Так себе романтика

Это совершенно никуда не годится. Но что делать, Обито не понял. Кулак вгрызается в соломенную фигуру. Пока он не поймёт, чего хочет, выбрал избегание. Не хочется наломать дров ещё больше в попытке понять всё в процессе. Что он вообще думает о Какаши? Изменился ли тот с детства? Тогда, почти десять лет назад, он Обито страшно бесил, казался высокомерным, вечно неоправданно обласканным всеми и вся за свои навыки, хотя не имел даже никакого кеккей генкай. Просто выполнял простые техники. Да, без ошибок и вовремя, ориентируясь по ходу боя, в отличие от самого Обито. Но это же не повод! Потом он ушёл в Анбу. Обито пофыркал и забыл. Рин погоревала и забыла. Жизнь пошла своим чередом. А тут объявился снова. И, кажется, он всё такой же занудный, но уже как будто и иначе. И высокомерия уже не заметно. И Обито готов признать его хорошим бойцом за его заслуги. А ещё он красивый. Даже несмотря на серебрящееся на солнце гнездо на голове вместо волос, вечную маску и почти безэмоциональные глаза. Обито смог подобраться достаточно близко, чтобы понять, что там в глубине этих чёрных глаз всё отзывается, просто Какаши не хочет показывать, просто смотреть нужно внимательно. На плечо ложится рука, и Обито рефлекторно разворачивается в ударе, останавливая кулак в сантиметре от флегматичного лица Асумы. — Что-то припозднился ты с ударом, — фыркнул Асума. — Задумался. Не заметил. Бывает, — пожал плечами Обито, опуская руку. — Да наслышан я, что ты смурной в последнее время ходишь. Весь в себе. Что, неужели нашего казанову кто-то контратаковал? — Асума усмехается, его лицо кажется холодным, глаза колкие и видящие насквозь. — Чего тебе надо-то? — игнорирует вопрос, хмурясь. — Просто от скуки пришёл. Можем поесть сходить. Или выпить. Можем и спарринг устроить, тоже не повредит. — Для боя я, кажется, и правда не в лучшей форме. — Что ж тебя зацепило так? — скорее самого себя спрашивает Асума. Обито снова пожимает плечами, хмурится сильнее, желваки ходят ходуном. Процессор мучительно обрабатывает информацию, пытаясь понять, стоит ли поделиться, посоветоваться, да и как обернуть в слова, что змеится электрическими импульсами в черепе. — Кажется, я облажался, — наконец произносит Обито и отворачивается, морщась от понимая, что всё равно вышло обобщенно и бессмысленно. — С Какаши, что ль? — Обито поднимает удивлённый опасливый взгляд. — А что, думали, в деревне шиноби сможете скрыться? Вы, кажется, и не пытались особо, а нам, сам помнишь, повод только дай. И Обито прорывает. Он выкладывает всё: и про то, как не думал про Какаши, пока тот не вернулся из Анбу, и про предложение после миссии, и про мотивы согласия даже. Про безразличие, единственное свидание и неудачный первый раз. И про свой побег и раскаяние. А Асума смотрит пронзительно и сигарету губами пожёвывает, хмыкая. — Как по мне — всё просто. Хочешь — возвращайся и извиняйся, а нет — так и забей, Какаши не станет за тобой бегать, и грызть себя тут не за что. Дело житейское, — наконец заключает Асума. — Да не в том проблема, что грызть или не грызть. Я не понимаю, хочу ли я, — отчаянно чуть не вопит Обито. — А тут ты сам решить должен, — теперь уже очередь Асумы плечами пожимать. — Только ты сильно не тяни с решением, может и поздно стать. — В смысле? — Ну, Какаши — мужик видный, если ты вдруг не заметил за своими «обидками», пусть и не без «но», — усмехнулся Асума. Обито снова нахмурился, уперев взгляд в землю. И сам же думал, что стоит поторопиться, но не задумывался толком, что кто-то другой может оказаться рядом с Какаши. И почему-то из ниоткуда всплывшая картинка Какаши с улыбкой и довольным прищуром обращающегося к какому-то чуунину штабному ударило по нервам злостью. — Пойдём всё-таки выпьем, а? — Да, давай, — потерянно кивнул Обито, переваривая неожиданный приступ ревности. Какаши недолго горевал по неудачной «любви». Всё-таки присущее ему холоднокровие, которое некоторые за глаза называют врождённым пофигизмом — неплохая штука. В себе только покопаться пришлось, закопать всякое, что неприглядно выглядело для человека, собирающегося дать себе второй шанс в этой своей новой жизни. Попробовать больше — хоть отношений, хоть свиданий, хоть секса. Не для того