Так себе романтика

Какаши открывает дверь. Они договорились с Обито встретиться у него посидеть, поесть и выпить, может быть, поболтать о чём. И, конечно же, Какаши понимает, что скорее всего они не остановятся на чесании языками, чего ждал одновременно со страхом и трепетом. Но вот чего он не ожидал, так это того, какой цирк решит Обито устроить. — Цветы? — Какаши изгибает бровь недоверчиво. — Ты туда порошок какой подсыпал? — И тебе привет, Какаши, — и тянет руку с безобразным пухло-пёстрым веником. Не на чьей-нибудь клумбе нарвал — и на том спасибо. — Умеешь же ты разрушить романтику, — и улыбается. Как будто именно Какаши ведёт себя тут инородно, а не он сам. Какаши перехватывает букет, перебирает мысленно, в какую тару можно бы это поставить, и в голове крутится только одно, что и срывается с языка: — Зачем? — Как зачем, захотел тебе приятное сделать, — Какаши хмурится, пытаясь разглядеть подвох. То в цветах, то в Обито. Игрушки и еда на фестивале, теперь цветы. Видимо, нужно на всякий случай расставить все точки над и, пока этот умник не начал таскать бижутерию или каким-то нематериальным путём проявлять своё либо издевательство, либо неумение. — Обито, я не девушка. Оно мне всё не надо. — А, прости, личико у тебя такое смазливое, что забылся, — развёл Обито руками с ехидной ухмылочкой. — Ну да, конечно, — проворчал Какаши себе под нос. — Чего? — Есть пойдём, говорю, остынет же всё, — и Какаши кивком указывает на дверь, где буквально только что расставлял приборы. Он наконец-то забирает букет, но в голове так и не находит в списке домашних принадлежностей вазы. И даже чего-то отдалённо похожего. Разве что ванна, но она ему самому нужна. Пока Какаши перебирает в голове техники, которые могли бы помочь, Обито вытягивает откуда-то до этого запрятанную бутылку вина. Какаши переводит взгляд на новинку автоматически и — о чудо! Горлышко достаточно широкое, чтобы уместить в себя стебли. И он уже было потянулся за ней на том же автомате. — Так, это не ваза, это нам, если что, — уточняет Обито, убирая бутылку из зоны захвата. — Тогда придётся сейчас и побыстрее допить, — задумчиво отвечает Какаши. — Какаши, даже если ты по каким-то своим не девичьим причинам откажешься от вина, я один как-нибудь с одной-то бутылкой справлюсь. — Ну да, — слегка хмурится Какаши, отводя взгляд. Два здоровых лба, что вылакивали и в одиночку больше в алкогольном эквиваленте. Глупо как-то вышло. И Обито, наконец, толкнул дверь, замерев на пороге. — Мы ещё кого-то ждём? — Нет, — Какаши снова оценил взглядом стол, на котором постарался собрать как можно больше известных ему блюд из всех ингредиентов, что доступны в округе. Одних сашими набралось десять видов. — Просто не знал твоих предпочтений, — он снова потупил взгляд, вспомнив, насколько Обито непривередлив. И почувствовал себя ещё глупее. Неужели он настолько нервничал? Это ведь всего лишь свидание, которое грозит перерасти во всего лишь секс. Ну, подумаешь, первый. У каждого случается первый опыт. У Какаши даже есть какая-никакая теоретическая база благодаря книжкам, на которые он всё-таки подсел. Хрень полная, но каждый раз рука будто сама тянется к пёстрой обложке. — Во всяком случае, если мы разделим всё это пополам, то ни ты, ни я убежать друг от друга не сможем. — И будем сидеть тут вдвоём жирные? — И возможно даже счастливые, — с улыбкой закончил Обито, проходя к столу, усаживаясь и накидываясь на беззащитное содержимое, оставив бремя открывания вина на Какаши. Тот лишь усмехнулся и вернулся на кухню за штопором. Хоть он-то нашёлся в доме. Вернулся уже с бокалами и открытой бутылкой, пока Обито вовсю старался сохранить хоть крохи лосося и тунца. Тот лишь усмехнулся неловко набитым ртом, а Какаши сделал в памяти отметку на всякий случай, сел рядом. Под агрессивный стрекот палочек содержимое стола убавлялось постепенно, но не сошло на нет. Обито после очередного глотка вина откинулся, упираясь в стену, задумчиво