я согрею тебя, земля

      намгю обычный. он любит нарциссы, заслушивается тайлером зе криейтером, спит с игрушкой большого кота, забавно морщит нос, когда ему холодно, и обожает печенье.       намгю странный. ему нравится смотреть разборы теорий по фнафу, нравится рисовать неразборчивые каракули в углу листа во время лекций. он ненавидит фильмы ужасов и не ходит по клубам.       намгю глупый. он страшно боится грозы, постоянно забывает закрыть рюкзак, не любит апельсиновый сок, потому что он кислый, и тратит непозволительно много денег на книги.       так он себя описывает. если с ним кто-то хочет познакомиться, то намгю обычно отмахивается — никому не будет с ним интересно. это уже аксиома, правило жизни. с самого детства у него не было настоящих друзей. он родился в небольшом городке квачхоне, что в провинции кёнгидо. население там не больше семидесяти тысяч человек, и от этого создавалось ощущение, что все друг друга знают. на улицах всегда встречались знакомые лица — этого старичка видел в супермаркете возле дома, эту девушку — в парке, а того мальчугана встречал возле поликлиники. это давило сильнее, чем атмосфера. он чувствовал себя будто запертым в ограниченном пространстве, где знал всех людей так, словно они были его родственниками. при том, что не смог бы назвать даже пятерых из них по именам. в школе была такая же ситуация: кругом всё знакомые люди, которых он видит каждый день. но они не друзья. просто приятели, одноклассники и еще более далекая от него параллель.       у каждого есть своя «парочка» — не в романтическом смысле, конечно, — товарищ, с которым можно пообщаться в свободное от учебы время. сидишь себе на перемене и болтаешь обо всем и ни о чем одновременно. обсуждаете новую серию нашумевшего сериала, погоду, прошедшую контрольную по математике, бравл старс и новый альбом салуки. всегда найдется, о чем поговорить. а вот у намгю не находилось.       он такой — отстраненный и словно не от мира сего. ему интересно разговаривать про звезды, книги, нишевые фильмы и сериалы, про культуру и разные страны, про цветы и вкусную еду, про красоты природы и про саму обыденность. про то, о чем, в общем-то, никто обычно не говорит и не любит. да и что толку говорить про рутину? она преследует всех нас, вне зависимости от пола, возраста и национальности. мы в ней живем и будем жить до старости. для намгю это было не важно. он жил в обыденности и рутине и упивался этим.       он до безумия любил находить красоту в самых скучных вещах. все равно что наклеить на кровоточащий порез разноцветный пластырь с котятами — уже завтра, наверняка, придется его оторвать, но сегодня он радует глаз своей пёстростью и помогает не думать о кровавой ране под ним. так и тут. красота в глазах намгю не позволяла ему окончательно утопиться с головой в своей заурядности. и не убить себя, по возможности.       в общем, в школе он был изгоем с задней парты. никто не подходил к нему на переменах, никто не предлагал вместе сесть на обеде или сходить покурить ашку в туалете. хотя, конечно, намгю должен был отдать должное своим одноклассникам — по крайней мере, они его не задирали. было у них в классе парочку хулиганов, но намгю они не трогали. вероятно, потому что он не трогал их. он в принципе никого не трогал и не пытался. в одиночестве было тоже вполне комфортно. и так — до одиннадцатого класса.       девушки в это время у него, конечно, тоже не было. да и как бы она появилась, если он даже с мужским полом не мог наладить контакт, не говоря уже о женском. хотя, в прочем, женщины его не слишком интересовали с самого детства. в какой-то момент он даже начал думать, что асексуал. но эта мысль надолго не засела — просто на пути намгю встретился тот самый человек.       про таких обычно пишут в слащавых сказках. мол, ты, принцесса, встретишь своего принца и тогда узнаешь, что такое настоящая любовь. намгю и встретил. и узнал. это было ужасно странно и неловко, он даже поначалу не мог признать, что ему кто-то может нравиться по-настоящему. это чувство обрушилось словно метеорит на голову — с того момента мысли у намгю стали очень нечеткими.       