Френдзона

Гермиона сидела в кресле, неподвижная, как статуя. Её взгляд был прикован к одной точке на стене — безразличный, выжженный. Очередное утро. Очередной день. День, который нужно не просто прожить — прожить осмысленно, с усилием, с верой. Но веры не было. Не было сил. И, пожалуй, уже не было желания. Почему? Причина одна. Чёртова Беллатрикс. С усилием она подняла руку, взяла со стола блокнот в плотной кожаной обложке. Открыла его на чистой странице, провела пальцем по шероховатой бумаге, как будто хотела стереть воспоминание ещё до того, как оно родится. Взяла перо. Её почерк был выработан годами — каллиграфически точный, выверенный. В этом была попытка сохранить контроль, хоть над чем-то. 12.11. Опять или снова? Сегодня ей снова приснился кошмар. Тот самый. Кошмар, преследующий её с юности, с той ночи. Сначала была тишина. Убивающая, вязкая. Она глушила, как подушка, прижатая к лицу. А потом — лес. Темный, бесконечный. Они бежали. Гарри, Рон и она. Бежали до предела. До острого звона в груди. До онемения ног. Бежали, потому что иначе — смерть. И снова — тишина. И темнота. Абсолютная, как в гробу. Затем — вспышка. Карие, тёмные глаза, полные безумия. Женщина с кривой палочкой. Пальцы сжаты в её волосах. Рывок — и Гермиона падает на каменный пол. В следующую секунду — Гарри. Он в руках этой же ведьмы. Она тянет его к Драко. Кричит что-то. Но Гермиона ничего не слышит. В ушах — гул, как будто бомба разорвалась внутри черепа. Всё тело ноет. И затем — та самая фраза. Слова, от которых до сих пор холодеет спина. — Отведи мальчишек в подземелье, Цисси. А нас ждёт долгий разговор…как девчонка с девчонкой. И смех. Смех, будто скрежет ржавых ножей. Хриплый, сорванный, безумный. Он вонзался прямо в кости. Перо в её руке замерло. Чернила расползлись по бумаге. Гермиона закрыла глаза, на секунду позволив себе слабость. Как же она устала. От всего. От тени, которая не отступает. От призраков, что прячутся за каждым углом. Потом была пытка. Боль. Ненависть. Она чувствовала, как горячее дыхание Беллатрикс касается её кожи. Как жёсткая палочка пишет на её плоти слово, ставшее клеймом. Грязнокровка. Гермиона медленно перевела взгляд на свою руку. Там, где когда-то было выжжено это проклятое слово, теперь остался только шрам. Он чуть светился в утреннем свете — бледная, но не забытая рана. И хоть он стал частью её тела, она до сих пор не могла принять, что стал частью её истории.

***

На завтрак она, как обычно, опоздала. Последнее время ей всё труднее было вовремя вставать, приходить, «быть». Поэтому, не дожидаясь, пока Великий зал опустеет, Гермиона направилась на кухню, сварила крепкий кофе в старом, поцарапанном котелке — привычка, оставшаяся со времён войны — и молча отправилась к себе в кабинет. Сегодня её ждали три урока. Третий курс, пятый и, в завершение, второй. Плюс несколько приватных встреч с учениками — тех, кто просил о помощи. Или просто нуждался в чьём-то участии, в чьей-то тишине рядом. Иногда — это всё, что им было нужно. Сидя в своём кресле, у окна, с тетрадями перед собой и паром от кофе, поднимающимся в холодном утреннем свете, Гермиона всё никак не могла привыкнуть. Не могла поверить, насколько эти дети здесь разбиты. Они приходили к ней один за другим. С историями, которые нельзя было услышать без внутреннего сжатия. Некоторые были просто испуганы. Другие — обожжены предательством, унижениями, давлением семей или старых связей. Иногда она смотрела в их глаза и видела там себя. Ту, юную Гермиону, которая в своё время переживала боль, одиночество, растерянность. Но в