотрела на неё как психолог. Как специалист. Как человек, который знает: за каждым монстром скрыта история. И иногда — очень изломанная, очень человеческая история. И тогда Гермиону осенила мысль. Гениальная. Простая. Спасительная. «Если я выброшу все свои мысли о ней на бумагу… они перестанут мне мешать.» Она даже немного выпрямилась — как будто груз чуть полегчал. Внутри возникло странное облегчение, почти предвкушение. Слова, запертые в голове, могли обрести форму. Бумага могла стать исповедальней. Защищённым пространством, где она, Гермиона, могла бы разобраться в себе — и в ней. Запись первая. Мысли. Эти её глаза… Я даже не уверена, была ли это она тогда, в метро. В тот момент — короткий, как вспышка — я почувствовала странный укол в груди. Знакомый, чужой, пугающий. А потом — эта нелепость. Работаем вместе. Мы. Я и Беллатрикс Блэк. Кажется, я попала в чужой сон, в реальность, где всё перевернуто. Всё — ново. Мысли о ней, её запах — терпкий, горький, упрямо въевшийся в сознание. Её силуэт, который я, как будто по ошибке, видела во всех толпах. Узнаваемый изгиб плеч, манера держать голову — и я снова ловила себя на том, что не могу оторвать взгляда. А потом — он исчезал. Растворялся. Словно её никогда и не было. Сначала были только кошмары. Грубые, тёмные, наполненные криками. Но позже… что-то изменилось. Сны стали другими. Появилось что-то почти притягательное. Одержимость. Я начала видеть её глаза. Повсюду. Я ловила себя на этом даже среди книг. Я — Гермиона Грейнджер — чуть не провалила экзамен из-за этих глаз. И знаете, что хуже всего? Я не чувствую вины. Я чувствую... восторг. И ужас. Я влюбилась. В глаза. Не в те — безумные, полные ярости, которые обжигали одним взглядом. А в другие. Те, что смотрят вглубь тебя, словно знают о тебе всё. Глаза, в которых темнота — не пугает, а манит. В которых можно потеряться… и не захотеть вернуться. Она губит. Не только других. Она губит сознание. Моё. Я перечитываю эти строки — и мне становится страшно. Насколько далеко я зашла? Насколько глубоко увязла? Всё это — не просто мысли. Это стало частью меня. С той последней встречи в Битве за Хогвартс она изменилась. Совсем. Как будто сняла старую, потрёпанную кожу и надела новую — чужую, ещё не подходящую ей по размеру. Она будто бы всё ещё ищет, как в неё вжиться. Или — как из неё выбраться. Она теряет контроль. Я это вижу. Она не спит. Она измотана. Её мучают кошмары. Это можно было бы не заметить, если не смотреть внимательно. Но я — вижу. Я всегда смотрю внимательно. Ей трудно. Очень. И всё же она старается. Ради кого-то. Ради чего-то. Но ради чего? Почему? Что заставляет Беллатрикс Блэк — убийцу, воительницу, безумную тень войны — пытаться быть… кем-то другим? Я не знаю. Я пока не могу разгадать этот аспект. Он как заклинание без известной формулы. Но есть нечто, что пугает меня больше всего. Эти вспышки гнева. Они возникают неожиданно, как порывы тёмной магии. И они… ломают её. И всё то, что она так медленно, так болезненно строит. Что именно вызывает в ней такие эмоции? Тоже — пока тайна. Но я узнаю. Я должна. Потому что я больше не могу отделить свои мысли от неё. Потому что, возможно, я давно уже часть этой истории. Гермиона сидела неподвижно, стиснув в пальцах ручку, словно это был единственный якорь в реальности. Она перечитывала написанное снова и снова — с начала до конца. Строки словно оживали под её взглядом, резонировали где-то глубоко внутри. Глаза начали слезиться от напряжения, но она не отрывалась. Закусив нижнюю губу, она отложила ручку и чуть откинулась на спинку кровати. Её грудь поднималась в неровном ритме, сердце билось быстро, будто боясь услышать ответы на вопросы, которые только что возникли: 1.Ради чего… или кого Беллатрикс так старается? 2.Что заставляет её пытаться быть кем-то другим? 3.Что… или кто вызывает в ней такие вспышки гнева? Гермиона долго смотрела на эти строки, будто надеялась, что бумага сама заговорит. Что ответ возникнет из ниоткуда — как откровение. Но он не пришёл. Ни один. Тишина. Она медленно закрыла тетрадь, аккуратно провела пальцами по мягкой обложке, как будто это было что-то живое, и положила её на край прикроватной тумбочки. На мгновение в комнате стало особенно тихо — гнетущая, ночная тишина, в которой слышны только собственные мысли. Но сон не шёл. Её мысли продолжали шуметь, как ветер в кронах. Она лежала на боку, уставившись в темноту комнаты, прислушиваясь к собственному дыханию. Было ощущение, что весь мир застыл, а её разум продолжал нестись вперёд. Она снова взяла тетрадь. Открыла её. И начала писать вторую часть — тихо, быстро, будто боялась передумать.