танос, или субон, тоже странный. у него яркие ногти и выкрашенные в фиолетовый волосы, он постоянно кривляется и дурачится, много смеется — громко и заливисто, дымит как паровоз и любит, когда его обнимают.       субон тоже глупый. он клеит стикеры с черепашками ниндзя на тетради, разрисовывает пачки сигарет, без конца слушает майндлесс селф индалженс и не расстается с горячо любимой коллекцией колец.       субон тоже обычный. он спит голым, до боли ненавидит жару, готов до смерти объесться бананами, не умеет готовить и любит больших породистых собак.       в день, когда они познакомились, у обоих был первый день в университете. новая жизнь, новые знакомства, новая глава — все по стандарту. намгю не особо был в восторге от всего этого. конечно, было интересно попробовать жить одному в большом городе, поедать дошираки пачками и выучиться чему-то новому. вот только заново учиться жить с чистого листа было тяжело — равно как и находить красоту в этой новой обыденности, к которой он еще не успел привыкнуть. она не была обыденностью, в ней не было той скуки, что так пленила намгю до кончиков ушей. все это было до странного необычным, и от того грузило даже сильнее, чем рутина.       все случилось буквально как в дораме — они столкнулись в коридоре, когда оба заворачивали за угол. намгю нес в руках блокнот, в который записывал слова куратора с их первой встречи, — тот выпорхнул у него из рук в момент столкновения. с носа слетели очки, а сам намгю чуть не познакомил свою задницу с полом. парень, в которого он врезался, поспешил помочь: поднял очки и блокнот и вручил дезориентированному бедняге.       — прости, бро, не заметил тебя, — выпалил он, самостоятельно напяливая очки намгю ему же на переносицу. вышло криво, но он, по крайней мере, старался.       — да ничего… спасибо, — пробормотал в ответ намгю, наконец, способный разглядеть человека напротив. высокий, выше его самого сантиметров на двадцать, красивые голубые глаза, фиолетовая макушка и расслабленная улыбка. на парне была ярко-оранжевая футболка с кучей кричащих надписей и непонятных рисунков, широкие черные джинсы и какие-то новомодные кроссовки (намгю плохо разбирался в обуви). руки украшали браслеты и кольца, на пальцах — разноцветный лак и много тату.       спустя сорок секунд разглядываний, намгю, наконец, отомлел и понял, в какой неловкой ситуации они оба оказались.       — прости, — просто сказал он и хотел уже было отступить назад, чтобы дать парню пройти, но не тут-то было.       — я — субон. но обычно все зовут меня танос, — он протянул намгю руку для рукопожатия, и тот принял ее, вкладывая свою небольшую и аккуратную ладонь в его большую и грубоватую. рукопожатие вышло не особо крепким — скорее они просто подержали друг друга за руки какое-то время.       — намгю. ты на каком курсе?       — на первом, — усмехнулся его новый знакомый и почесал свободной рукой затылок. — сегодня, типа, мой первый день.       намгю внутренне заликовал, сам не зная, почему. вдруг оказалось очень приятным встретить человека, который находится в такой же ситуации, как и он сам. хоть, на курсе и было очень много народу, в тот момент он зацепился именно за этого странноватого на вид юношу.       — у меня тоже, — скромно улыбнулся он и замолчал. как дальше продолжать диалог, он не имел понятия. таких долгих социальных взаимодействий у него не было уже много лет. да и впервые за всю его жизнь, кто-то проявил к нему интерес просто так, без какой бы то ни было выгоды. вся ситуация заходила в тупик.       субон тоже выглядел озадаченным. он продолжал пальцами пощипывать затылок, словно пытался вырвать себе волосы там. у намгю все-таки выдался шанс снова его поразглядывать.       