obsession

Япония, месяцы спустя после Игр. Токио зализывает раны, но шрамы ещё зияют: хрупкие небоскрёбы из стекла и бетона соседствуют с ощетинившимися руинами, а улицы патрулируют солдаты, напоминая о цене победы. В каждом переулке – импровизированные мемориалы, безмолвные свидетели трагедии. Школы вновь распахнули двери, но атмосфера тревожного постапокалипсиса въелась в воздух, отравляя юные души. Официально – "ничего не было". Шепот замер, но выжившие помнят.

*** Весенний дождь крался по улицам Токио, оставляя на сером асфальте мокрые, зловещие следы. Ветер, словно неприкаянный дух, блуждал среди обломков, завывая в пустых глазницах окон. Стеклянные фасады небоскрёбов, израненные, но не сломленные, отражали тусклый свет одиноких фонарей. Город казался знакомым и чужим одновременно, словно потерявшим веру в собственное возрождение. Сюн брёл по улице, опустив голову. Каждое движение казалось непосильным, каждый шаг – усилием воли, чтобы убедить себя в реальности происходящего. Руки спрятаны в карманах, мысли – далеко за пределами этого мира. Он снова и снова прокручивал в голове те дни – битвы, жертвы, ту зыбкую грань между жизнью и смертью, когда ты становишься лишь винтиком в безжалостной машине, лишённой цели и смысла. Его преследовало ощущение, что всё, что было до, – лишь оборванный кадр из чужого фильма, внезапно выключенного чьей-то равнодушной рукой. Школа встретила его привычной пустотой. Токио вновь наполнился людьми, но они казались безликими тенями, призраками прошлого. Сюн смотрел на них и чувствовал себя чужаком в этом мире. Он выжил в Играх, но заплатил за это слишком высокую цену – он перестал быть собой. Он не помнил, кем был раньше, и теперь уже не знал, кем станет. Мимо прошелестела стайка школьников, их шаги – едва различимый звук в звенящей тишине. Жизнь, казалось, возвращалась на улицы, но всё вокруг дышало тленом, напоминая, что жизнь и смерть – лишь две стороны одной медали. В витринах заброшенных магазинов угасали неоновые вывески: «幸せのカフェ» (Кафе Счастья), «焼きそば» (Жареная лапша), «井崎屋、深夜0時まで営業» (Изакая, Открыто до полуночи) – словно осколки хрупкой мечты, напоминающие о мире, которого больше нет. Низкое, туманное небо давило на плечи, а воздух был пропитан влажной прохладой. У тротуаров, словно надгробные плиты, застыли киоски с пожелтевшими газетами, чьи расплывчатые заголовки безуспешно пытались напомнить о былом, словно в этом новом, искалеченном мире кто-то ещё мог понять их смысл. Усталые, молчаливые прохожие скользили по улицам, стараясь не встречаться взглядами. Лица скрыты под капюшонами и зонтиками, в глазах – настороженность, страх, поиск убежища от призраков прошлого. И среди них Сюн – одинокий, словно чужой, ощущающий эту пропасть с каждым шагом. Вдруг, среди руин, взгляд зацепился за старую вывеску, едва различимую в тумане и дожде. Тусклый неон выводил: «無限の時間のカフェ » (Кафе Бесконечного Времени). Он не знал, что заставило его свернуть сюда, но ноги сами понесли его к двери. Едва переступив порог, Сюн ощутил, как его окутывает мягкий аромат свежесваренного кофе и тёплых булочек, словно ласковое прикосновение, изгоняющее холод и сырость улицы. Интерьер дышал стариной и уютом: деревянные столики, покрытые тёмным лаком, старые фотографии на стенах, выцветшие, но хранящие атмосферу ушедшего Токио. Лёгкий шум дождя за окном, приглушённые голоса – всё это создавало иллюзию безопасности, островок покоя в бушующем море хаоса. И вдруг, в полумраке, он увидел его. Амая Такеру, как всегда, сидел в углу, облокотившись на стол и устремив взгляд в окно. Непокорные пряди волос, хмурое лицо, и едва уловимая