уставился на стол. — С меня, пожалуй, хватит, — он несколько неуверенно отставил палочки и тут же повернулся к Какаши. Тому же показалась, что на его губах заиграла едва заметная улыбка, но он тут же списал на мнительность, вызванную всё тем же. Хотя сам тоже отложил палочки. Они почти не говорили во время еды, и напряжение внутри наросло. Какаши уже сам не мог ответить, чего больше хотел, выгнать Обито к чёртовой матери или расслабиться и довериться ему, совершенно эгоистично ничего в ответ не делая. Ему же можно, у него нет опыта. Но Какаши хочется морщиться от обоих предложений. — Я поставлю цветы, — он подскакивает с места, хватая опустевшую бутылку, не давая Обито и шанса остановить себя. Он включает маленький напор, полощет бутылку. Просто время тянет. И понять не может, что же его так пугает. Наверное, он всё-таки зря на это подписался. Обито возбуждает его в теории. В теории же он хотел бы попробовать. Но на практике всё представляется каким-то склизко-липким с привкусом недоверия. Почему Обито вообще пошёл на всё это? Какаши ведь ему никогда не нравился. Он и сейчас вечно подшучивает, но, кажется, без злобы. Может, всё это осталось где-то там в прошлом и исключительно в пределах команды Минато? Но Какаши едва вернулся. Если Обито и отошёл от детских обид, то явно времени на приглядеться и почувствовать что-то больше бы понадобилось. Хотя сам-то хорош. Один раз привиделось всякое во время дрочки и возомнил себе чёрте что. Пустое это всё. Нужно Обито выпроводить и всё на этом. И почему-то Какаши уверен, что на этом всё и закончится. Он морщится и выключает воду, оборачивается, чуть не роняя псевдовазу от столкновения. Обито аккуратно перехватывает её из рук, ставит рядом, замыкает пространство вокруг, упираясь руками в столешницу, и смотрит. С лёгкой улыбкой, заинтересованностью и какой-то мягкой хитринкой в глазах. Как будто вышел на охоту и не хочет спугнуть, хотя Какаши уже и зажат в угол. Он наклоняется, вынуждая прогнуться, приближается губами к губам и прикрывает глаза. Чёрт подери, Какаши, ты же шиноби! Какого чёрта ты настолько ушёл в себя, чтобы позволить кому-то подкрасться? И опять ему! Но эта мысль улетучивается, как только потемневшие от вина губы касаются его собственных, прижимаются, вынуждают приоткрыть рот и впустить язык, аккуратно и медленно поглаживающий его собственный. Что там Какаши собирался сделать? И почему он забыл, что Обито так целуется? Не то чтобы у Какаши было много опыта, но ему определённо нравится. Пусть Обито то ли неловок, то ли насмешлив в своих ухаживаниях, то, как он мнёт и прикусывает губы, как выводит языком узор, будто сейчас завяжет узел, как рукой поглаживает щёку, а второй живот над тазовой косточкой, запускает где-то внутри Какаши неведомый генератор, отправляющий всё электричество в известном направлении. Наверняка он расположился где-то в голове, иначе как объяснить этот шум в ушах. А Обито продолжает, ползёт выше к рёбрам, проводит пальцами по старым шрамам. Кожа на его ладони жёсткая, но для Какаши совсем нет разницы. Он отстраняется, оставляя тяжёлое дыхание и мокрые губы, блестит хитро глазами, приближается снова и шепчет на ухо: — Ну что, пойдём в спальню? Какаши не то чтобы осознал смысл вопроса, но послушно поплёлся следом, и не пробуя вырвать руки. Всё кажется не особо реальным. Как те фантазии, только острее и напористее, захватывает сознание и не позволяет даже головой мотнуть, отгоняя морок. Обито ногой пинает футон, раскручивая, тянет Какаши вниз. Что-то покалывает изнутри несмотря на поглощённость происходящим. Но Какаши опускается на колени рядом и подаётся вперёд. Обито обхватывает его руками, снова впивается в губы. Всё так странно. Какаши определённо ждал больше страсти, как в тот раз. А сейчас Обито слишком уж мягкий, слишком нежный. То ли боится, то ли ещё что. Хотя тут бояться впору Какаши. Он ведь зад собирается подставить. Но в ответ на лёгкие поглаживания вместо