его Минато из Анбу на свободу вытурил, чтобы в четырёх стенах засиживаться, наращивая вокруг себя будущий саван из скомканных бумажных платков. Что бы это ни значило. Всё равно же Обито всплыл в мыслях образом, пусть и в похабном контексте. Хотя изначально Какаши думал про эти стереотипные бумажные платочки, что промокли от слёз после разрыва отношений. Как бы то ни было, как подступиться к новой попытке Какаши совершенно не понимает. Для этого ведь с людьми видеться нужно, заводить новые знакомства, а у него всегда социальная жизнь с натугой шла. Наверное, поэтому всем всегда казалось, что Какаши высокомерен, а ему всего-то не особо уютно в больших компаниях. Если это не большая драка не на жизнь, а на смерть. Профдеформация, что с неё взять. А одному ходить по всем этим закусочным да барам и того хуже. Заклеймят странным в лучшем случае, а выхлопа — ноль. Тяжело-то как! Минато выпустил в светлую жизнь, а как жить эту жизнь никто не объяснял. Тогда получается, что заварушка с Обито — всего лишь его первая шишка? Какаши бредёт с очередной одиночной тренировки по улочкам. Лавочники лениво обмахиваются веерами или их заменами от жары. Кто-то раскошелился на вентилятор. Немногие посетители лениво слоняются вокруг, так же плавясь от жары. Все такие разные. И все такие обычные. Подойти бы к кому, встряхнуть, посмотреть в глаза серьёзно и выпалить: «Где вы, чёрт побери, жить-то учитесь? А любить? А страдать?» Чёрт побери, Какаши даже страдать нормально не умеет. Если говорить о любви, то, по протёкшим кое-как образам-ощущениям из какой-то поп-культуры, ему должно быть больно. Его ведь попользовали и кинули, а ему хоть бы хны. С общественной точки зрения хоть бы хны, в сравнении со средней «нормой». Может, Какаши не ненаученный, а просто другой. Легче отпускает, легче прощает. Ему неприятно смириться с фактом, что на всё произошедшее просто плевать. Было же что-то, что он подавил по привычке. А может, если откопать, повертеть в пальцах, порассматривать, а то и вскрыть, может, тогда всё встанет на свои места? Как минимум, внутренний детектор отмечает, что если раньше образ Обито вызывал заинтересованность, которая росла со временем, то сейчас это смирение с грустным оттенком. Как взгляд щенка в спину хозяину с чужих рук. Наверное, это оно и есть. Это страдание Какаши. А заинтересованность была его любовью. Может, правы были те, кто называли его бесчувственным? Просто ошибались в степени: чувств не нет, они просто слишком слабые. Легче не стало. Какаши дошёл до небольшого скверика. Мамочки с детьми бродят в тенях. Кто-то даже размахивает игрушечным кунаем. Какаши отмечает про себя, что если пойдёт в Академию, скоро дадут настоящий. Кажется ненормальным, хотя сам получил генина в пять, а через год уже стал чуунином. И уже в двенадцать дзенином. На это он положил жизнь, на реальные кунаи, реальные раны, реальные смерти, а не это всё, чему так просто отдаются люди вокруг. Но время переменилось, теперь это их время, мамочек с детьми, скучающих лавочников, ленивых прохожих. Время сплетен в кабаках и грязных историй о друзьях. Потому что больше и делать-то нечего. Если Какаши не научится жить этой жизнью, то он останется не у дел как будто. Тогда и правда дорога только обратно в Анбу. И плевать, если работы будет меньше. Если он провалится, ему ничего больше не останется, ему просто не будет здесь места, между нормальных людей. Какаши внутренне вздрагивает от этой мысли. Хотя и не хотел уходить, когда Минато поставил перед фактом. Выбор всегда лучше, чем его отсутствие. А вернуться теперь означает сдаться. Всё становится настолько тяжело, что Какаши кажется, что он даже своё холоднокровное нутро загонит в депрессию. Он садится на дальнюю скамейку, достаёт прихваченную книжку. Всё что угодно, лишь бы отвлечься. А похабная писанина действительно его завлекла неслабо. Хотя, может быть это лишь особенность автора, тут Какаши не стал бы спорить. Всё равно же опыта нет. Практически. Так хоть какой-то, хоть «теория». Остаётся надеяться, что обложка не слишком известная. Хотя кому какая разница? Скамейка скрипит, Какаши краем глаза видит присевшую рядом девушку. По движениям куноичи, хотя и не знакомая, на вид младше, судя по