усмешка, словно застывшая маска. Они не разговаривали целую вечность. Амая заметил его сразу, без удивления, без радости, просто окинул равнодушным взглядом. Потом криво усмехнулся: – Что, друга забыл? Или здороваться разучился? Сюн замер у двери, не зная, что сказать. Потом, безмолвно, подошёл к столику и опустился напротив. Ни вражды, ни приветствия – лишь пустота, звенящая между ними, знакомая и чужая одновременно. – Что ты здесь делаешь? – наконец, нарушил молчание Сюн. Голос ровный, но в нём чувствуется сталь. Он мог бы спросить, где Амая пропадал всё это время, но зачем? Знал, что тот просто отмахнётся, как всегда. Амая пожал плечами, не отрывая взгляда от окна. – Кофе пью. Или ты забыл, как мы жили до всего этого? – его взгляд скользнул по лицу Сюна, словно пытаясь прочесть его мысли, но тут же отвернулся. Сюн откинулся на спинку стула, чувствуя, как напрягается каждая мышца. Что сказать? Слишком многое хотелось выплеснуть, но все слова казались пустыми и банальными. – Ты живёшь дальше, а я… – Сюн запнулся, не находя окончания фразы. Он и сам не понимал, что с ним не так. Чувствовал, что в нём ещё живёт та смерть, та боль, что поглотила Игры, и никак не мог избавиться от этого гнетущего бремени. Амая фыркнул и откинулся на стуле, лицо – всё та же маска холода и безразличия. – Да пойми ты уже. Мы выжили, потому что кто-то умер за нас. Мы – избранные. Это реальность, Такахата-кун. У тебя есть выбор: либо принять это, либо жить с вечной, никому не нужной виной. Но ты уже прошёл этот путь. Так почему ты не живёшь дальше, без этого груза? Что тебя держит? Сюн закрыл глаза, словно желая отгородиться от этих слов. Знал, что Амая прав, но как же это сложно. Невозможно забыть тех, кто остался там, позади. – Ты всё такой же, как и был, – произнёс Сюн с лёгким раздражением. – Ни капли не изменился. Амая усмехнулся, бросив на него быстрый взгляд. – А ты? Изменился? Не забывай, ты тоже убийца. Слова прозвучали как приговор. Сюн почувствовал, как что-то внутри сжалось в тугой комок, но не смог понять, что именно. Внутренний конфликт рвался наружу, не находя выхода. – Я не такой, как ты, Амая. – тихо проговорил Сюн. Тишина. Что сказать дальше? Да и нужно ли что-то говорить? Между ними – бездонная пропасть. Сюн отвёл взгляд, стараясь скрыть свою боль. Не хотелось ворошить прошлое, говорить о том, как трудно вернуться к нормальной жизни. Но он чувствовал, что это важно. – Я вообще не понимаю, зачем сюда пришёл, – наконец, произнёс Сюн, нарушив тишину. – Наверное… чтобы убедиться, что это не просто кошмар. Амая задумался на мгновение, потом посмотрел на Сюна, слегка прищурившись. – Всё ещё не можешь забыть? – голос звучал мягко, почти задумчиво. – Хочешь, чтобы всё было как раньше? Сюн хотел ответить, но их разговор прервал обрывок чужой беседы, донёсшийся из-за соседнего столика. – Ты серьёзно? Как-то ты слишком спокойно об этом говоришь. – произнесла девушка в школьной форме, сидя рядом с парнем, смахивавшим на хулигана, с разбитым смартфоном в руках. – Да ладно, – ответил парень. – Я тоже выжил. Это не конец. Жизнь продолжается, всё будет нормально. Что ты предлагаешь? Чтобы все забыли? Жили как раньше? Не будет этого. Сюн замер, услышав эти слова. Перед глазами – лица погибших, моменты, когда их жизни обрывались. Он вспоминал их каждую минуту, с тех пор, как вернулся в этот мир. Амая, не отрывая взгляда от Сюна, усмехнулся. *** На следующий день Токио снова накрыла серая дымка, словно город сам не хотел видеть солнца. Дождя не было, но влажность оставалась – навязчивая, липкая, проникающая под кожу. Сюн стоял на крыше школы, опираясь