Отдай моё сердце

      Так действительно было нечестно.       Одиссей готов был сражаться до последнего. Готов был бросить все силы на то, чтобы выстоять в этом шторме, готов был пустить в ход все свое обаяние, чтобы только попытаться убедить разгневанного бога отказаться от своей мести, готов был, если потребуется, выйти один на один против самого опасного в своей жизни врага, но этого не случилось. И все его напряженное отчаяние, вся свирепая жажда сохранить жизнь себе и своим людям, вся обреченная готовность сражаться разбились на мелкие осколки об один-единственный взгляд.       У бога морей — чернильно-черные щупальца вместо ног и три сердца в груди, пугающие тёмные глаза цвета штормового моря и невыносимый тяжелый нрав. Бог приливов — опасный и страшный враг, с которым не стоит ссориться. Слишком мало шансов уйти живым. Но это все же не значит, что их нет вовсе.       Вместе с тяжёлой серой волной обрушившись на палубу, он легко вскинул трезубец, и острие едва не оцарапало горло Одиссею, когда исполненная весёлой ярости речь о безжалостности, милосердии и непростительных роковых ошибках оборвалась резко и неожиданно, и рука, державшая оружие, ослабла, а растерянный бог, ставший вдруг на мгновение слишком человечным, слишком уязвимым, инстинктивно отпрянул назад, глядя прямо в глаза человека, приготовившегося к битве.       В глаза Одиссею смотрело само море. Море плескалось тяжёлой синевой, тёмным штормовым прибоем, но яростные волны, швырявшие из стороны в сторону его корабли, стремительно утихали, обращаясь сонной ленивой качкой, а море в чужих глазах успокаивалось, светлело, наливалось отражением ясного голубого неба вопреки намерениям своего обладателя. Одиссей ничего не понимал — кроме того, что опасность миновала: осознание этого пришло само собой, вопреки здравому смыслу твёрдой уверенностью угнездилось внутри.       Бог смотрел на него, невольно потянувшись к груди, сжал тёмную ткань в кулаке на уровне сердца и вдруг со злостью вспорол воздух резким рывком трезубца, перемахнул через борт и скрылся в тихих волнах — даже силуэт его стремительно растаял, растворившись в солёной воде. А Одиссей недоуменно глядел ему вслед, невольно повторяя странный жест — непослушная дрожащая рука сама собой поднялась, ладонь прижалась к груди там, где должно было биться сердце. И судорожно сжала ткань хламиды, обнаружив вместо обычного биения двойной рассинхронный стук, будто нечто новое поселилось в грудной клетке, нечто, сделавшее её пугающе заполненной, как будто на место встала деталь, непростительную нехватку которой он чувствовал всю свою жизнь, но не понимал источника этого ощущения, как будто не было больше этой пустоты, как будто теперь всё было именно так, как должно быть, и тем не менее — непривычно, странно, почти ненормально.       А потом была спокойная дорога домой, и ни единая волна не сбила с пути странно притихшего капитана. В каждом отблеске белой пены мерещился пристальный взгляд, но море оставалось пугающе покладистым, исполненным добродушной покорности, с готовностью отзываясь на каждый жест, на каждую невысказанную мысль и на каждый облеченный в слова приказ — так странно было приказывать морю, но нельзя было не заметить, не почувствовать его радости, просто от самого обращенного на него внимания. И хотя никто не задавал ему вопросов, сам Одиссей не мог не думать об этом. Только что их едва не убил самый страшный в его жизни шторм, а теперь волны ластились к борту его корабля, с готовностью подставляли под ладони блестящие гребни, несли их туда, где давно заждалась своих воинов Итака, по велению одной только воли ее короля. И никакой угрозы не ощущалось от этих диких вод. И оба сердца в унисон бились о грудную клетку, шумно и размеренно, как приливные волны о скалы.       ...А там, дома, в родном дворце стены не могут, не умеют удержать Одиссея больше. Окна в его покоях выходят на море, и воцарившаяся в них непривычная тишина всегда разбавляется шумом прибоя, и это так невероятно успокаивает, так приятно убаюкивает растревоженный кошмарами разум, что опустевшая постель не кажется больше чужой и холодной, как будто ему и не нужен больше никто, пока есть этот завораживающий шум. Одиссей никогда не любил море раньше. Оно казалось враждебным, оно было опасным, как непредсказуемый враг, способный в любой момент ударить со спины, принести его стране такие беды и разрушения, от которых и за сотню лет не оправиться. Но теперь это больше не так.       Море скучает по Одиссею. Море тоскует, зовёт его шелестом пенистых волн на скалистое побережье, и Одиссей выходит, ночами сидит на мокрых блестящих камнях, опустив ноги в тёплую ласковую воду. Причудливые блики играют на волнах, и ему снова мерещится взгляд, внимательный, смотрящий в самую душу, но не опасный, вовсе нет. Море больше не может быть опасно для него. Море ударяется о берег в такт биению второго сердца, в существование которого по-прежнему непросто поверить и ещё сложнее — понять. Море зовёт, и на его зов мучительно хочется откликнуться, но с рассветом Одиссей все равно уходит, с каждым днем все с большим трудом берет себя в руки, явственно ощущая собственную чужеродность там, где земля кажется слишком сухой, где ветер не несет в себе запаха свежести и соли, и чем дальше от берега, тем сильнее хочется выть, на стены бросаться от тоски, и бежать, бежать обратно, но король не может, король должен терпеть. Но сердце так долго терпеть не намерено.