свободным лавочкам рядом присела не просто так, но Какаши не подаёт виду, что обратил внимание. — Привет, — заговаривает она. Какаши опускает книгу, наконец позволяя себе рассмотреть её. — Привет. — Ты, наверное, не знаешь меня. Я Юко. Куноичи. Я только генином стала, когда ты уже дзенином был. Я твоя фанатка, можно сказать, — она улыбается. — Ну ладно, спасибо, — отвечает Какаши. Странная девушка. Что ей нужно? — Не хочешь сходить куда-нибудь вместе? — Какаши прищуривается, вопросительно изгибает бровь. — На свидание? — она поворачивается всем корпусом к Какаши, расслабленно опираясь локтем о спинку и передразнивает поднятую бровь, продолжая легко и непринуждённо улыбаться. — Прости, но наше знакомство длится две минуты. — И что? — аргумент Какаши её явно не пробил. Она вздохнула и продолжила: — Ладно, буду честна: ты мне нравишься, а ещё я слышала про вас с Обито, а ещё подозреваю, что вы уже всё. Во-первых, не хочу упустить свой шанс, во-вторых, Обито объективно козёл, и не только из-за тебя, так что можем ему хотя бы косточки перемыть. — И тебя не смущает предлагать подобное, когда ты предполагаешь, что я только что закончил отношения с мужчиной? — хмурится Какаши. — За спрос денег не берут, не так ли? — она пожимает плечами. С выложенными на стол картами её улыбка как будто становится искренней в глазах Какаши. Как будто обезоруживающей. А чего он, собственно, сомневается? Будто бы у него поводов предлагать что-то Обито было больше. Будто бы сам не думал, что хотел бы попробовать ещё, а не опускать руки. А девушка достаточно милая. Тёмные, средней длины, волосы с обвязанными лентами двумя прядками у лица, хитрые серые глаза, совсем ещё девичья хрупкая фигурка, если не обращать внимание на зарубки-шрамы на пальцах. Она шиноби, своя, с уже початой охапкой цинизма несмотря на возраст. — Ну давай, — усмехается Какаши в ответ. Юко оказалась интересной собеседницей и, Какаши должен признать, отличным собутыльником. Видимо, его и притягивают именно такие люди: уверенные в себе, насмешливые, идущие к своей цели несмотря ни на что, не боясь показаться глупыми идеалистами. И факт того, что Какаши сам этой целью и является вызывает трепещущее ощущение внизу живота. Уже и неважно, кто первый предложил уйти, кто первый притянул к себе. Какаши только вспоминает, как едва успел опустить с лица маску. Они стоят в его доме и не могут уйти подальше от двери, схлестнувшись в пьяном поцелуе, больше похожем на борьбу. Какаши обнимает её за талию, ощущая горячую кожу под пальцами в промежутке между скатавшейся водолазкой и штанами. Юко тянет ближе, беззастенчиво заползая под жилет пальцами. Какаши делает совсем крохотный шаг вперёд и чуть не оступается. Чертовски неудобно, но происходящее слишком затягивает, чтобы оторваться и указать рукой или хотя бы кивком в сторону спальни. А по голодному пьяному взгляду Юко кажется, что она готова сожрать его, повалив на пол прямо тут. — Пойдём в спальню, — наконец отрывается от неё и тянет за собой. Она слушается. И прилипает обратно, как только в поле видимости появляется искомая комната. Какаши чувствует привкус сакэ в поцелуе, ощущает неожиданную мягкость и нежность женского тела несмотря на присущие профессии шрамы и чёткость движений. Всё совсем по-другому, нежели было с Обито. И злится на себя за то, что вообще о нём вспомнил в такой момент. Юко валит весом на пол, сразу же поудобнее усаживается на бёдрах. В темноте её глаза лихорадочно поблёскивают, и Какаши становится неуютно, неправильно. Как будто происходящее отдаёт привкусом отчаяния, только даже не понятно, с чьей стороны. Она опрокидывает своё тело поверх, её язык скользит по губам шершавой улиткой, её тонкие пальцы просачиваются под расстёгнутый ремень, неприятно обжигая холодом. Её дыхание касается кожи, и запах алкоголя становится неприятно едким. Какаши отвечает на поцелуй через нежелание, отгоняя навязчивую неправильность куда подальше. Но она не уходит, как незваный призрак выглядывает из-за девичьего плеча и чёрными глазами без слов вопрошает, а надо ли оно всё. Стоит только пальцам Юко забраться, наконец, под резинку боксеров, как Какаши вздрагивает и хватает её за плечи. — Стой, — она открывает глаза, отстраняется, но