агрессивно-нетерпеливых действий страх утихает. И просыпается раздражение. Какаши же не сахарный. Даже если всё пойдёт не по плану, Какаши абсолютно уверен, что может найти воспоминания побольнее. Как физически, так и морально. А потому толкает Обито вперёд, перекидывает ногу, усаживается на бёдра, прежде чем снова опуститься, сцеловывая удивление и заинтересованную усмешку, ползёт пальцами к чужому ремню. — Ты как-то резко стал нетерпеливым для того, кто сбежал ещё пять минут назад, — усмехается Обито в передышку в поцелуе. — Да заткнись ты уже наконец и действуй. — Ладно-ладно, — он устроил ладони на ягодицах Какаши. — И что, даже готов пустить меня в святая святых? — По-моему, ты переоцениваешь мою задницу, — Обито посмеивается в чужую щёку, сминает ладонями ягодицы, забирается большими пальцами под резинку штанов. Какаши как ударом тока пробивает соприкосновение кожи, что расходится мурашками от копчика вверх до затылка. Ему хватает и такой малости, чтобы член встал почти полностью. И конечно же, Обито не может не заметить. Он обхватывает Какаши руками, валит того на бок, подминает под себя, впивается в губы уже требовательней, параллельно стягивая штаны с трусами, бросая это дело на середине, не желая отрываться. Какаши ногами помогает стянуть ткань, путается пальцами в чужих, орудующих с собственным ремнём, пытается ухватиться за собственные штаны, но больше мешает, отчего получает несильный шлепок по ладони. Осталось снять верх, но для это придётся отрываться от чужих губ, а так не хочется, хотя уже и печёт лёгкие. Обито отстраняется, задерживая Какаши в лежачем положении упором в грудь, отбрасывает в сторону жилет и водолазку, обнажая крепкий торс, обтянутый чуть смуглой кожей, с редкой порослью на груди, с чередой шрамов, хотя с его текущими силами, казалось бы, откуда. Какаши засматривается, забывает, что сам остался в майке. — Стесняешься? — Чего? — Того, что по сравнению со мной ты не настолько мужественный? — усмехается, игриво поигрывая мышцами. Если бы можно было закатить глаза настолько, чтобы самолично узреть свой внутренний мир или хотя бы его биологический эквивалент, Какаши бы сделал это прямо сейчас. Но комментируя подобное, он только собьёт настроение им обоим, а потому молча снимает майку, бросая её соседней кучей к уже имеющимся вокруг. И что дальше? Какаши ждёт хоть каких-нибудь действий. Но Обито рассматривает бледную безволосую грудь, ведёт ладонями от бёдер к рёбрам и замирает. Какаши выгибает вопрошающе бровь. — Никогда не думал, что увижу голым того самого Бакаши из детства при таких обстоятельствах. — Дурак, — бурчит Какаши и почему-то прикрывается. На щеках появляется лёгкий румянец, абсолютно ему не свойственный. Забытая кличка смущает похуже того факта, что они сейчас оба абсолютно голые лежат в его спальне. — От дурака слышу, — он снова пригибается, коленом упирается между ног, вынуждая раздвинуть, устраивается поудобнее. — Это вообще-то ты, — «оставил ту записку», хотел было продолжить Какаши, но Обито беспощадно заткнул его, совершенно незаинтересованный в первопричинах происходящего. Или, скорее, в детских играх «нет, ты». Ведь у него столько недетских задач впереди: нужно подготовить и до изнеможения затрахать одного вредного дзенина, который задирал его всё детство. И опять всё свелось к этому. Хотя про детство он и правда первый вспомнил. Ладони отрываются от разгорячённой кожи, чтобы сложиться в пару простых печатей, и вот уже между пальцев правой руки тянется прохладная вязкая смазка, безбожно капая на татами. Какаши жмётся от холодного прикосновения. — Расслабься, — шепчет на ухо. А Какаши смущается только сильнее, предплечьем закрывает лицо, отворачиваясь, но силится взять под контроль непослушные мышцы. Обито старается действовать мягко и ненастойчиво, оглаживая вокруг терпеливо, но ощущения непривычные. Настолько, что всё происходящее кажется неправильным до преступности. И когда палец на фалангу