на ржавые перила, и смотрел вниз – на серый двор, на выцветшую разметку асфальта. Отсюда город казался игрушечным, нереальным. Он часто приходил сюда после уроков. Здесь было тихо, и ветер хоть немного разгонял тяжёлые мысли, позволяя ему остаться наедине со своими воспоминаниями. – Приветик, Такахата-кун! Никогда бы не подумал, что ты из тех, кто любит пафосно смотреть в пустоту. – раздался за спиной знакомый голос. Сюн вздрогнул, но не обернулся. – Амая, – произнёс он устало. – Что тебе нужно? – Не знаю. Шёл мимо, увидел, как ты опять страдаешь в одиночестве. Решил понаблюдать за этим жалким зрелищем. Сюн глубоко вздохнул и медленно повернулся. Амая стоял, засунув руки в карманы школьной формы, с привычной ухмылкой на лице. Выглядел так, словно его не волнует вообще ничего на свете, словно он всё ещё там – в Играх. – Если ты пришёл просто, чтобы меня раздражать, можешь уходить. – Я? Раздражать тебя? – Амая фальшиво вскинул брови. – Да я само благородство. Я пришёл предложить тебе развлечение. Сюн нахмурился. – Развлечение? – Ну, ты же у нас весь такой «мрачный герой». Может, стоит немного встряхнуться? – Амая сделал шаг вперёд. – Я тут нашёл одно интересное место. Старый торговый центр в районе Синагава. Разрушенный, заброшенный, опасный. Но с крыши – лучший вид на город. Хочешь – просто посмотрим. Хочешь – проберёмся туда. Сломаем пару замков, залезем повыше. Ну, как раньше – когда всё было опасно, весело и на грани. Сюн молча изучал его. – Тебе что, скучно без смертей? – Может быть, – Амая равнодушно пожал плечами. – Но, знаешь, я хотя бы что-то чувствую, когда нарушаю правила. А ты… ты просто гниёшь здесь. Это не в твоём стиле. Тишина. Только ветер шелестел краями школьных флагов. – Я изменился после Игр, Амая. Я устал от «на грани». – А ты знаешь, как жить без этого? – Амая резко подошёл ближе, его голос понизился, стал напряжённым. – Ты живёшь, как будто умер уже давно, и от тебя осталось только тело. Но ты здесь. Мы оба здесь. И мне плевать, что ты думаешь обо мне, но смотреть, как ты просто тухнешь, меня раздражает. Сюн сжал губы, стиснул пальцы на перилах. Амая всегда умел давить на больное, и его наглые слова, как ни странно, достигали цели. — Это не игра, — прошептал он, словно боясь спугнуть тишину. — И не фарс. Люди погибли. — Думаешь, я забыл? — Амая вперил в него взгляд, острый, как бритва. — Просто я не бегу от этого, как ты. Они стояли вплотную, разделенные лишь дыханием. Электричество, искрившееся между ними, грозило ударить. Сюн чувствовал, как бешено колотится сердце, как кровь стучит в висках. Его раздражало все: этот вызывающий взгляд, дерзкая ухмылка и то, как Амая умудрялся превращать трагедию в некую опасную игру. И все же он не мог отвести взгляда. Уголок губ Амаи дрогнул в едва заметной, почти нежной усмешке. — Ну что? Пойдешь? Или продолжишь упиваться собственным страданием? Долгая пауза. Сюн медленно выпустил воздух. — Вечером у станции. Но если это очередной идиотский розыгрыш, я лично сброшу тебя с крыши. Амая расхохотался, отступая на шаг. — Вот это уже больше похоже на настоящего Такахату. Он направился к двери на лестницу и, уже у самого выхода, бросил через плечо: — Кстати… в том кафе ты выглядел так, словно собирался признаться в любви. Краснел, как школьница. Забавно. Сюн резко обернулся. — Что?! — Да ничего, ничего, — Амая махнул рукой, не оборачиваясь. — Просто наблюдение. Я же внимательный. Когда дверь с лязгом захлопнулась, Сюн почувствовал, как ярость обжигает изнутри. — Идиот… Но вопреки ожиданиям, где-то глубоко внутри стало теплее. Все это время его грызло невыносимое одиночество, ощущение, что