руку не убирает. — Что? — Не могу я так, — Какаши хмурится, взгляд отводит. — Да ладно, только не говори мне, что и ты тоже, — она вздыхает, наклоняя голову. — Я что? — Тоже повёлся на него, — отстраняется, слазит с Какаши и валится рядом прямо на пол, закрывая глаза. — Все ведутся. Все уже давно всё поняли, но всё равно ведутся на Обито. Он ко всем остывает и забывает за месяц-два. Все обещают себе, если что-то и будет, то только секс, а потом остаются с разбитым сердцем. Только Рин исключение. Это она его бросила, а не наоборот, но ему, кажется, уже и на это плевать. Какаши задумчиво уставился в потолок. Его состояние мало похоже на разбитое сердце, но как назвать иначе он не знает, а потому просто молчит, осмысливает услышанное. Он много разных скабрёзных слушков слышал, но ни одного об Обито. Наверное, потому что Обито и был его основным источником. — А ты откуда знаешь? — Так я тоже пробовала с ним встречаться, — она повернула голову, сверля своими большими серыми глазами. — Представляешь, какая глупая? Думала, со мной всё точно иначе будет. И Какаши добавил про себя, что сам он в таком случае уж совсем дурак. Юко больше не пыталась лезть в постель, но стала отличным другом для покутить, когда совсем скучно или невыносимо оставаться наедине с самим собой. И сама она с этим легко смирилась, в отличие от Какаши, для которого неудача стала пищей для новых размышлений. Он словил себя на том, что ищет Обито взглядом, то и дело цепляется за чей-нибудь чернявый затылок, который оказывается чужим. Обито он, правда, видел, но лишь мельком и ни разу не смог поймать его взгляд. Кажется, Обито его вполне намеренно избегает, и от этого Какаши всякий раз давит злость и раздражение. Он ничего с этим сделать не может. И смысла искать встречи, чтобы вывалить свои чувства, нет. Самому же хуже станет, как только увидит пренебрежительное раздражение в чужих глазах в ответ на собственную навязчивость. А потому первая стратегия оказалась самой верной: душить в себе, пока не истлеет. Пока не сможет смотреть на Обито с прежним интересом с ноткой неудовольствия на слишком громкий смех или возглас, на очередную похабную шутку или грубоватый флирт. Не с собой, разумеется. С Юко Обито они больше не обсуждали. Но Какаши не мог выкинуть её оценку из головы. Он и подумать не мог, что Обито такой. Не говоря уже о том, чтобы надеяться его поменять. Какаши ведь не кто-то особенный, с Обито их связывает всего ничего: детские ссоры да подначивания. Вряд ли это можно считать чем-то, что даёт ему преимущество, по сравнению с другими его пассиями. Да и не нужно Какаши никакое преимущество. Вообще ничего не нужно. Какаши хотел просто попробовать человеческие романтические отношения. Разве это такое уж специфическое трудновыполнимое желание? И вляпался в… Обито. Зачем вообще на него посмотрел. Если подумать, Обито ведь совсем не в его вкусе. Саркастичный, сумасбродный, громкий, себе на уме. Они абсолютно разные. Если уж посмотреть, то из всех знакомых Какаши лучше всего подошёл бы, наверное, Асума. Вот тот спокоен, как удав, и на него можно положиться в любой ситуации. А Обито… Как он вообще мог подумать о нём? С его-то характером. Может, он и не почуял подвоха, но всё же не зря Обито всегда вызывал раздражение в детстве. Да даже если не характер, разное абсолютно всё. Обито выше, шире в плечах и плотнее в сравнении с сухими мышцами Какаши. Обито загорелый чуть не до бронзы, чернявый, с уверенными взглядом и походкой. Какаши на его фоне — серое пятно, прикрывшее маской рот и чёлкой глаза. Да даже вкусы: Обито любит сладкое, а Какаши — не особо, Обито любит тунца с лососем, а Какаши — угря, Обито любит сплетни и бездельничать, Какаши предпочтёт что-то полезное или хотя бы дающее повод на подумать. А ещё Обито не любит Какаши, а Какаши не знает, как оно — любить. Но ему определённо это всё не нравится. Его определённо достало обсуждать Обито со своим внутренним голосом. Не стоит он того. Особенно, когда плещется достаточно алкоголя для затуманенного разума, мечтающего завалиться поспать на первом попавшемся подходящем месте и, желательно, в процессе нигде не вывернуться. Это всё потому что сегодня он опять увидел Обито. Прямо в баре, куда