проникает внутрь, он стискивает губы и в очередной раз жалеет, что затеял всё это. Ещё тогда, на причале, нужно было прикусить язык. Не потому что больно, хотя неприятно в некоторой степени. Просто осознание того, что лежишь в собственной спальне с чужим пальцем в заднице и не понимаешь, куда себя деть, заставляет задуматься, что ты вовсе для такого не предназначен. Куда-то не туда свернула дорожка последнего из клана Хатаке. Зато Обито о подобном не задумывается. Он поглаживает, растягивает, стараясь держаться и не быть слишком грубым, как привык. Не спугнуть. И наслаждается видом мечущегося под ним Какаши. Не без удовлетворения тех самых чувств десятилетней давности. Но это далеко не единственное. И уж точно, если Какаши попытается сейчас вырваться, он его не отпустит. Приостановится, может быть, но довершит начатое рано или поздно. Но Какаши не вырывается, сжимает челюсти на второй палец, активнее под кожей гуляют желваки. И Обито начинает происходящее казаться каким-то насилием. Так он точно не хотел. Он склоняется с лёгкими касаниями губ к коже. Всё, что попадается: предплечье, скрывающее глаза, напряжённый уголок губ, изгиб челюсти. Поднимается, продирается через пряди к ушной раковине, целует её, пытается шептать какие-то невнятные нежности, но всё не то. Ну какая из Какаши «детка» или «малыш»? «Котёнок»? Да этот котёнок ему глотку разодрать может. Обито бросает глупую затею, обхватывает мешающие руки за запястья, тянет вверх. Какаши теряется от неожиданности, уставившись в ответ. — Если передумал, то просто так и скажи, — Обито старается контролировать голос, но нотки какой-то обиды всё равно просачиваются. Какаши мнётся, отводит взгляд, губу закусывает. — Что, совсем неприятно? — Я не знаю, — бормочет Какаши под нос. — Как такое не знать можно? — Обито, это же мой первый раз. Я вообще ничего не понимаю, — хмурится и смотрит с осуждением. Но под напором напротив отводит глаза. Обито продолжил шевелить пальцами, но уже как будто с неуверенностью. Да и Какаши словно снова зажался совсем. Обито вытащил пальцы и выругался через зубы, сел между разведённых ног, с уже нескрываемым недовольством уставился на Какаши. Тот в ответ лишь вновь прикрыл лицо. — Я даже не понимаю, что чувствую и что должен чувствовать сейчас. Обито перевёл взгляд на опавший член. У самого уже желание подрасслабилось. Грустная картина. И думал ведь себе, что не позволит такому случиться. Как же теперь исправить ситуацию? — Ну хочешь сам попробуй, — пожал плечами Обито. Какаши потёр щёки. Хочет ли он? Он, пожалуй, уже ничего не хочет. Лишь бы побыстрее всё закончилось. Наверное. — Ну давай, — тихо отвечает и поднимается на локте, протягивая руку. В глаза не смотрит. И зачем делает, не понимает. Но Обито вроде приободрился, сложил печать быстренько, выливая смазку на протянутую ладонь. Какаши потёр ту меж пальцев и поморщился. Но потянулся рукой между ног, не найдя другого алгоритма действий. Ещё и Обито жжёт заинтересованным взглядом. Пальцы входят со скрипом, заставляют закусывать губу, холод жжёт, немного больно от натяжения. А в остальном по-прежнему никак. Но Обито смотрит, и это заставляет покрываться краской и ёрзать. — Помочь? — Обито заглядывает в глаза. — И как же? Хитрая усмешка в ответ. Он опускает влажную от смазки ладонь на член Какаши, поглаживает. Так и правда приятнее. Только сосредоточиться на растяжке не помогает совсем. Но член снова заинтересованно твердеет под чужим теплом. Обито наклоняется, тянется к губам, не переставая поглаживать. И лучше, и хуже. Собственная рука путается в неразберихе конечностей. Обито отстраняется, всё с той же хитрой улыбкой усаживается и запускает между ног Какаши вторую руку. И Какаши чувствует, как тот пытается протолкнуть свои пальцы тоже, коснуться там внутри. Какаши выстанывает скорее от боли и опрокидывает голову назад. — Ты же вроде как позволил мне самому разобраться. — Мне уже не терпится, а ты там так долго