ему больше не с кем разделить боль. А теперь появился Амая. И он больше не бежал от него. Теперь Сюн сам не мог понять, чего боится больше — новой опасности или того, что начинает ждать этих встреч. *** Станция Синагава – одна из немногих, сохранивших подобие жизни. Поезда приходили и уходили, толпы людей текли нескончаемым потоком, словно город отчаянно пытался убедить себя, что не умирает. Эскалаторы послушно двигались вверх и вниз, дисплеи платформ мерцали яркими иероглифами, объявляя о прибытии поездов до Сибуи и Иокогамы. Даже запах остался прежним – терпкая смесь машинного масла, сырого бетона и едва уловимый аромат удона из забегаловки у выхода 2-B. Сюн стоял у обшарпанного газетного киоска, давно закрытого и исписанного граффити. За мутным стеклом виднелись пожелтевшие обложки манги и старые номера «週刊少年ジャンプ» (Weekly Shōnen Jump) – привет из времен, когда все еще было нормально. Он изучал лица прохожих: школьницы в униформе, клерки в помятых костюмах с потрепанными кейсами, пожилой мужчина с газетой и бэнто, мать с ребенком. Жизнь продолжалась, но в этой непрерывности чувствовалась какая-то болезненная фальшь. — Выглядишь, будто снова ищешь, кого бы спасти. — раздался насмешливый голос. Амая стоял, прислонившись к столбу, в своей неизменной черной куртке. Волосы растрепаны, словно он только что проснулся, хотя наверняка просто так ему шло. — Или, может, просто осуждаешь всех подряд, — добавил он, склонив голову. — Как обычно. Сюн промолчал. Вместо ответа он двинулся вперед, сквозь толпу, мимо станции, в направлении старых кварталов, о которых говорил Амая. Узкие улочки Синагавы разительно отличались от сверкающего центра Токио. Здесь, в лабиринтах переулков, прятались осколки прошлого: лавочки с выцветшими игрушками, аптеки с деревянными вывесками, уличные фонари, украшенные потемневшими от времени и дождей бумажными фонариками. Мимо промчался велосипедист в медицинской маске, и звон его колокольчика эхом отразился от стен домов. — Пришли, — объявил Амая, остановившись у входа в полуразрушенный торговый центр. — Yutaka Plaza. Когда-то здесь продавали игрушки, видеоигры, сладости и… — он наклонился к Сюну, понизив голос. — Духи для пожилых дам. Здание напоминало развалившуюся коробку: зияющие дыры вместо стекол, обрушившийся этаж, но вывеска чудом уцелела, хотя и растеряла часть букв. — Ты уверен, что это не рухнет, пока мы там будем? — О, я почти уверен, что рухнет, — хмыкнул Амая. — В этом вся прелесть. Они пролезли внутрь через боковой вход. Внутри пахло пылью, сыростью и гнилью. Они шли мимо полок с выцветшими плакатами, мимо торговых автоматов, набитых плюшевыми покемонами, чья шерсть превратилась в труху. Стояла мертвая тишина, лишь сквозняк завывал в пустых коридорах. Внезапно Амая запрыгнул на сломанный эскалатор и начал взбираться по нему, как по лестнице. Сюн молча последовал за ним. На крыше бушевал ветер – сильный, свободный. Отсюда открывался панорамный вид: бесконечные крыши, мерцающие огни неоновых вывесок, уходящие вдаль, игла Токийской башни, пронзающая израненное тело города. Сюда не доносились ни звуки, ни суета. Амая уселся на край парапета, свесив ноги вниз, и закурил. Дым сигареты уносился в небо. — Тебе никогда не приходило в голову, что мы вообще не должны были выжить? — спросил он, не поворачивая головы. Сюн остановился немного поодаль. — Постоянно. — Тогда зачем живешь? — Потому что… не знаю. Потому что кто-то должен помнить. Амая криво усмехнулся и повернулся к нему. — Слишком правильный ответ. Тошнотворный. Все еще хочешь быть «хорошим»? Даже после всего? Ты ведь такой же, как и