они завалились с Юко. Но всё равно забились в угол и нажрались со смехом. Какаши даже не знает, ушёл ли тот или видел что-то. Да и неважно. Чёртова башка продолжает накидывать, но Какаши умный, он сам уже накидался. Трижды ха. Какаши добрёл до дома, пошатываясь, остановился у двери. Шарит в карманах в поисках ключей. — Не заперто, — ах да, точно, Какаши же так и не приучился запирать дверь в дом. Откуда тогда привычка? И голос откуда? Он оборачивается в поисках источника. Глазами мажет по тёмной высокой фигуре. В такой глуши никто не ставил фонарей. — Чего тебе? — произносит Какаши, тяжело наваливаясь на косяк. Внезапный посетитель вызвал лишь слабый всплеск раздражения, сразу же перекрытый сонливостью и приличной нетрезвостью. Обито молчит. Кажется, его фигура расплывается и дрожит в воздухе. Хотя скорее всего всему виной неровный взгляд. И зачем Какаши вообще столько выпил? Юко выпила столько же. Как она вообще на ногах стояла? С ней всё будет в порядке? Внезапное беспокойство чуть отрезвило голову, но не тело, чуть не свалившееся в порыве двигаться в направлении обратно. Обито подхватил. Какаши попытался оттолкнуть того руками, но тычок вышел настолько слабым, что аж стыдно. — Пусти, — тихо сказал Какаши. — Ты же сразу упадёшь, — не унимается Обито. — А тебе-то какое дело? — Давай хоть зайти помогу. Какаши повторяет попытку отпихнуть чужие руки, ладони соскальзывают, но нарастающее раздражение придаёт уверенности. Обито отлипает, и Какаши чуть не падает снова, успевает ухватиться за косяк, сверлит тяжелым взглядом исподлобья. — Чего тебе надо вообще? — Поговорить пришёл. — Получше время выбрать не мог? — огрызается Какаши. Его начинает мутить. И докапывающийся Обито тут совсем не кстати. — Давай помогу, нечего упрямиться, — Обито хмурится, хватаясь за предплечье Какаши. — Да отвали ты! — не выдерживает Какаши, толкает в грудь, чего оказывается достаточно, распахивает дверь, хлопая ей за спиной. Та с грохотом ударяется о коробку и со скрипом открывается вновь. Какаши стягивает маску, не оборачиваясь, зажимает рот ладонью. Выпитое подступает к горлу, голова кружится. Лишь бы дойти до туалета, а то что-то подсказывает, что утром убираться будет хотеться в последнюю очередь. Он плетётся в нужном направлении неуверенной походкой, второй рукой придерживаясь за стену. И едва осознаёт, что Обито вошёл следом. Просто игнорируй его. Сможешь наорать и выгнать, когда проблюёшься. Какаши ускоряет шаг, чувствуя ускорение и усиление позывов. Чуть не прыжком подскакивает уже к нужной двери, широко отворяя и склоняясь над унитазом. Желудок скручивает, горло жжёт желчью, на языке оседает мерзкий привкус. Становится легче. Он дышит загнанно, оседая на пол. Нужно встать, помыться или хотя бы ополоснуть лицо, оставив душ на утро, нужно почистить зубы, нужно выгнать наконец Обито и лечь спать. В сон начинает клонить с новой силой. Обито стоит, опёршись о косяк плечом, протягивает руку. Какаши приоткрывает глаза, оценивает. Вся злость растворилась, будто это её Какаши выплеснул в унитаз, а не трагическую смесь пива, сакэ и подозрительных шотов, которыми они с Юко закидывались на брудершафт под конец. — Иди ты к чёрту, — выдыхает Какаши и поднимается на ноги, всё так же придерживаясь за стену, всё так же на неуверенных ногах и с огромным грузом усталости. — Выход сам найдёшь, — и проходит мимо, отталкивая плечом. Который раз Какаши просыпается с жутким похмельем? Который раз обещает себе, что больше никогда? Который раз ненавидит себя за то, что опять не хватило сил на базовую гигиену? Всё равно каждый раз как первый. Какаши продирает слипшиеся глаза и ощупывает языком слизистую рта, ощущая сухость, сравнимую с типичным пейзажем Страны Ветра. Голова раскалывается, а потолок кажется белым до неприличия. И тело ломит, что лень даже руку поднять прикрыть глаза. Он через силу приподнимается на локте, хмурясь от головокружения, садится, подтягивает под себя ноги, перекидывая тело вперёд. Не настолько устойчивая позиция, как горизонтальная, но достаточная, чтобы расслабиться. Нельзя, нельзя. Какаши бы душу продал за стакан воды и горячий душ. От осознания, что нужно ползти на кухню, Какаши еле слышно простонал, поднимая голову, обращаясь