Sinning in Hollywood

      Музыка продолжала играть, но всем было уже не до неё. Застывшие в неловком молчании, гости пребывали в ступоре.       Леонардо, придя в себя после неожиданного ухода Александра, внезапно сорвался с места и бросился за ним. Он догнал его во дворе коттеджа, сердце колотилось, дыхание сбивалось.       — Александр… Что-то не так? — тихо спросил он, будто в пустоту.       Ответа не последовало. Несколько секунд молчания — и вдруг словно взрыв. Всё, что копилось внутри Александра, прорвалось. Эмоции хлынули наружу, как поток лавы из разорвавшегося вулкана.       — Оставь меня! Всё не так! — взорвался он. — Ты всегда играешь со мной! Постоянно путаешь меня! Я… я не педик, ясно тебе?!       Он был вне себя. В глазах — страх, злость, боль, всё перемешалось с алкоголем, как смертельный коктейль. Голос срывался на крик.       — Отстань! Убирайся к чёрту, грязный пидор! Я не такой, понял?! — выкрикнул он, развернулся, сел в свой «Ламборгини» и рванул с места, вылетев за ворота.       Леонардо остался стоять посреди двора. Несколько секунд он просто смотрел в пустоту, не в силах осознать, что только что произошло. А потом до него дошло.       — Да пошёл ты! Козёл! — выкрикнул он в ночь, больше для себя, чем Александру.       Ярость, смешанная с обидой, захлестнула его. Стараясь не расплакаться на глазах у всех, он стремительно зашёл в дом. Ни на кого не глядя, поднялся по лестнице и, хлопнув дверью своей спальни, дал всем понять: вечер окончен.       Эхо хлопнувшей двери ещё не успело стихнуть, как в зале повисла тягучая, почти осязаемая тишина. Музыка всё ещё играла, но теперь казалась неуместной, фальшивой, как улыбка на похоронах.       Элизабет стояла у дивана, сжимая в руке бокал, но даже не заметила, как вино пролилось на край платья. Она поймала взгляды остальных: Ханна в оцепенении смотрела на лестницу, по которой только что поднялся Леонардо. Сэмюэль, стоявший рядом с ней, медленно покачал головой, словно переваривая услышанное. Стив с тревогой взглянул на своего парня, тот же лишь крепче сжал его руку.       — Всё, думаю, нам нужно заканчивать, — ровно сказала Элизабет, поставив бокал на стол. В голосе звучала не просьба — приказ. — Лео… не в себе. Нам стоит дать ему пространство.       — Ты уверена?.. — спросила Мэри, оглядываясь. — Может, ему кто-то нужен рядом?       — Нет, — жёстко ответила Элизабет. — Он не подпустит никого сейчас. Только усугубите. Дайте ему… выгореть.       Ханна молчала, глаза потемнели, пальцы сжались в кулаки. Только Сэмюэль, как всегда, оставался спокойным, но напряжение в его плечах выдавало внутреннюю бурю.       — Он ушёл из-за меня, — прошептала Ханна.       — Нет, — тихо возразила Элизабет, подходя ближе и касаясь её плеча. — Он ушёл из-за себя.       Стив, хмуро глядя в сторону лестницы, бросил:       — А Лео… Он просто пытался понять. Почему это так пугает? Это ведь просто чувства.       — Потому что у Александра чувства — как капкан. Он боится, что если поддастся, то уже не выберется, — пробормотал Райан.       — Или боится, что кто-то узнает, — добавил Джефф.       Повисла тишина. Элизабет оглядела всех.       — Послушайте. Сейчас каждый из вас пойдёт домой. Без допросов. Без сплетен. Мы не выносим это за стены виллы, ясно?       Все молча кивнули. Даже Ханна, хоть и неохотно.       — Я сама останусь с Лео. Когда он придёт в себя, поговорим. Но пока… — Она выдержала паузу. — Просто оставьте его. Дайте ему быть уязвимым. Хоть раз.       