***

      Одиссей завороженно наблюдает за лунными бликами, облокотившись на широкий каменный подоконник. Окна всегда распахнуты настежь, его покои уже насквозь пропахли морем, но этого мало, мало, мало. Одиссей не может спать, Одиссей должен идти. И он не выдерживает. Уходит, тихо спускается вниз, покидает дворец, спешно приближается к своему побережью и замирает, не решаясь привычно сесть на блестящие скалы. Делает шаг, ещё один, ещё — погружается в воду по щиколотку, по колено, и идёт дальше, с трудом унимая внутреннюю панику и вместе с тем твердо зная, что поступает правильно, потому что иначе уже просто не может быть — одно сердце бьётся быстро, заполошно, перепуганно, но другое спокойно, как сами волны. И оно побеждает, а Одиссей наконец погружается под воду с головой.       Конечно, он не может погибнуть здесь. Напротив — он будто задыхался на поверхности все это время, сам того не понимая, погибал, как выброшенный на берег кит, и только сейчас получил возможность вдохнуть полной грудью. Под водой дышится свободнее, естественнее. И уснуть здесь легче, совсем как в детстве, когда мама держала за руку, и голова покоилась на её коленях, и ничто не могло навредить, напугать, потревожить. Никакой тревоге здесь места нет, даже для его изъеденного войной и кошмарами больного усталого разума. Только спокойствие, только море.       А утром его встретят лучи рассветного солнца, приглушенные толщей воды над головой, и невообразимая чёрная глубина где-то далеко внизу, и чей-то едва слышный смех, и любопытные взгляды нимф, прячущихся в подводных потоках, и приветливое ржание гиппокампов где-то вдалеке, и тихая радость от верно принятого решения, приятно разливающаяся по телу. И шёпот у самого уха, доносимый всем морем разом, наигранно возмущенный, призывающий спуститься вниз, потому что там ему, похоже, действительно самое место: "Отдай моё сердце, эй!"       У бога морей — чернильно-черные щупальца вместо ног и два сердца в груди, смеющиеся синие глаза, в которых лунные блики играют, совсем как на водной глади, и неуемный нрав, все еще тяжелый, но к нему на самом деле легко приноровиться. Бог морей — обаятельный и интересный собеседник. Жаль, что немногим удаётся об этом узнать. Для этого нужно оказаться тем, кто способен украсть его сердце, тем, кому он окажется готов это простить, даже если мгновение назад собирался убить, отомстить, наказать. Море непредсказуемо и переменчиво. Море ласково с теми, кто ему нравится, и никогда не знаешь, кто вдруг подчинит его себе одним-единственным взглядом.       Может быть, Одиссей ещё вернётся на сушу. Когда-нибудь потом, ненадолго, только чтобы завершить свои дела и тут же уйти назад, потому что его сердцу невыносимо будет оставаться там. Море будет ждать, звать и требовать его обратно. Может быть, Одиссей уйдёт, когда его бог осмелится отпустить его, но он обязательно вернётся.