я, на самом деле, даже если утверждаешь обратное. Сюн долго смотрел на горизонт, затем задал встречный вопрос: — А ты все еще прячешься за маской «мне плевать»? Тишина. Затем Амая усмехнулся. — Черт, становится холодно. Он встал, отряхнул ладони и неожиданно протянул руку Сюну. — Пойдем. Там ниже был старый музыкальный зал. Уверен, рояль все еще стоит. Может, сыграешь что-нибудь? Сюиту для выживших. Сюн смотрел на его протянутую руку. Он знал: пойти за ним – значит вновь балансировать на краю пропасти. Но не пойти – значило остаться в пустоте, в привычном одиночестве. И он взял его за руку. Ветер взвыл с новой силой, а город внизу продолжал жить. Спускаясь по пыльной лестнице торгового центра, Сюн ощущал, как напряжение сжимает его грудь ледяными тисками. Амая двигался впереди – легко, почти танцуя, словно знал все потаенные тропы этого заброшенного мира. Здесь каждый скрип металла, каждый вздох ветра в разбитых окнах отзывался в сердце набатом тревоги. — Ты уверен, что знаешь, куда идешь? – Сюн с сомнением взглянул на покосившиеся указатели, покрытые слоем пыли и времени. — Конечно. Я здесь однажды уже бывал. Тогда тут еще крысы пировали, и бродяга один шатался – с ножом, — хмыкнул Амая, не оборачиваясь. — Веселый был парень. Чуть бок мне не располосовал. Даже скучаю. — Ты и правда псих. — пробормотал Сюн, но в голосе не было злости, лишь усталая констатация факта. Коридор привёл их к двойным деревянным дверям. Над ними, словно угасающая звезда, мерцала вывеска: «Ютака мюзик-холл». Амая толкнул дверь, и она застонала, пропуская их в чрево забытого места. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то сладким, давно знакомым. Когда-то здесь звучали голоса, рождалась музыка, шуршали нотные листы. Теперь – лишь тишина, густая и всепоглощающая. Сквозь зияющие раны разбитых окон пробивался бледный свет уличных фонарей, рисуя на полу причудливые узоры. На сцене, словно выброшенный волнами на берег, стоял черный рояль – на удивление нетронутый. Крышка чуть приоткрыта, обнажая клавиши, тускло поблескивающие в полумраке. — Ну? – Амая кивнул в сторону инструмента. – Не хочешь дать представление? — Я не играл уже два года, – пробормотал Сюн. – Удивительно, что ты вообще знаешь о том, что я умею. — Я многое знаю о тебе, Такахата-кун. Зато здесь нет зрителей. Только я. А мне, как ты знаешь, все равно. Почти. Сюн подошел к роялю, словно к старому другу, которого давно не видел. Сел на скрипучий табурет. Осторожно провел пальцами по клавишам. Они были холодными, но отзывчивыми, звук – приглушенным, но чистым. Он медленно начал играть. Простую мелодию – скорее импровизацию, чем произведение, сотканную из обрывков японской народной песни, которую бабушка когда-то пела под вечернее радио. Она лилась тихо, словно прорастая сквозь бетон и пыль, проникая в трещины стен и стекла, заполняя собой все пространство. Амая молча присел на край сцены, слушая. В какой-то момент он нарушил тишину: — Это звучит хорошо. Когда-нибудь я сыграю тебе что-нибудь на гитаре, напомни потом. Сюн не ответил, продолжая играть, погружаясь все глубже в музыку. — Мне кажется, что если бы обстоятельства сложились иначе, – продолжил Амая, понизив голос до шепота. – Ты бы стал каким-нибудь учителем музыки. Или композитором. Или, черт возьми, пианистом в поезде "Синкансэн", что играет для пассажиров на Хоккайдо. Сюн усмехнулся, и пальцы дрогнули, едва заметно нарушив мелодию. — А ты? Кем бы стал, если бы не все это? — Я? Твоим фанатом. Они замолчали, и мелодия постепенно затихла. Рояль отзвенел последними нотами и стих, оставив после себя лишь гулкую тишину. Сюн встал, повернулся