в ушах у таноса обнаружились многочисленные проколы со свисающими из них сережками разной величины и дизайна. глаза были аккуратно подведены карандашом. губы пухловатые, но субон, судя по всему, имел привычку их поджимать. на шее тату, уходящие узорами на затылок. хоть внешне он и выглядел довольно подростково, руки его казались жилистыми и сильными — возможно он занимался спортом или типа того. на плече висела небольшая сумка на длинном ремешке, тоже с какими-то неразборчивыми каракулями. все говорило о том, что личность напротив намгю — яркая, эксцентричная, кричащая.       таким он и являлся на самом деле, но немного не так, как представлял намгю. субон был слишком обычным, но старался казаться слишком необычным и даже слегка в этом перебарщивал. его жизнь никогда не отличалась чем-то особенным: он рос, как все дети, делал все те же вещи, баловался, резвился, ругался матом с шести лет и втихаря слушал музыку, которую мама слушать запрещала. он был обычным, и это была проблема. субону хотелось стать кем-то бо́льшим, занимать много места, делать то, чего не делают другие. поэтому пошел в музыку.       не то чтобы у него были какие-то выдающиеся способности — скорее даже наоборот. петь он не умел и никогда не пытался. в жизни его притягивало только одно, и это рэп. в 13 лет он ночами не спал, слушая эминема и фифти сента, вычитывая в интернете перевод и пояснение каждой строчки, каждого слова. кажется, он знал всех корейских рэперов. потом перешел на американских, русских. ему нравились разные звучания, разные настроения и разные смыслы текстов. он мечтал стать хотя бы на долю таким же крутым и интересным, как все они. и стал — в своих глазах.       конечно, особой популярности он не снискал. да и как — ниша не пустовала, и была даже переполнена рэперами разного калибра: от молодых до старичков, от андеграунда до ставших классикой в свой сфере. места было непозволительно мало. поэтому писал он в основном для себя, в стол, как говорят. записывал тоже на всякую дрянь — залезал в шкаф для лучшей акустики и читал свои тексты в дешевый микрофон за три тысячи вон. он делал звук бассбустным и шершавым, но это было лучшее, что субон мог вынести из имевшегося под рукой инвентаря. конечно, качество микрофона было не самым худшим — хуже было только начать писать нормальные тексты. получалось из рук вон плохо, и даже совета спросить было не у кого. парочка знакомых интересовалась его делами в этой среде, но делиться с ними настолько сокровенными вещами он готов не был. приходилось самому себя критиковать, где-то хвалить, а где-то ругать. выбора все равно не оставалось.       так рождалась его собственная музыка, которой он невероятно гордился. конечно, он прекрасно понимал, что не дотягивает до приличного уровня, но старался себя подбадривать. так жить проще.       зарабатывал копейки — минимальные прослушивания на площадках приносили ужасно мало, но это было хотя бы что-то. он все еще лелеял мечту стать чем-то бо́льшим, подняться на своей страсти, но надежды потихоньку начинали угасать. внешне он, естественно, этого не выказывал. всегда ярким пятном раскрашивающий серые улицы сеула он пытался в первую очередь поднять настроение себе. и это, как ни странно, работало.       субон всегда был навеселе. многие думали, что он употребляет, но на деле оказывалось не так. однажды был у него опыт с травкой, но вскоре замучила совесть. он перешел на сигареты и парилки, с тех пор баловался только ими. ну, и алкоголем, конечно. отец у него был пьяницей — видимо, передались какие-то гены. хоть субон и старался усиленно с ними бороться.       меньше всего ему хотелось быть похожим на отца. поначалу он был хорошим, порядочным человеком, с приличной работой и хорошим заработком. когда он познакомился с мамой субона, уже работал в крупной фирме. вскоре после рождения первого ребенка — собственно, нашего фиолетововолосого героя — семья была вынуждена переехать из пусана в сеул. отцу предложили новую, еще более хорошую работу, и он, не раздумывая, согласился. вот с этого момента и пошло все, как говорится, по пизде. уже когда субону было 7, отца уволили, и он начал регулярно прикладываться к бутылке. маленький ребенок еще не до конца тогда понимал, что происходит, но уже учился терпеть такое состояние родного человека.       