к тишине, хотя у самого в ушах позванивает. И только сейчас заметил стоящие возле стакан с водой и чашку кофе. Стакан осушил большими жадными глотками, над кофе задумался. Тот ещё тёплый, а Какаши за лунатизмом в похмелье замечен не был. Он протёр глаза ещё раз, сделал глоток. Горечь обожгла свежесмоченные язык и горло. Он поднялся на ноги, поплёлся по дому с кружкой в руках, как был в одних трусах. На кухне Обито сидит за столом с пустым взглядом в заоконную пасмурную серость и простукивает свой кофе короткостриженными ногтями. Он даже не повернулся, лишь глазами неопределённо повёл. — Хули ты здесь забыл? — хрипло произнёс Какаши с нескрываемым недовольством. — И тебе доброе утро, — Обито флегматично отхлебнул кофе. — Думаешь, раз я дверь не закрываю, то можно шароёбиться тут, как у себя дома? — Ты мне скажи, — Обито пожал плечами. Какаши промолчал, поджав губы. Он ведь должен злиться и ругаться. За вторжение, за вчерашнюю назойливость, за весь предшествующий игнор, сочтённый молчаливым то ли «нам пора расстаться», то ли «да и не хотел я особо встречаться», то ли ещё чем. Но злости нет. Тупое смирение с тупым решением Обито. И решение это было скорее ответить «да» в самом начале, чем так некрасиво слиться потом. А теперь припёрся зачем-то и рушит устоявшуюся картину произошедшего. — Я в душ, — вздохнул Какаши, отворачиваясь. — Ты всё ещё знаешь, где дверь. — Стой, не хочешь поговорить? — Не вижу смысла. Обито изогнул бровь и криво усмехнулся. — Ну раз говорить не хочешь, то хоть послушай, — Обито встаёт из-за стола, неожиданно серьёзный, будто подготовился к тяжёлому бою, мажет взглядом по незаинтересованному Какаши, набирает воздуха. — Ты как был занудой, так им и остался. И всё так же бесишь, как в детстве. И меня всё так же бесит, что тобой все восхищаются, хотя я и не особо понимаю за что. Даже на нашем общем задании с нукенином именно ты стал капитаном, хотя я сильнее. Да и мне никогда настолько мужчины не нравились. Я парней разве что на ночь цеплял, а встречался с девушками, — он берёт паузу, чтобы вцепиться острым взглядом в глаза напротив, Какаши фыркает в ответ. Ну конечно, чего он ещё мог ожидать. — Но я не хочу тебя никому отдавать, — бьёт обухом. — Думаешь, я поведусь на это? — усмехается Какаши. Мгновенное удивление рассеивается, как только он понимает, кто это говорит. Он собирается уже уйти наконец и донести бренное тело до благословенного душа. — Что, пользованная деваха оказалась получше? — кислой желчью донеслось в спину. — Тебя это не касается, — отрезает Какаши. Обито поджимает губы и голову опускает, сразу же пожалев о том, что выпалил, не подумав. — Я был не прав. И поступил как мудак, — произнёс он негромко, но твёрдо. — Но больше я так не хочу. — И снова, что это меняет? Почему я должен тебе верить? — Ни почему. Ты можешь только дать мне ещё один шанс, — он поднял взгляд. Тяжёлый и упорный, но с ноткой надежды. Какаши прекрасно помнит, что ему рассказывала Юко. Пусть немного, но ему хватило, чтобы об этом человеке понять больше, чем мог знать сам. И комментарии вскользь и рядом дополняли, как только стал обращать внимание. Тот бегал только за Рин, да и та ему, кажется, надоела годам к девятнадцати. С остальными не удерживался дольше пары месяцев и слыл местным казанова, для которого всегда находились глупые очередные верующие. Или не знающие, как в случае Какаши. Этот взгляд совсем не вяжется с образом, построенным на недолгой связи, долгом избегании и информации от третьих лиц. И слова не вяжутся. И ничего не вяжется. Разве что только внутри что-то трепетным узлом, что-то мягкое и тёплое, слишком склизкое наощупь, на что хочется наорать и задвинуть подальше. Потому что не может Какаши попасться в ту же ловушку. Потому что изначально затея была лишь ошибкой. Потому что ничего путного выйти не может. Но тёплое сахарное внутри не желает забиваться подальше, а Какаши не находит ни сил, ни смысла понять, что это. — Дай хотя бы подумать, — произносит, пока внутренняя часть, что пытается закрыть и спрятать от себя же ядовито-розовый ком, хочет прошипеть «пошёл нахуй». Чтобы ни в чём не разбираться и ни о чём не думать и постараться оставить всю эту непонятную грязь из чувств и ошибок