к Амае. — Знаешь, ты не обязан все время быть таким. — Каким? – Амая поднял на него взгляд. — Ты и сам понимаешь, о чем я. Такеру поднялся и медленно подошел ближе. — А что, если я не знаю, каким быть, кроме как таким? Сюн отвел взгляд, почувствовав, как в горле пересохло. Зря он это сказал. Все это было слишком близко, слишком честно, а вокруг – лишь заброшенный зал, где стены помнили только музыку и шепот давно ушедших голосов. — Тогда, может, стоит попробовать не быть. Хотя бы со мной. Их взгляды встретились, и на мгновение время словно остановилось. — Слушай, – вдруг сказал Амая с кривой полуулыбкой, но в голосе прозвучала непривычная дрожь. – Если ты скажешь еще что-то настолько сентиментальное, я реально сброшу нас обоих с крыши. Для баланса. Сюн усмехнулся. — Договорились. Они вышли из зала под аккомпанемент собственных шагов. На улице начинал накрапывать дождь, словно сама природа оплакивала утраченную красоту этого места. Капли барабанили по жестяной крыше здания. Станция Синагава мерцала вдалеке, словно маня обратно – туда, где все снова будет серым и предсказуемым, как всегда. Но пока они просто шли рядом, и ни один из них не нарушал тишину. *** Следующим утром Токио накрыло пеленой низких облаков, и город, словно устав от жизни, растворился в тумане. На экранах у станции Сэнгаку-дзи мелькали свежие новости – всплеск подростковой преступности, загадочные исчезновения в восточных районах, и снова всплывали мрачные слухи о «тех самых играх», хотя говорить об этом вслух было запрещено. Сюн шел по улице, мимо лавки с жареными тайяки, от которых исходил теплый аромат ванили и угольного дыма. Под фонарями покачивались бумажные флаги с иероглифами 世界 – "мир". Фальшь. Все это было фальшью, прикрывающей гнилое нутро города. Он не заметил, как оказался у устья старого канала Мэгуро. Там, где вода давно обмелела, оставив после себя лишь илистую грязь, а бетонные берега обросли мхом. Прямо перед ним – знакомая фигура. Амая стоял, прислонившись к перилам, и кидал в воду гальку. — Ты как знал, что я приду? – спросил Сюн, подходя ближе. — А я не знал. Просто пришел покидать камни в пустоту. Удивительно успокаивает, если представить, что это чьи-то головы. — Прекрати. – Сюн хмыкнул, но уголки губ все же дрогнули в легкой улыбке. — Хочешь немного настоящей интриги? – сказал Амая, внезапно посерьезнев. – У меня есть информация. Сюн напрягся, предчувствуя беду. — Какая еще информация? Амая вытащил из кармана сложенный вчетверо листок с вырезкой из газеты. На ней – нечеткое фото: надпись на стене старого склада в Сумида. 神の目は今も見守っている – "Глаз Бога все еще смотрит". Подпись: «Связано ли это с недавними исчезновениями подростков? Полиция от комментариев отказалась». — Где ты это взял? — У одного парня. Из тех, кто раньше играл, но слился. Он говорит, кто-то собирает “игроков”. Только теперь не для развлечения богов – а для собственных целей. Подпольные шоу. Бои без правил или что-то еще хуже. Сюн замер, словно его окатили ледяной водой. — Ты хочешь… разобраться? Амая кивнул, но в этот раз в его глазах не было привычной искры безумия – только холодная решимость. Или, возможно, Сюн просто отчаянно хотел в это поверить. — Мы ведь оба не можем просто жить дальше, делая вид, что ничего не произошло. Я думал, может, это хоть немного скрасит наши скучные будни. — Знаешь, – Сюн вздохнул. – Я с тобой. Но если это ловушка… — Тогда умрем красиво, – усмехнулся Амая. – Ну, ты – красиво. Я – эффектно. Внезапно мимо них пробежала пара подростков. Девушка в школьной форме, заливаясь смехом, крикнула своему парню: — Если я умру, пусть это будет в твоих