не заходи на кухню — папа снова пьет.       осторожно прокрадись в комнату, чтобы он не заметил — иначе будет плохо.       не стоит выходить в туалет сейчас — папа заметит тебя, и будет плохо.       даже с такого малого возраста он привык избегать отца. лишь бы не слышать его пьяную, часто неразборчивую и противную речь. лишь бы не видеть, как тот с усилием встает с табуретки и, качаясь, шаркает ногами по коридору, выискивает дверь в спальню, чтобы завалиться в постель и захрапеть на всю ночь. мама часто жаловалась на ужасный запах перегара и отправляла отца спать в гостиную. отвратительно было находить его утром, во время сборов в школу, распластанного на диване со слюнями, стекающими из уголка рта. такую жизнь субон точно себе не хотел, поэтому употребление алкоголя старался ограничивать, насколько мог.       и тем не менее, сложная судьба не слишком на него влияла. он держался молодцом и восхвалял в себе это. и встреча с намгю только усилила его веру в себя. и веру в то, что настоящая любовь существует.       — не хочешь пива выпить? я знаю хороший бар неподалеку, — тянет танос, все еще почесывая затылок.       намгю в ответ активно кивает.       вечером того же дня они уже горячо целуются на потертом диване в квартире субона. его язык проникает намгю в рот, исследует, оглаживает нёбо и мягко дразнит, а руки тянут к себе на колени. намгю не сопротивляется, льнет к прикосновению, перекидывая ногу через чужие. они жмутся друг к другу ближе, отчаянно желая почувствовать тепло тел, раствориться в нем. это приятно.       намгю чувствует, как по венам разливается неведомое ему доселе возбуждение. правая рука таноса сжимает его бедро, а левая поглаживает талию. проворные пальцы лезут под ткань свитера, чтобы кончиками пройтись по ребрам. намгю заходится мелкой дрожью. все так необычно, так в новинку. он знает этого парня даже меньше суток, но уже готов отдаться целиком. такое поведение ему несвойственно, вся ситуация — из ряда вон. но губы субона не дают этим мыслям зайти слишком далеко. он жадно посасывает нижнюю губу намгю, и тот издает слабый тихий стон.       ему ужасно жарко, и хочется стянуть с себя этот дурацкий свитер, но он не уверен, как далеко они собираются заходить. и танос отчетливо дает понять, насколько определенны его намерения, когда несдержанно толкается бедрами вверх.       у намгю по телу волна мурашек, и мягкая дрожь бьет пальцы. он пьет чужое теплое дыхание на своей щеке, тает под осторожными прикосновениями.       — стой, — шепчет он, когда рука таноса касается его спины под свитером. она нежно гладит кожу, обнимающую выступающий позвоночник. — мы ведь друг друга почти не знаем…       субон на секунду выглядит невпечатленным словами, которыми намгю остановил их занятие. ради этого стоило прерываться?       — я хочу узнать тебя. если ты, конечно, позволишь, — так же шепотом, произносит он, вжимаясь носом в уютный изгиб шеи намгю.       тот чувствует себя еще более возбужденным от этих слов — даже больше, чем после всех жарких поцелуев. надежда. вот, что возбуждает по-настоящему.       — правда?       — правда. можешь рассказать мне про свои любимые цветы, пока я снимаю с тебя эти безвкусные брюки, — на грани слышимости бормочет субон, действительно шаря пальцами в поисках ширинки намгю. они вместе тихо смеются.       — я очень люблю нарциссы, — честно признается намгю, чувствуя, как чужая рука протискивается между их прижатыми телами и оглаживает стоящий член через ткань трусов. субон низко мычит в ответ, показывая, что слушает, и намгю кажется, что это самый потрясающий звук, который он слышал в своей жизни.       