отличие от неё, у этих подростков не было надежды. Они просто ломались под тяжестью того, что не должны были нести в свои шестнадцать. Иногда приходили и преподаватели. Например, Пэнси. Она недавно прибыла в Хогвартс по какому-то заданию. Не говорила подробностей — лишь уклончиво отмахивалась, но Гермиона понимала: это связано с внешней безопасностью. При первом же столкновении с Беллатрикс Пэнси была шокирована. Вздрогнула, будто увидела призрак. Они долго обсуждали это — осторожно, выверено, словно говорили о чём-то опасном, взрывоопасном. Пэнси не осуждала Гермиону. Наоборот — в её глазах было понимание. Даже сочувствие. Но, несмотря на всё это, Гермиона не могла открыться ей полностью. Слишком опасно. Слишком глубоко. Слишком много в этом могло быть уязвимости. А позволить себе уязвимость — значило вновь оказаться под прицелом прошлого. Приходил Невилл. Точнее, профессор Лонгботом. Но в глазах Гермионы он всё равно оставался тем самым мальчиком с добрыми глазами и раненой душой, который однажды встал против неё — против войны, против страха. Сейчас он был взрослым, крепким, надёжным. Привычно носил мантии, книги, уверенность. Но в его взгляде всё ещё оставалось что-то от прежнего — уязвимое, настоящее. Они сидели долго. За чашкой чая, который давно остыл. Разговаривали — снова и снова — об одном и том же. О ней. О Беллатрикс. Будто весь мир внезапно стал вращаться вокруг одной фигуры. Словно её появление здесь, в Хогвартсе, раскололо старую рану, которую никто до конца не залечил. Она была как призрак. Приведение из прошлого. Но не эфемерное, не прозрачное — живое, реальное, тяжёлое своим присутствием. И всё потому, что теперь она не творила того, о чём так долго шептались за спинами. Ну… почти не творила. Невилл говорил сдержанно, но в каждом его слове чувствовалось напряжение. Он не мог простить. И не мог забыть. И не понимал, как можно жить рядом с этим. А Гермиона… Она просто слушала. Кивала. Молчала. Иногда говорила что-то расплывчатое. Но так и не раскрылась. Потому что никому она не рассказывала о своих стычках с Беллатрикс. Ни Пэнси, ни Минерве, ни Невиллу. Никому. Даже самой себе — не до конца. Она не хотела неприятностей. Не хотела, чтобы её подозревали в чём-то. Не хотела подставить Беллатрикс. И это было странно. Странно — защищать ту, кто однажды пытал тебя. Чувствовать за неё тревогу. Ощущать, что внутри тебя появляется какая-то непонятная… связь. Нить, которую ты не протягивала, но она вдруг возникла. Сама. День вымотал Гермиону до предела. Ещё до полудня она чувствовала, как всё внутри опустошается, как усталость заполняет каждую клеточку её тела. Головная боль, начавшаяся с самого утра, к обеду превратилась в раскалённый обруч, сжимающий виски, и ни кофе, ни мята, ни волшебные мази не давали облегчения. Хотелось только одного — покоя. Ни разговоров, ни уроков, ни людских историй, которые были невыносимо тяжелыми. Хотелось исчезнуть, свернуться под пледом и не просыпаться до следующего века. Но, несмотря на всё, она пришла в столовую. Не из желания поесть — аппетит давно исчез, растворился в усталости и внутреннем напряжении. Она пришла по инерции, потому что так нужно, потому что иначе день покажется ещё более невыносимым. Остаток сил уходил на то, чтобы держаться прямо, делать вид, что всё в порядке, что она всё ещё может справляться. Она села в конце стола, подальше от разговоров и чужих взглядов. На неё никто особенно не обращал внимания, и это было даже к лучшему. В её голове звучали отголоски прошедших уроков, голоса учеников, их исповеди, слёзы, тревожные