объятиях! Сюн поморщился, пораженный иронией странного совпадения в их фразах. Как же глупо. Амая повернулся к нему с ехидной ухмылкой: — Не волнуйся. Если что, я тебя точно не обниму. — Слава богу. – моментально ответил Сюн, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Хотя, – добавил Амая с лукавым огоньком в глазах. – Я подумаю над этим. Сюн открыл рот, но не нашел, что ответить. — Ладно, – Амая хохотнул. – Встречаемся вечером на складе. Район Сумида. Принеси фонарик и… ну, наверное, больше ничего не понадобится. Он ушел, оставив Сюна стоять у перил. Ветер с канала трепал его рубашку, вода внизу колебалась, отражая тусклое небо. Сюн смотрел в эту мутную воду, словно пытаясь разглядеть в ней отражение самого себя – кем он станет, когда все это начнется? *** Сумида ночью – это неоновые вывески, отражающиеся в черной воде, и запах железа, смешанный с ароматом жареных осьминогов из ларьков, которые не работали уже больше месяца. Где-то вдали дрожали огни фонарей вдоль берега реки, слышался лай бездомной собаки и редкие шаги запоздалых прохожих – город словно забыл этот район, оставив его доживать свой век, как больного старика в заброшенной комнате. Склад, отмеченный на старой карте, выглядел еще хуже, чем Сюн мог себе представить: проржавевшие ворота, перекошенные решетки на окнах, стены, покрытые слоями граффити и угрюмых слоганов вроде 死ね、世界 («Сдохни, мир»). Где-то мерно капала вода, отсчитывая секунды приближающейся опасности. Было тихо – та зловещая тишина, которая всегда предшествует буре. Амая уже ждал его, сидя на бетонном блоке у бокового входа. В руках – старая складная дубинка. — Опоздал на пять минут. Я уже почти начал скучать, – лениво протянул он, не поднимаясь с места. — Дорога перекрыта. Случилась очередная авария, – сказал Сюн, окидывая взглядом обшарпанный фасад. – Ты уверен, что это то место? — Абсолютно. Один парень из сети сказал, что здесь собираются раз в неделю. Без трансляций, только для «клиентов». Говорит, за этим стоят обычные люди. Крупные бизнесмены, чиновники, черт их знает. — И им нужно шоу? Амая с мрачным видом посмотрел в сторону черных глазниц окон. — Им нужно, чтобы кто-то страдал. Сюн молча достал из кармана маленький фонарик. Внутри было темно, лишь в глубине склада мерцал слабый, пульсирующий свет, словно маяк в ночи. Они вошли, растворившись в пасти мрака. Склад оказался гораздо глубже, чем казался снаружи. Пыльный коридор вел вниз, в подземелье, затем сменялся другим – с тусклыми зелеными лампами под потолком, отбрасывающими на стены зловещие тени. На стенах, исписанных чьей-то рукой, виднелись списки имен, некоторые были зачеркнуты красной краской, словно приговоры. Где-то вдали едва слышно доносилась старая эстрадная музыка. — Добро пожаловать, господа. – прозвучал вдруг женский голос, вежливый, но холодный, словно лезвие бритвы. Из тени шагнула женщина лет сорока, в строгом деловом костюме, с идеально собранными в пучок волосами. Ее лицо было невозмутимым, словно высеченным из камня – такие лица обычно рисуют в фильмах о якудза. — Простите, закрыто. Вход только по списку. — А мы по делу, – сказал Амая, бесцеремонно подходя ближе. – Говорят, у вас можно поиграть. Женщина окинула его долгим, изучающим взглядом. Казалось, она почти узнала их, но, видимо, в конечном итоге решила, что обозналась. Это было удивительно – обычно выживших после игр богов узнавали всегда, безошибочно. — Мальчики, – сказала она с легкой насмешкой. – Здесь не игра. Здесь – рынок. А товар у нас – страх, кровь и отчаяние. Боги ушли, но люди все еще хотят зрелищ. — Значит, вы убиваете ради бизнеса? – спросил