и размышлений над чувствами и ошибками позади. В том числе собственных. Особенно собственных. Уходит наконец в душ. Он становится под горячие упругие струи и упирается лбом в плитку. Он ни черта не понимает, а мысль едва шевелится лениво-густой жижей. Он даже ни разу не решился назвать то, что к Обито чувствует, словом «нравится». Потому что не знает, как оно. Боится переоценить. И лгать себе не хочет. Возможно, этим и лжёт. Ведь пока это что-то а-ля лёгкий интерес, можно не особо разбираться, можно отпустить, можно не болеть и забить, и пойти напиться и посмеяться, оставив рефлексию на когда-нибудь потом. Когда-нибудь никогда. Он ведь даже толком не задумывался о том, какой Обито в его глазах. Ни хороший, ни плохой, едрёная помесь из воспоминаний, через который прорывается новый, малознакомый человек, с новыми хорошими чертами, новыми плохими чертами, новыми и разными. Его хотелось узнать, правда хотелось. Ему понравилось то самое единственное настоящее свидание. Ему понравилось проводить время вместе за убийством этого самого времени. Ему понравилось чувствовать себя с кем-то. Даже тот самый неудачный секс ему бы понравился, будь у них больше практики вместе, если бы Какаши смог больше довериться, расслабиться. Какаши задерживает дыхание и глаза зажмуривает. Да, чёрт побери, да, ему правда нравился Обито, этот несносный сумасбродный мужчина с чёрными детскими глазами, незабываемой улыбкой и грубоватыми шутками. Но навязывать себя он не хочет, да и дураком быть не собирается. А голова всё так же раскалывается. И шевелить мозгами тяжело до невыносимости. Он опускается на пол, подставляет лицо под капли, затылком упираясь в стену. Вечно бы так сидел и не высовывался. Стук в дверь. — Ты там не утонул? — звучит по ту сторону. Какаши хмурится. Неужели настолько сложно просто подождать? Почему он просто не ушёл, дав достаточно времени наедине с собой? Почему с Обито вечно так сложно? — Нет, — отвечает коротко. И не слышит удаляющихся шагов. И как думать в такой ситуации? — Обито, иди домой, мне нужно время. — Нет, — доносится в ответ. И Какаши чертыхается про себя. Упрямый придурок без чувства такта. Угораздило же. Ему стоило остановить себя, не позволить этому развиться, не дать интересу корма, взращивая из него что-то большее. Поздно уже. Он чертыхается снова едва слышно, встаёт и выключает воду. Вытирается побыстрее, попутно понимая, что даже накинуть на себя нечего, кроме полотенца. Со вздохом обматывает его вокруг бёдер. Кладёт руку на ручку двери, понимая, что он не знает, что ответить Обито. Он может поверить его словам. Видимо, Обито и сам в них верит. Сейчас. А что потом будет? Не станет ли сложнее, запутаннее, больнее? Он открывает дверь и сразу же натыкается на взгляд. Тот самый — хмурый, твёрдый, что лоб разбить можно, и с толикой надежды. Даже нет, не надежды, а уверенности в том, что получит своё, какой частью себя бы ни пришлось пожертвовать. Как в детстве. Какаши попытался пройти мимо, но Обито ухватился за предплечье. Какаши не может смотреть ему в глаза. Боится поддаться, не доверяет чувствам, только холодная логика. Хотя она уже дискредитировала себя, позволив ситуации вылиться во всё это. — Тебе прямо сейчас ответ нужен? — Да. — И что, даже трусы мне надеть не дашь? — криво усмехается Какаши. Обито отвечает не словами, но приближением, мягким движением ладони выше и глазами. Вынуждает смотреть себе в глаза. Грёбаный манипулятор. Или, может, это какая-то тайная способность шарингана? — Сначала ответь. Становится совсем тяжело. Чужое дыхание щекочет влажную кожу. Какаши ни отвернуться не может, ни ответить ничего. И в голове набатом бьёт заключение, к которому пришёл всего пару минут назад, и взгляд чужой жжётся, и подтачивает недоверие, и всё это смешивается в несуразную гремучую смесь, которая, кажется, сейчас из ушей бить начнёт, подожжёт старое дерево, подсветит огнём и затянет дымом, делая картину перед глазами ещё менее реальной, менее понятной. — Обито… — начинает было Какаши, но обрывается. Всё, что может быть сказано, даже формулироваться в голове не хочет. — Просто скажи: да или нет, — настаивает Обито. Он обхватывает лицо Какаши руками, не давая возможности отвернуться, вынуждая сохранять