Один за другим, тихо и почти на цыпочках, гости начали расходиться. Только Ханна задержалась у лестницы, подняв голову в сторону спальни Леонардо, но ничего не сказала.       Огни в гостиной начали гаснуть. Двери закрывались. Шёпот затихал. Всё стихло, оставив в воздухе только еле уловимый привкус боли и разбитых иллюзий.       Но за пределами этого затухающего дома, в самой темноте ночи, кто-то один не мог позволить себе покоя. Кто-то, чья ярость и растерянность не вмещались в стены. Александр.       Он мчался по шоссе, будто в попытке отогнать от себя собственные мысли…       Машина неслась по ночному Лос-Анджелесу как потерявшая разум. «Ламборгини» рычала, словно раненый зверь, вырываясь из-под контроля. Александр вжимал педаль в пол, стиснув зубы, будто пытался затоптать под собой собственную боль, заглушить рёвом мотора разбившийся на куски голос Леонарда, его взгляд, его дрожащие пальцы.       Сто двенадцать миль в час. Он даже не смотрел на дорогу — только вперёд, как будто спасение находилось за горизонтом, за чертой города, за чертой жизни. Голову кружил алкоголь, тело держалось на адреналине. Его внутренний голос кричал, но он его не слышал. Был только ветер в ушах и гул ночи.       Полицейские появились внезапно. Сначала один патруль, затем второй. Через несколько минут — погоня. Сирены. Вертолёт. Новостные агентства подключились, началась трансляция в прямом эфире. Весь город следил, как сын криминального короля Лос-Анджелеса мчится по улицам в состоянии аффекта.       Но Александр будто не замечал. Он продолжал гнать, выжимая последние силы из машины.       И только на повороте у Уилшир-бульвара он на долю секунды очнулся — осознал, что занос на такой скорости приведёт к неминуемой смерти. Его инстинкты — вымуштрованные с детства рефлексы — сработали автоматически. Он резко сбросил скорость до сорока миль в час, дёрнул ручник, чтобы избежать лобового столкновения, но это лишь смягчило удар.       Колёса скользнули по идеально вылизанному асфальту. Машина пошла юзом, потеряв сцепление.       Глухой удар. Визг стекла. Звук рвущегося металла. «Ламборгини» влетела в витрину дорогого бутика, ломая стеллажи, разбивая выставленные манекены. Всё застыло.       Из-под капота повалил дым. Машина больше не ревела — она выдохлась. Как и он.       Александр остался жив. Чудом. Возможно, из жалости небес. Либо по иронии судьбы.       Он вылез из покорёженного автомобиля, шатаясь. Прожектор вертолёта бил в глаза, превращая улицу в сцену. Повсюду — полицейские. Направленные стволы. Команды через громкоговоритель:       — Выйдите из машины! Немедленно! Поднимите руки и лягте на землю!       Он медленно поднял взгляд. Внутри — пустота. Ни гнева. Ни ярости. Ни страха. Только одно чувство сжимало его горло, выжигая изнутри. Раскаяние.       Леонардо. Его лицо. Его глаза. Его дрожащий голос. Всё, что он разрушил своими же руками.       Он поднял руки. Опустился на колени. Не потому, что заставили. А потому, что это был единственный жест, который он ещё мог сделать — перед собой, перед тем, кого потерял.       Наручники захлопнулись на запястьях. Его усадили в патрульную машину, среди шума сирен, вспышек камер, шёпота толпы. Он не сопротивлялся. Впервые — не боролся.       Четыре дня молчания. Четыре дня за решёткой, среди запаха хлорки, хруста дверей и стального лязга. Четыре дня без вестей о Леонардо.       Эрнесто бился за него — убеждал судью, договаривался. Но Александр знал — свобода обернётся новым адом.       Потому что отец уже знал. А значит, прощения не будет.