это все так нелепо. он плавится под горячими прикосновениями, жарким шепотом и уютом чужого тела. танос доминантный — перенимает всю инициативу на себя, не оставляя намгю даже кусочка, не желая отдавать ему право порулить. это заводит. намгю, который всегда все стремился в жизни контролировать и не позволял никому у него этот контроль забрать, чувствовал себя в этом положении как рыба в воде. подчиниться кому-то, отдаться полностью и без остатка оказалось так легко и так приятно.       в ту ночь они еще долго обмениваются влажными поцелуями, ласковыми касаниями; дважды дрочат друг другу, а после обнимаются, полностью голые — и в прямом, и в переносном смысле. оголенность тел не идет ни в какое сравнение, с оголенностью душ, и намгю нравится это чувство. нравится впервые быть настолько открытым с практически незнакомым человеком. ощущение, словно они общаются без слов, сплетаясь незримыми красными нитями.       так, где-то в 4:37 утра они засыпают под бормотание пирокинезиса на фоне. диван, на котором они спят, весь пошарпанный, его будто притащили с помойки, однако выглядит он не так уж и плохо, да и лежать на нем оказывается вполне комфортно. намгю не жалуется. квартира в принципе не самая чистая и не самая новая, но во всяком случае в ней чувствуется жизнь.       намгю ведь любит обыденность. поэтому исписанный разноцветными маркерами круглый стол в углу комнаты, причудливой формы пепельница с горкой окурков, увешанная стопкой ярких тряпок спинка видавшего виды стула, носки с веселыми рожицами и полупустая бутылка колы без сахара кажутся ему прекрасной иллюстрацией жизни нового знакомого. его квартира такая же, как и его странный видок — вызывающая, но от этого не менее привлекательная.       они буквально противоположности. намгю всегда был супер-аккуратным, любил убираться, каждый день надевал свежую одежду, мусор не разбрасывал, мебель покупал только новую и идеально сочетающуюся с интерьером и курил в основном на улице, чтобы в квартире не оставался запах табака. у субона все было по-другому, и намгю это даже нравилось. он впервые видел чью-то жизнь, не прикрытую ширмой. впервые этот кто-то не стеснялся себя и своей, возможно неправильной, возможно некрасивой и грязной, но все же комфортной —жизни.       намгю тайно мечтал встретить такого человека однажды. того, кто покажет, что ему нечего скрывать. того, кто не будет прятать лицо за маской, демонстрируя широкую улыбку, когда на самом деле недоволен. таким был субон — и это было потрясающе.       утром намгю, разлепив глаза, обнаруживает себя в одиночестве. это неожиданно, и колкое чувство скользит у него где-то в районе солнечного сплетения. после прошлой ночи он все еще не одет и взъерошен. во рту стоит неприятная сухость, какая бывает только после алкоголя. и все таки он не фанат всего этого.       ежась от внезапно обрушившегося холода, он по кусочкам собирает свои вещи с пола. расстраиваться по поводу отсутствия его нового знакомого пока рано — все таки это его квартира, и вряд ли он стал бы далеко из нее убегать, верно? откладывая серьезные мысли в долгий ящик, намгю шаркает все еще голыми ступнями по полу, рассматривает окружающую среду. ему дико хочется впитать как можно больше личной жизни субона, увидеть все, что получится, все, что не сокрыто тайной запертых ящиков и коробок.       гигантский сервант закрывает бо́льшую часть стены гостиной, в нем стоят фотографии в забавных рамках: вот субон с мужчиной и женщиной лет сорока (наверное, родители), вот он же с большой компанией молодых людей, из которых сам танос выделяется яркой кляксой сиреневых волос и цветной одежды; а вот он с огромным пушистым хаски, высунувшим язык и боком жмущимся к хозяину. мило, что он сохраняет такие моменты, держит их возле себя, там, где всегда сможет увидеть самых близких и родных сердцу людей. намгю на секунду позволяет себе представить на этой полке их совместную фотографию. с левой стороны в груди снова что-то ухает, и он спешит отвлечься на что-нибудь другое.       