признания. Истории, которые накатывались одна за другой и впивались в неё, как осколки. Она пыталась помочь, пыталась быть для них опорой, но внутри уже не чувствовала себя устойчивой. Её собственный фундамент трещал. И когда она совсем было отключилась, когда взгляд потускнел, и в голове возникло желание просто уйти, лечь, исчезнуть — он появился. Сначала — запах. Легкий, но резкий, знакомый до дрожи. Пряный, чуть тёмный аромат, в котором смешивались древесные ноты и что-то едва уловимое — магия, беспокойство, прошлое. Гермиона вздрогнула. Неосознанно повернула голову. И встретила взгляд. Темные, глубокие глаза, полные безмолвия и чего-то неразгаданного. Беллатрикс. Тело Гермионы напряглось. По позвоночнику пробежал холодный ток. И в ту же секунду — вопрос. Почему? Почему я так реагирую? Это не был страх. Точнее, не только страх. Внутри было нечто большее — странное, тревожное чувство, напоминающее смесь ненависти и странного, пугающего притяжения. Беллатрикс подошла молча. Без приветствия, без слов. Не глядя на Гермиону, села рядом. Движение было настолько естественным, будто она делала это каждый день. Как будто так и должно быть — сидеть рядом. Она положила на тарелку немного мяса и картошки. Начала есть, не отвлекаясь на шум вокруг, будто всё, что происходило в зале, её не касалось. Её лицо оставалось маской — равнодушной, отрешённой. Но Гермиона знала: это обман. Каждое её движение, каждое прикосновение к вилке — всё было тщательно выверено. Беллатрикс чувствовала окружающее лучше всех. Она улавливала малейшие колебания в голосах, взглядах, интонациях. И Гермиона была уверена — сейчас она слушала. Слышала каждый шёпот, каждое движение воздуха рядом. И наблюдала. Без взгляда — но с вниманием, которое нельзя было не почувствовать. Гермиона сидела в напряжении, будто её кожа чувствовала каждую деталь присутствия этой женщины. Она не понимала, что с ней происходит. Почему рядом с Беллатрикс ей хочется одновременно сбежать и остаться. Почему внутри что-то дрожит, но не от ужаса, а от чего-то другого. Необъяснимого. Почти первобытного. — Мисс Грейнджер, — тишину прорезал тихий, хрипловатый голос. Гермиона вздрогнула. Не резко — едва заметно, но достаточно, чтобы почувствовать, как дрожь прокатилась по позвоночнику. Она медленно повернула голову. Сдержанно. Собранно. Стараясь не выдать, что внутри всё уже дрожит, что нервы натянуты до предела. Беллатрикс сидела ближе, чем следовало бы. Ближе, чем было комфортно. Спокойная, замкнутая в себе, как закрытая книга, но в каждом её движении — напряжённая сдержанность, как у хищника, затаившегося в высокой траве. — Зайдите ко мне после ужина, — голос её был спокоен, но не равнодушен. Это не был вопрос. Не просьба. Скорее — приказ, завуалированный под формальность. Гермиона на секунду задержала дыхание. Лишь на мгновение. Но этого хватило, чтобы в голове зазвенел тревожный колокол. Она не знала, что хуже: тон этой просьбы или то, как близко Беллатрикс находилась. — Зачем? — прошептала она наконец. Слишком тихо, чтобы услышали посторонние, но достаточно ясно, чтобы та, кто сидела рядом, поняла. Беллатрикс не ответила. Она не отвернулась, не посмотрела в глаза — лишь взяла свою чашу и сделала глоток кофе. Движение было медленным, почти грациозным, как у актрисы, давно выучившей свою роль. Но за внешней хладнокровностью Гермиона ощущала — она слушает. Слышит каждый вдох, чувствует каждое волнение. Она наблюдает. Не глазами — чем-то иным. Как будто оценивает не внешнее, а внутреннее. И при этом — не отходит. Не уходит. Не отпускает. Молчание