возишься, — мурлычет Обито. Но все эти действия. Неумелые, неловкие, нетерпеливые. На контрасте с самоуверенностью глаз. Какая-то грёбаная пытка. Какаши разводит пальцы, добавляет ещё один, пытаясь ускорить процесс. — Может, хватит уже? — спрашивает неуверенно. — Как скажешь. Обито выскальзывает, за ноги тянет ближе, вынуждая в скольжении потерять опору, хватает бёдра, разве что не облизывается, принимаясь тереться членом о промежность. Размазывает ладонью остатки смазки, приставляет, готовясь. Какаши задерживает дыхание и поджимает пальцы на ногах. Обито входит медленно, старается держать себя в узде. Никому лучше не станет, если он сходу разгонится и потеряет голову. А терять есть от чего. Внутри так узко и жарко, будто плавится, сливаясь, плоть, кровь разогревается, разгоняется, заражает жаром мозг и лёгкие, нагревающие в ответ дыхание. Медленно и осторожно. Какаши чувствует, как его распирает изнутри, дыхание перехватывает, он вгрызается пальцами в чужие плечи. Больно, непривычно, немного страшно, ни черта не понятно. Но Обито глядит так, будто всё знает, будто всё идёт как должно. И Какаши доверяется чужому напору, немного расслабляется, пытается раствориться в дыхании, уговаривает нервные окончания, что те не бесчувственные охрипшие обрубки. Но ощущение неправильности происходящего не покидает. И к чёрту его. Достаточно. Этот грёбаный первый раз и так начался как не пойми что. Эталонный провал с бантиком из стыда и сомнений. Какаши тянется руками, обнимает за плечи, прижимает к себе. Обито теряется во внезапных объятиях и своей уверенности в возможности действовать постепенно, замирает и прислушивается. Какаши шумно дышит на ухо. И теперь и сам Обито чувствует стыд. За свои детские амбиции поквитаться, наказать несносного высокомерного мальчишку, которого уже и нет вовсе. За спешку и напористость, которая всё попортила. За себя самого. За то, что так останавливаться не хочется. Он проникает глубже, упираясь грудью в грудь, до упора, до искр из глаз, до едва слышного вздоха с привкусом хныканья. Прислушивается к Какаши. Он уткнулся в участок между шеей и плечом, перебирает кожу зубами, не решаясь сомкнуть челюсти. Обратное движение. Снова вперёд. Ничего ведь не остаётся больше. Нет смысла прерываться, когда так много пройдено. Да и Какаши не останавливает. Только внутри точит и внутренний умник скалится. Говорил, мол, что пустое. Обито зарывается носом в волосы возле уха, вдыхает запах, пальцами оставляет отметины под рёбрами, спускается до тазовой кости, чтобы было удобнее. Это просто секс. Он ведь сам по себе ничего и не значит. Пусть для Обито это очередной, для Какаши — всего лишь первый. У них обоих будет лучше. И так захотелось добавить «вместе», хотя изначально Обито планировал попользоваться в наказание. И что на него только нашло тогда на причале? Уже не так важно, пока член скользит в чужом теле, а Какаши прячет лицо, утыкаясь в шею, и жарко дышит. Прилип как будто. Обито это надоело. Не нравится же, очевидно, тот ни звука не издаёт, да ещё и Обито не даёт насладиться. Он отталкивается от Какаши, нависает, опираясь на руки. Какаши растерян, с искусанными губами и лёгким румянцем. Обито подталкивает его перекатиться на бок, ставит на четвереньки. Тот послушный, совсем как кукла, и не издаёт ни звука в процессе. И эта покорность злит только сильнее. На кой чёрт это вообще всё нужно было затевать? Чего хотел сам Какаши? Явно уж не чего-то подобного. Но тогда почему не останавливает? Почему продолжает терпеть? Обито входит сзади, слыша выдох Какаши. Сам уже воспринимает как механику, уперев взгляд в белёсый затылок. Без оттенка принуждения, эта широкая спина, узкая талия и крепкая задница вызвали бы утробное урчание. Какаши всегда казался слишком гордым, чтобы прогибаться. Такие даже собой будут жертвовать разве что по инструкции. Обито проводит ладонью вдоль позвоночника, ощущая пальцами резкие перепады высоты — позвонки — и крохотные выемки