в серванте еще полно всякой всячины: и рюмки интересных форм и дизайнов, и хороший алкоголь, выставленный ровными рядами на полках, и небольшие статуэтки лягушек (видимо, субон их собирает), и какие-то аниме фигурки, стенды, манга… что-то валяется как попало, что-то аккуратно разложено по местам. намгю усмехается, подмечая, что субон во всем семь пятниц на неделе. это мило. субон милый. особенно в своей непостоянности.       намгю идет дальше, разглядывает стены, обклеенные обоями с шреком и ослом; впервые замечает в углу комнаты небольшой аквариум с золотыми рыбками — чистый, помытый, но тоже исписанный всякими каракулями. субон, как ребенок, который учится писать — испестрил всю квартирую и всю свою жизнь записульками и маленькими рисунками. очередной повод влюбиться в него без памяти, и намгю, кажется, уже потихоньку начинает.       полы под ногами старые, дрянные, скрипят от малейшего прикосновения к ним, но это тоже добавляет аутентичности. вся квартира выглядит и звучит, как странный оркестр, если бы он состоял из детей и подростков.       намгю шлепает босыми ступнями наружу из комнаты и пробегается глазами по открывшемуся коридору. тихо. даже слишком. он не знает, куда податься, не помнит расположение комнат, если ему вообще их вчера показывали. он был пьян от пива и поцелуев, которыми его в лифте наградил субон, поэтому события вечера размылись в памяти до состояния разварившейся каши.       решая двинуться куда глаза глядят, намгю осторожно ступает к первой попавшейся двери. оказывается — ванная. к слову, довольно чистая и не только в плане уборки, но и в плане отсутствия кучи рисунков, плакатов и прочих мелочей, что так нравятся таносу. намгю барабанит пальцами по дверному косяку, раздумывая, стоит ли ему ополоснуться после вчерашнего. они так и не дошли до душа, без сил развалившись на диване. воспоминания окутывают разум, и на секунду намгю ловит себя на мысли о том, что глупая улыбка трогает его губы. все эти необычные чувства накрывают словно подушкой на голову и душат, душат, душат. намгю теряет кислород, теряет себя в пространстве, перед глазами — тьма, и он сам с ней сливается. но хоть все это страшно до ужаса и до дрожи в коленях — такая новизна в жизни вызывает только приятные чувства. по крайней мере пока.       в итоге в ду́ше намгю все же оказывается. скинув одежду, он подставляется под ледяные струи и втихаря пользуется чужими тюбиками на полках. осознание того, что он находится в квартире субона, в его ванной и моет голову его шампунем рождает какое-то странное чувство в животе — будто что-то морским узлом закручивается и оседает в районе пупка. хотя вместе с ним приходит и тоскливое: «я здесь совсем один».       не то чтобы намгю рассчитывал на то, что между ними завернется что-то действительно серьезное, но все же глубоко внутри надеялся, что не окажется для субона случайной связью. хотя и связью-то это можно назвать с трудом. наверняка, танос вообще не придал этому значения. судя по тому, что тот рассказывал вчера в баре, он не из тех людей, кто станет раздувать из мухи слона — и из секса на одну ночь любовь всей жизни. тем более, что они оба были пьяны и мало соображали. если намгю выпил всего два бокала пива, то в субона влезло аж четыре, и тот весь вечер только и делал, что бесконечно болтал и курил — одну за другой, одну за другой. намгю и сам плохо помнит, что они рассказывали о себе — ему было некогда следить за разговором, потому что у таноса оказались слишком красивые губы, на движения которых невозможно было не залипать каждые пять секунд. и теперь он яростно жалел, что не может восстановить в памяти хотя бы части их диалогов. может, это могло бы на толкнуть на понимание того, куда танос мог свинтить в такую рань.       а в рань ли?       