***

Беллатрикс приняла решение не идти на ужин. Это было не просто импульсивное желание — это было почти как необходимость, как акт самосохранения. Ей казалось, что если она всё-таки войдёт в столовую, сядет за длинный стол, за которым уже собрались коллеги, она просто не выдержит. Не сможет сидеть спокойно, делая вид, будто всё в порядке, поглощать устрицы и слушать вялую светскую болтовню, зная, что рядом находится та, чью судьбу она однажды сломала. Гермиона Грейнджер. Беллатрикс не хотела причинять Гермионе столько боли. Напротив, если бы у неё была возможность, она бы с лёгкостью уволилась. Исчезла. Перестала бы маячить перед её глазами, напоминанием о прошлом, о боли, о войне. Она не слепа — видела, как Грейнджер смотрит на неё. Этот взгляд был пронзительным, холодным, наполненным обидой и, может быть, даже страхом. Он врезался в неё ещё с самого первого собрания преподавателей. Что уж говорить — ей тут не место. Это чувствовалось каждым нервом, каждым вздохом. Никто не рад видеть её в Хогвартсе. Здесь, где когда-то всё начиналось, где теперь она чужая среди своих. Резко поднявшись со скрипнувшего стула, Беллатрикс направилась на кухню. Пол туманно мерцал под ногами, и казалось, будто даже стены замка с осуждением смотрят ей вслед. Вызвав домашнего эльфа, она с хрипотцой в голосе потребовала: — Принеси мне огневиски. Срочно. И что-нибудь… съедобное. Она не уточнила что именно. Всё равно — в горло вряд ли пойдёт. Бедный эльф задрожал всем телом. Его глаза округлились от страха, и он, заикаясь, попытался поклониться, но в панике опрокинул стоящий рядом стул. Он не стал извиняться, просто испарился с громким хлопком трансгрессии. Голова у Беллатрикс начала раскалываться. Боль пульсировала в висках, будто кто-то стучал изнутри. Она прикрыла глаза, опёрлась о стену и тяжело вздохнула. — Чёрт бы побрал всё это... — прошептала она почти беззвучно. Последние ночи стали пыткой. Её мучили кошмары — чёрные, липкие, пугающие. Во сне она снова слышала крики. Видела глаза тех, кто смотрел на неё в последний миг. В этих снах не было пощады. Ни ей, ни другим. Она решила: единственное разумное сейчас — лечь. Хоть ненадолго. Пусть сон снова окажется тяжёлым, но, может быть, хотя бы несколько минут тишины позволят ей не сойти с ума. Через некоторое время Беллатрикс провалилась в беспокойный, вязкий сон. Он подкрался к ней, как хищник — медленно, но неотвратимо. Словно сама ночь втягивала её в глубины подсознания, где не действовали законы разума, и реальность смешивалась с кошмарами. Она уже стояла посреди старой кухни в мрачном особняке Лестрейнджей. Воздух был густым, в нём чувствовался запах пыли, чего-то палёного и давно забытого отчаяния. В тусклом свете лампы над раковиной она увидела знакомую фигуру. — Беллатрикс, ты всё портишь, — произнёс голос, в котором звучала ярость, подавленная обида и усталость. Рудольфус. Он бросил вилку в раковину, и она со звоном ударилась о гору грязной посуды. Металл зазвенел, будто колокол, предвещающий бурю. Беллатрикс вздрогнула. Руки стали ватными, сердце гулко билось где-то в горле. — Почему? Почему нельзя просто промолчать? Почему ты всегда должна всё усложнять? — Рудольфус уже стоял почти вплотную. Его дыхание обжигало кожу. Она не ответила. Только молча смотрела ему в глаза. В её взгляде не было страха — скорее, боль, затянутая тонким слоем равнодушия. Как будто она устала даже от собственной боли. Она дышала тяжело, будто только что пробежала длинную дистанцию. Ей казалось, что слова — это лишнее. Что бы она ни сказала, это только ухудшит ситуацию. Поэтому — тишина. Но он не хотел тишины. Он хотел крика. Ответа. Слёз. — Ты эгоистка, Белла, — рявкнул он, схватив её за подбородок. Его пальцы впились в кожу, как тиски. — Всегда была. Только о себе и думаешь. В глазах Беллатрикс сверкнуло что-то. Боль, гнев, возможно, даже сожаление. Но оно тут же потонуло в старом, выученном до автоматизма презрении. — Иди к чёрту, Лестрейндж, — выдохнула