и выпуклости — шрамы. Это тебе не нежная девица и даже не простой гражданский парниша из бара. У самого на теле не осталось места без рубца. И снова накрыло стыдом за себя. За детской обидой он забыл, что имеет дело с живым человеком со своими чувствами, со своими мотивами, со своими обидами и сомнениями. А может и просто проигнорировал. Куда проще ведь иметь дело с образом из прошлого, однозначным и плоским, абсолютно не правым, которому ночами перед сном уже всё высказал и доказал. А тут сложный человек, которому не припишешь одного оттенка на промежутке между чёрным и белым, который умеет смущаться, терпеть, затыкать свою гордость и, возможно, так хотел открыться уже наконец. Обито зажмуривает глаза и пытается отдаться ощущениям. Ему всё так же туго и до боли хорошо, хоть и с привкусом горечи. Он наваливается сверху, обхватывает руками крепкую и одновременно такую хрупкую фигуру, прижимается животом к напряжённой чуть влажной спине, губами тает на коже лопаток, пытаясь возместить недостаток искренности, что сейчас плещется внутри, пытаясь заглушить всё гнилое, что его сюда привело. Он не хотел так. Он был глупцом. Он не подумал. Руки сдавливают крепче, прижимают сильнее, Обито лбом упирается между чужих лопаток. Да кого он обманывает, конечно, хотел, конечно, думал, конечно, считал, что это будет как обычно и бывает — легко и просто. Потрахался и забыл. Какаши не заслужил такого. Даже тем фактом, что был мелким несносным ублюдком. Он тянется ладонью к паху Какаши, надеясь хоть так этот опыт реанимировать. Тот полутвёрдый, и Какаши весь поджимается от прикосновения с тихим всхлипом. Все имеют права на ошибки. Оно есть у Какаши, но ведь и у Обито тоже. Он проводит мягко по чужому члену вверх-вниз в такт своим движениям, вырывая с воодушевлением пару сдавленных стонов. Уже что-то. Сжимает ладонь сильнее, толкается ровнее и мягче, оставляет на бледном плече горячие поцелуи. Какаши чуть не хнычет, пытаясь сдерживать голос, зубами губы закусывает. Возвращаясь в ощущения, держаться становится совсем тяжело. Какаши слишком податливый, начинающий трепетать от таких незамысловатых прикосновений, а в нём так жарко и туго, что хоть перебирай печати для всех известных техник в голове. Обито ведёт носом вдоль позвоночника к затылку, ударяют запахи пота и шампуня. Отринув все мотивы, сама точка, в которой они оказались, поражает воображение, кажется маловероятной случайностью. И это пробуждает в Обито наконец какой-то тихий восторг, перерождающийся нежностью. Направленную не на нахального мальчишку с вечно вздёрнутым носом, но на мужчину, которого он ощущает всей кожей. Ему хочется касаться больше, сильнее, правильнее. Эта вспышка на грани безумия. И Обито отпускает себя в быстрых движениях, позволяет себе излиться в горячую глубину с глухим стоном. Замирает, оставляет извиняющийся поцелуй на натянутой коже. Какаши так и не кончил, и, ведомый приливом, Обито выходит из него, устало валящегося на пол, мягко подталкивает его перевернуться на спину снова, смотрит виновато, как нашкодивший щенок. Но Какаши едва ли замечает, устало прикрыв глаза. Обито опускается, на пробу широким мазком проходится по головке языком. Какаши с охом выгибается и широко распахнутыми глазами немо спрашивает Обито. А тот лишь наклоняется ниже, обхватывая член пальцами у основания, облизывает увереннее, чтобы проще было, запускает в рот, стягивая губы вокруг. И Какаши, так и не озвучив вопрос, всё понял, запрокинул голову, чистую ладонь вплетая в тёмные волосы. Видимо, неумелых навыков Обито хватило такому же неумелому и непривычному до живой ласки Какаши. Несколько поступательных движений на вновь вставшем колом члене — и Какаши зашерудил липкой ладонью по полу, будто ища чего, второй чуть болезненно стягивая волосы, кончил на высоком стоне. Тугая струя ударила Обито в глотку. Он проглотил всё и закашлялся. И только потом обратил внимание на Какаши снова. Тот лежит совсем