повисло между ними, тугое, тяжелое. Никто не шевелился. Вся остальная столовая будто исчезла. Остались только они. Гермиона чувствовала, как сердце бьётся в горле. И не могла понять — от страха ли это, от гнева… или от чего-то куда более тревожного. Гермиона встала. Не спеша, сдержанно, но в этом движении чувствовалась внутренняя борьба. Она не хотела уходить первой. Но оставаться — было невыносимо. Она прошла мимо Беллатрикс, не бросив больше ни взгляда, ни слова. Спина прямая, шаги чёткие. Но внутри — камень. Тяжёлый, холодный, лежащий где-то под сердцем и отравляющий дыхание. Беллатрикс не обернулась. Не сказала ни слова. Осталась сидеть — такая же неподвижная, как всегда. Как будто её молчание было громче любого ответа. У себя в кабинете Гермиона не включила свет. Окно напускало серый дневной свет, и его было достаточно. Она опустилась в кресло за столом и медленно закрыла лицо ладонями. Просто — на секунду. Но одной секунды оказалось достаточно, чтобы в голове вспыхнули образы. Мысли крутились хаотично, как листья в осеннем ветре. Они не давали покоя, не выстраивались в логические цепочки, просто вертелись, вспыхивали, гасли — и всё вокруг неё. Беллатрикс. Каждое слово, сказанное ею за столом, каждый взгляд, каждый вдох будто застряли в пространстве вокруг. Её присутствие, едва уловимое, но непреодолимое, наполнило воздух. Гермиона чувствовала, как всё, что раньше казалось устойчивым и чётким, начинает смещаться, терять форму. Кем она была для неё сейчас? Врагом? Напоминанием о кошмаре? Или — чем-то совсем другим? Тем, чему Гермиона пока не находила имени. Не позволяла себе называть. И чем ближе становилась Беллатрикс, тем больше Гермиона ощущала, как сама ускользает от себя. И все же, что её ждет после ужина? Разговор? Признание? Но тут в дверь постучали. Началось.

***

Беллатрикс вернулась в свой кабинет. Пространство было прохладным, полутёмным, с едва слышным запахом сандала и сухой пыли на книгах. Стены, обшитые старыми полками, как будто давили с двух сторон, и она впервые за долгое время почувствовала себя неуютно в собственном пространстве. Впереди было ещё три урока, и разум требовал сосредоточиться. Всё должно быть чётко: теория, практика, контроль. Всё по плану. Она была педантична, жестка, выверена — особенно в работе. Но сегодня — всё пошло не так. Пока она расставляла свитки и перья на столе, мысли продолжали возвращаться к разговору — нет, даже не к разговору — к короткому, натянутому обмену словами с Грейнджер. Её голос, слегка дрогнувший, этот вопрос — «Зачем?» Он застрял в голове, как заноза под ногтем. Не громкий, но раздражающий, острый, повторяющийся. Беллатрикс не ответила. И не потому, что не знала, что сказать. А потому что знала слишком хорошо. — Почему я думаю о ней? — прошептала она себе под нос, медленно проходя мимо окна. Но вопрос не требовал ответа. Он был риторическим. Раздражающим. Она и сама не хотела искать истину — потому что чувствовала, что правда ей не понравится. Грейнджер не выходила из её головы. Эти глаза — полные гнева, страха… но и чего-то ещё. Этот сдержанный тон, нервная сдержанность, напряжение, которое витало в воздухе между ними, как заряженное заклятие. Она чувствовала её. Даже когда та молчала. Даже сейчас. И это пугало. Это раздражало. Это мешало жить. Спокойно. Размеренно. Как раньше. Беллатрикс села за стол, сжала перо в руке так сильно, что ногти впились в ладонь. Она привыкла контролировать всё — ситуацию, людей, себя. Но сейчас… всё было иначе. В ней что-то начинало двигаться. И это что-то носило имя Гермиона Грейнджер.