зрительный контакт. И Какаши чувствует себя совершенно растерянным. Любой ответ кажется ошибочным, а вокруг заливается лава. — Ладно, — отвечает едва слышно, чувствуя, как съёживается внутри. — Что-то я не слышу воодушевления, — взгляд Обито теплеет, он улыбается, становится ещё ближе. — Ты правда согласен? — Да, — чуть увереннее. Обито тянется вперёд, касается губами мягко и невинно. И кричащее корчащееся недоверие внутри Какаши забивается куда-то вглубь вместо того, что расцвело. Если это не искренне, то Какаши вообще не понимает, что можно назвать этим словом. — Но только попробуй ещё хоть слово сказать про Юко, — опускает кулак на чужую грудь. — Между вами всё-таки что-то есть? — Мы друзья. — Ладно, постараюсь, — кривится Обито. — Что, скучаешь тут? — Обито приземлился рядом на скамейку. Какаши опустил книгу с недовольным выражением лица. Поскучаешь тут. — Что читаешь хоть? — Тебе всё скажи. — Эй, ну с парнем же своим можешь поделиться, — он попытался разглядеть символы через просветы между пальцев Какаши, но тот быстро опустил руку с хитрым прищуром уставившись в ответ. — Можно ли тебя всё ещё звать парнем после вчерашнего? Обито немного покраснел и сел прямо, отстранившись. — Это был эксперимент, на который я пошёл ради тебя, — обиженно пробубнил Обито. — И я считаю его неудачным, между прочим! — Вчера мне так не показалось, — усмехнулся Какаши. — Что-то ты стал слишком дерзким — косится Обито. Какаши ничего не отвечает, вместо этого падает головой на чужие колени, вытягивает ноги и снова прикрывает лицо книжкой. Колени и их обладатель не сопротивляются, наоборот, Обито запускает пальцы в серые волосы и аккуратно приглядывается всё-таки к названию на обложке. — Рай флирта? — вычитывает, наконец, Обито. — Звучит как-то странно. О чём это вообще? — Просто книга, — отвечает Какаши, не отвлекаясь от чтения. — Из описания звучит как какая-то романтическая комедия. Причём, не самая умная. — Да, тоже хочешь почитать? — Не, мне такое не очень нравится, мне тебя хватает. Какаши опускает книгу, чтобы осуждающий взгляд нашёл своего снова улыбающегося адресата. Закладка от движений выпала и заскользила по одежде, уцепившись за жилет. — А это что? — Обито тянет руку за бумажкой, подносит к лицу, вчитываясь. До него доходит, он расплывается в улыбке, но в то же время чуть хмурится в непонимании и некоторой растерянности. — Откуда у тебя это? Я даже не помнил, что писал такое, пока не увидел, — его взгляд снова возвращается к в волнении нацарапанным чёрточкам чернил на бумаге. — Нашёл у порога после нашего первого спарринга после моего возращения, — лениво тянет Какаши. — Серьёзно? Глупость какая. Я, кажется, её Рин писал. Давно дело было. Мы даже тогда встречаться начали, — Обито задумчиво уставился в ничего не выражающие прищуренные глаза. — Ты же не думал, что я её оставил тебе? Какаши пожимает плечами. А Обито светлеет лицом и выпаливает, широко распахнув глаза: — Ты думал! Ты поэтому мне предложил встречаться! Какаши снова пожимает плечами, не желая особо комментировать, что он там думал. Думал он много и бесполезно, иногда и поменьше можно было бы. — Сам Какаши Хатаке повёлся на чей-то развод, ни за что бы не подумал! — Обито наклонился к чужому лицу с по-доброму насмешливой улыбкой. — Да хватит, Обито, — попытался оттолкнуть смущённо Какаши. — А ты скажи правду, тогда и остановлюсь. — А иначе что? — Иначе не остановлюсь. — Дурак, — шикнул Какаши, снова отгораживаясь книгой и выхватывая из чужих пальцев злосчастную закладку — первопричину творящегося сейчас безобразия. — Ну и зачем? — Рин со страдальческой миной склонилась к Генме, подсаживаясь ближе. — Я думал, будет смешнее, — Генма отхлебнул пива с постным выражением. — А в итоге у нас новая парочка в рядах, — приземлился напротив отходивший покурить Асума. — Или я неправильно понял, о чём вы? — Да всё правильно понял, — скривился Генма. — А теперь от компании на погудеть убыло. Потому что я этих воркующих голубков не вынесу. — Завидуешь, — усмехнулся Асума. Рин отправила лишь сигнал молчаливого осуждения. Когда-то ведь они были такими же голубками, которых кроме друг друга мало что волновало. Совсем недавно, кстати. — Ой, отстаньте, — отмахнулся Генма.