намгю даже не взглянул на часы, когда встал. может, солнце уже высоко, и субон ушел на работу или вроде того? или, может, у него есть девушка, и он ушел к ней в надежде на то, что когда вернется, намгю уже уйдет из его квартиры? или, вероятно, он не хотел встречаться с намгю утром, видеть его лицо, вспоминать, что между ними было ночью, и давать ложную надежду?…       голова пухнет; он в расстроенных чувствах смывает вишневый шампунь с волос и стремится поскорее покинуть душ и эту прокля́тую квартиру. нахуй. зря он вообще согласился пойти выпить с первым попавшимся парнем. не очень осмотрительно со стороны намгю так легко бросаться на человека, который изначально не особо вызывал доверие. да еще и делить с ним постель — отвратительного желтого цвета диван — отдаваться, позволять себя трогать и ласкать. намгю ежится от фантомного ощущения ладоней таноса на коже груди и шеи, ежится от мысли о том, как его целовали и крепко прижимали к себе. он чувствует себя использованной шлюхой, которая не годится ни на что другое, кроме удовлетворения чьих-то низменных потребностей. он никогда таким не был и становиться не собирался, но субон заставил себя почувствовать именно так — брошенно, использованно, разбито. и хоть глубоких чувств по отношению к этому незнакомцу у намгю еще не появилось, он все равно на какое-то мгновение ощутил себя привязанным к кому-то, нужным. и все бы отдал за то, чтобы эти чувства вернулись.       он на половину рассержен, наполовину опечален — в основном, конечно, из-за себя самого. почему он так глуп и слеп? из-за недостатка опыта в социальных взаимодействиях? или все же с ним что-то не так?       роясь в собственной голове, намгю все же покидает душевую кабинку. дольше оставаться в чужом доме он не намерен — собственная студия, по размерам не больше картонной коробки, кажется раем на земле, и он мечтает поскорее в ней оказаться, сбежать от проблемы в свое тепло. он быстро вытирается чужим полотенцем, напяливает вчерашнюю одежду, понимая, что не помнит, где скинул носки и куда сунул сумку. придется потратить еще какое-то время на поиски.       с тяжелым вздохом намгю открывает дверь, и чуть не теряет сознание.       — доброе утро! — возбужденным голосом провозглашает танос. он стоит, привалившись плечом к косяку, одна рука за спиной, вторая — ковыряет обои. его лицо тянется в улыбке и, кажется, он даже немного пританцовывает, когда видит намгю.       тот, тем временем, хватается за сердце, совершенно не ожидавший, что кто-то окажется в коридоре. он тихо матерится себе под нос и делает легкую дыхательную гимнастику, чтобы не умереть прямо так — в ногах у субона, в его квартире и без носков.       — ты… ты где был? — намгю старается контролировать голос, но обиженная нотка все же проскальзывает, и он кусает себя за язык. у него на самом деле нет права обижаться на субона — только на себя.       танос чешет затылок. похоже, это его любимое движение, потому что делает он это довольно часто. хотя, намгю может его понять — волосы на затылке у него удивительно приятные на ощупь. у него была возможность проверить, когда он тянул за них субона, стоило тому особенно приятно скользнуть языком по его телу.       стараясь собрать себя в кучу, намгю сосредотачивается на собеседнике. нельзя поддаваться, нельзя показывать свою слабость и чувствительность.       — ну, знаешь… вчера много чего было, — субон усмехается, пока смотрит в пол. — ты мне много всякого про себя рассказывал…       спина намгю покрывается по́том — он вдруг осознает, что не только не помнит, что говорил ему танос, но и что говорил ему сам. что он пьяный успел ляпнуть?       — …и кое-что я запомнил особенно отчетливо, — продолжает субон. — не подумай, конечно, что я это специально, но это то, о чем я думал всю ночь…       намгю бросает то в жар, то в холод, сердце бьется двести двадцать ударов в минуту, ладони потеют, зрение плывет. осознание того, что он на самом деле испортил все своими руками, сбивает его с ног, будто грузовик. вот-вот танос скажет, что намгю сказал или сотворил какой-нибудь тупейший бред, и выгонит из квартиры взашей. без носков и без сумки.       — короче, я не знаю, как обычно это делают… у меня впервые такое… — танос мнется, смотрит куда угодно, но только не в глаза напротив. — ну… в общем, вот.       и из-за его спины выглядывают желтые головки в окружении белых лепестков. нарциссы. любимые цветы намгю, о которых он рассказал субону, пока сидел на нем верхом, едва держа себя в руках от возбуждения.       — ты… ты запомнил, — звучит больше, как вопрос, нежели как утверждение, но намгю все же тянет руки к букету, осторожно притрагиваясь к тонкой обертке. он чувствует, как глаза начинает щипать, а в горле встает ком.       он успел напридумывать всего на свете, обвинить себя во всех бедах человечества и мысленно самоубиться всеми возможными способами, пока танос носился по всем цветочным возле дома в поисках нарциссов. они свежие, красивые, потрясающе пахнут, глядя на намгю своими милыми желтыми гла́зками.       — нравятся? — спрашивает субон. улыбка на его лице снова ползет от уха до уха, когда он видит чужие покрасневшие щеки. намгю такой же хрупкий и нежных, как и цветы в его руках, и танос честно готов сбросить к его ногам хоть тонну таких же букетов, если тот попросит.       — да, очень, — давится словами намгю и, не в силах держаться, все-таки позволяет слезам потечь. он плачет, сам не зная, почему, не до конца разбираясь в собственных чувствах.       танос мгновенно подлетает к нему — конечно — берет за плечи, ласково, осторожно. спрашивает, что случилось, и тянет чужой подбородок вверх, чтобы взглянуть в глаза.       — я не знаю… никто никогда не дарил мне цветы, — только и может сказать намгю. танос смотрит во все глаза, будто пытается запомнить его таким: с покрасневшими глазами, мокрыми прядями, свисающими на лицо, влажными щеками и опухшими губами.       субон окружает его своими руками, погружает в тепло своего тела, обнимает крепко, ладонями гладит спину и бока, целует в темечко и шумно дышит. ему и слова-то особо не нужны — да и что тут скажешь? он молчит, ожидая, когда намгю успокоится, когда придет в себя. он аккуратно прикасается к дрожащим в его хватке плечам и жмет еще ближе.       — можно я останусь? — тихо бормочет намгю, охрипшим голосом.       — да.       и он остается. не на вечер — похоже, навсегда. когда букет нарциссов доживает свой последний день и оказывается в мусорке, субон покупает еще. и еще. каждую неделю выкладывать деньги за нежные букеты ему не жаль — да и что на самом деле значат эти бумажки в сравнении с улыбкой намгю, которой он одаривает субона каждый раз, как в его руки попадают цветы? ему нравится видеть радость на чужом лице, нравится быть ее причиной. они теперь живут вместе, делят быт, еду, сигареты на двоих. делят одежду, кровать, душ. делят стоны, жаркие поцелуи, дыхание. между ними буквальное смешение душ и тел — то, что обычно бывает в слащавых мелодрамах на россии 1, но точно не в реальной жизни. намгю так думал, пока не встретил таноса — этого дурного, странного парня с фиолетовыми волосами, ярким маникюром и вызывающей личностью. он глупый и самый обычный, но такой живой, такой настоящий и открытый. такой, каких один на миллион или даже на два. намгю знает, что никогда не встретит кого-то похожего на субона, потому что они уже встретились — случайно ткнув пальцем в небо, смогли отыскать друг друга среди этого миллиона и не прогадали. да, субон и намгю оба обычные, глупые и странные; они ненавидят мыть посуду, сходят с ума по щенкам и полматери, курят только зеленый чапман и обожают играть в резидент на приставке. они трахаются, как животные, готовы отдать жизнь за картошку по-деревенски из мака, фотографируют каждый свой шаг, а по вечерам провожают с балкона закат. и им абсолютно похуй, что и кто о них думает, потому что субон разноцветной акварелью раскрашивает жизнь намгю, а намгю помогает краскам субона никогда не засохнуть.