она с ледяной яростью. Словно сжигая всё, она резко вырвалась, оттолкнула его и трансгрессировала. Пространство разорвалось, комната исчезла в вихре тени и звука. …И в этот момент Беллатрикс проснулась. В темноте спальни. Одна. В поту. С дрожащими руками и ощущением, будто только что вернулась с поля битвы. В её снах всегда присутствовали одни и те же лица. Как будто память, ставшая предателем, играла на повторе одни и те же сцены, вновь и вновь прокручивая их, каждый раз добавляя новые детали, искажая границы между прошлым и вымыслом. Первым приходил Рудольфус. В снах он предстал совершенно иным — злодеем, хищником, чудовищем. Его фигура всегда вырастала из темноты, с мрачным выражением лица, с голосом, сочащимся ядом. Он воплощал в себе всё, что может внушить отвращение и страх: насилие, контроль, равнодушие. Он хватал её, кричал, обвинял. Иногда — унижал. И всё это было ложью. В реальности всё было ровно наоборот. Он был сдержанным, в какой-то мере даже добрым. Терпел её истерики, страхи, замкнутость. Пытался понять — пусть и по-своему. Но её разум, словно наказывая её саму, отказывался показывать эту правду во сне. Там Рудольфус был чудовищем, потому что ей нужно было, чтобы он таким был. Возможно, так проще было оправдать ту бездну между ними, которая с годами стала пропастью. Затем — Гермиона. Этот сон всегда возвращал её в Малфой-Мэнор. В тот день. День, от которого у Беллатрикс до сих пор сводило виски. Она видела себя сверху — будто чужую. Видела, как взлетает палочка, как искажённый магией голос выкрикивает заклятие. И слышала крик. Этот крик Гермионы разбивался о кафельный пол, гулко отражался от каменных стен, искажался эхом, становился всё громче, всё мучительнее. Казалось, он пробирался под кожу, проникал в кости, и невозможно было от него спрятаться. Беллатрикс во сне всегда пыталась остановиться. Остановить себя. Закрыть уши. Но всё напрасно. Сон был безжалостен. И, наконец, Андромеда. Её образ был самым тихим. Самым болезненным. В снах она не кричала. Не винила. Она просто стояла — где-то на границе тумана, недоступная. Смотрела. Молчала. И в этом молчании было больше упрёка, чем во всех криках мира. Для Беллатрикс Андромеда оставалась открытой раной. Не заживающей, но и не кровоточащей — той, что просто ноет где-то внутри, не давая забыться. За все годы, проведённые в магловском мире, они не сказали друг другу ни слова. Ни письма. Ни попытки примирения. Хотя в глубине души Беллатрикс знала: именно Андромеда — не Нарцисса — всегда была ей по-настоящему близка. Ближе всех. Чище, глубже, настоящей. Она не простила ей предательство. Но и не смогла разлюбить. Поднявшись с постели, Беллатрикс пошатнулась. В висках звенело, перед глазами всё ещё плыли обрывки сна, словно тени недавней бури. На мгновение она остановилась, опершись о косяк двери, пытаясь различить, где заканчивается сон и начинается реальность. Но разве у неё была реальность? Всё казалось продолжением кошмара. С усилием сделав шаг вперёд, она направилась на кухню. Холодный пол будто окатывал ноги льдом, а стены казались слишком тесными, слишком прямыми — как в клетке. На столе, как по волшебству, уже стояли две бутылки огневиски. Рядом лежала нехитрая закуска: ломтики сыра, подсушенный хлеб, кусочек мяса. Но Беллатрикс даже не удостоила их взглядом. Пища казалась излишней, чуждой. Что может насытить, когда внутри — пустота? Она взяла одну из бутылок, села на широкий подоконник. Окно было приоткрыто, и прохладный ночной ветер касался кожи, как напоминание: ты всё ещё здесь, ты жива. Словно машинально, Беллатрикс отвинтила крышку и сделала глоток прямо из горлышка. Жгучая жидкость обожгла горло, но это было даже приятно. Это было... ощутимо. В отличие от всего остального. Она откинулась на стекло, посмотрела в тёмное небо за окном, и вдруг еле слышно усмехнулась — больше себе, чем кому-либо. — Вот так, — пробормотала она, — всю чёртову жизнь… И правда. Всегда одна. Всегда в борьбе. Всегда на краю