вымотанный, прикрывая глаза рукой, восстанавливает дыхание приоткрытым ртом. Обито пихает несильно бедро. — Нужно перелечь на футон, — хочет звучать с напускной строгостью и улыбкой, но выходит всё натужно. Прилив отходит, оголяет стыд и зарождающееся раздражение. На себя, что пошёл на это, на Какаши, что не позволил пойти. Какаши кивает, приподнимается. — Но сначала бы в душ, — с усталой усмешкой произносит и встаёт. Обито мажет взглядом по бледной коже, цепляется за потёки и покраснения. Возможно, кое-где останутся синяки. Скажи кому, что у шиноби может быть такая нежная хрупкая кожа — ни за что не поверят. Обито и сам не поверил бы. Он валится на футон, не понимая куда себя деть. В голове укрепляется осознание собственной неправоты. Потому что даже тот мальчишка не заслужил такого к себе отношения. Не говоря уже о том, в кого он вырос. Этого нового для себя Какаши хочется узнать получше, хочется понять, что к нему чувствовать. Но, когда тот возвращается, взгляд его колет. Во всяком случае, Обито не может этого не ощущать. — Пойдёшь? — Утром схожу. — Тебе расстелить второй футон? Обито мотает головой. Хотя было бы и удобнее, и проще. Какаши ложится под боком, как будто и не было ничего. Его кожа холодная наощупь. Он кладёт голову на подушку совсем близко, Обито чувствует касание влажных волос и запах, чувствует дыхание, он дёргается от прикосновения холодных стоп под одеялом. — Прости. — Ничего, — на автомате отвечает Обито. Это так глупо всё. После этого недосекса они просто лежат вот так, потеснившись на одном футоне, будто и не было ничего. Обито гложет. Будто Какаши всё понял про него, а Обито не может найти момента, чтобы объясниться. Он поворачивает голову, лёгким касанием убирает чёлку. Бледные ресницы вздрагивают, и Какаши поднимает свои чёрные глаза на Обито. — Что? — Ничего, — мотает Обито головой и убирает руку. Он поворачивается к Какаши спиной, тот дышит ему в позвонки, не давая забыть о своём присутствии. Обито закусывает губу, борется с мыслями. Кажется, ночь будет чертовски долгой. Какаши морщится, медленно просыпаясь. Липкое ощущение сна не хочет отпускать. И присниться же такое: три здоровых лба, как какие-нибудь генины, гоняются за кошкой, регулярно сбегающей во славу обучения нового поколения ловкости. А потом кошка обращается мрачным нукенином без лица, с которым три вышеперечисленных лба не могут справиться даже скоординировав бой. Хорошо, что это был просто сон. Какаши укутывается в одеяло, подтягивает подушку. Та движется без сопротивления. И одеяла в достатке. А почему этому быть не так? Какаши раскрывает глаза и хмурится. Он засыпал вчера с Обито, вот почему. Привстаёт на локте, озирается, прислушивается. В доме ни одной живой души кроме него, хотя сейчас ещё раннее утро. Обито бы упомянул вчера, если бы у него были какие-то дела, ведь так? А значит, он просто сбежал. Первый раз не обязан быть хорошим, но неужели всё было настолько разочаровывающим? Он падает спиной на футон. Ещё вчера сам был готов прогнать Обито, а сегодня… На душе гадко. Он ведь правда хотел чего-то простого человеческого. Может потому и прогнать хотел, что не понимал, что нужно Обито, или как раз-таки понимал где-то на подкорке, что ничего не выгорит. И что Обито было нужно от него? Воспользоваться? Какаши так себе добыча. Обесчестить? Пф, у шиноби честь меряется явно не в постели. Какаши просто хотел попробовать быть с кем-то даже без чёткого понимания, что это такое и к чему ведёт. За пределами этого абстрактного желания своих хотелок он так и не сформулировал. И так и не разобрался, что к Обито чувствует. Но на душе всё равно гадко, кошки поскрёбывают с заунывным воем. Но остаётся только смириться. Если Обито хотел, что называется, «поматросить и бросить», то своё он получил и бороться тут не за что. Наверное, Какаши всё-таки отвратительный партнёр, раз за такой срок ничего между ними не прояснилось. Хотя и Обито не лучше. Два сапога пара, чёрт побери.