Сюн то, что и так было очевидно. — А ты думал, ради чего все это началось? – она усмехнулась, обнажив безупречные зубы. Амая сделал еще один шаг вперед, и его голос стал стальным, как хорошо отточенный меч: — Так почему же вы не хотите нас впустить? Женщина молча кивнула, и из-за боковой двери, словно тени, выскользнули трое мужчин в черных костюмах – молодые, быстрые, с кастетами и электрошокерами на поясах. — Хотите войти? Ладно. Вы не первые, кто пришел с такой просьбой. Но вам придется заслужить это право. Сюн и Амая обменялись короткими взглядами. Одно мгновение – и все сорвалось в хаос. Первый охранник рванулся к Сюну, но тот успел увернуться и с силой ударил его фонариком по лицу, целясь в глаз. Амая обезвредил второго, метнув дубинку прямо в гортань, затем добавил удар коленом в живот и добил его, сокрушив коленом в солнечное сплетение. Третий схватил Сюна за куртку, пытаясь удержать его, но Амая оттащил его в сторону и прошипел: — Не спи, Такахата-кун. Не время отвлекаться. И ударил быстро, четко, без колебаний – трижды, словно забивая гвозди в крышку гроба. Тот рухнул на пол, не издав ни звука. Женщина отступила к двери, судорожно шаря в кармане. Вытащила что-то – небольшой пульт дистанционного управления. — Один шаг – и я активирую систему. Вы отсюда не выберетесь. Умрете, как крысы в коробке. — Лучше так, чем жить в таком мире. – выдохнул Сюн, чувствуя привкус крови во рту. Но Амая не ответил, он вдруг шагнул к ней, двигаясь с пугающим спокойствием, словно хищник, выбравший свою жертву. — К тебе часто приходили такие, как мы, да? И кто-нибудь осмеливался поднять на тебя руку? — Не пытайся… Он не дал ей договорить – не ударил, а просто вырвал пульт из ее судорожно сжатых пальцев. Женщина растерялась, впервые на ее лице появилось что-то похожее на страх, подлинный, животный ужас. — И что теперь? Сюн повернулся к Амае, с трудом переводя дыхание. — Мы должны вытащить отсюда остальных. Кто знает, кого они еще здесь держат. — Уже знаем. – сказал Амая, кивнув в сторону одной из дверей в конце коридора. Там, в полутемной камере, сидели несколько подростков, сбившись в кучу. Кто-то дрожал от страха, кто-то был в крови, с запекшимися ранами на лице. Один из них взглянул на них с надеждой, пробивающейся сквозь пелену отчаяния. — Вы… вы нас спасете? Сюн молча кивнул в знак согласия. Амая же, повернувшись к женщине, произнес ледяным тоном: — Передай своим: в следующий раз мы придем не вдвоем. И тогда вам не поздоровится. *** Минуло несколько недель с тех пор, как они разнесли склад в Сумиде, скормив местных отбросов тем, кто ещё пытался взрастить ростки справедливости в этом измученном мире. Газеты хранили угрюмое молчание, полиция – тем более. Но кое-где фальшивые "игры" начали испаряться, словно дым. Сюн не надеялся на быстрое затишье. Но однажды, на третьем часу бессмысленного метания по поездам между Икэбукуро и Сэтагайей, телефон дрогнул от короткого сообщения: «если не занят нытьём,заходи,я достал гитару» «и НИКАКИХ точек в сообщениях,Такахата-кун,ненавижу формальности в переписках» Дом Амаи располагался в одной из тех обветшалых многоэтажек в районе Эбису, где бетон пропитался запахом жареного риса и дешёвых сигарет. Лифт замер, словно устав от жизни, и Сюн пешком поднялся на пятый этаж, постучав в дверь с облупившейся краской. Амая открыл дверь босиком, одетый в свободную тёмную майку и шорты. Взъерошенные волосы обрамляли лицо, а в глазах плясали черти. Сюн вошёл, не говоря ни слова, окинул взглядом комнату. И тут же услышал гитару: негромкую, бережную, знакомую мелодию. — Ты серьёзно играешь "Let It Be"? — усмехнулся Сюн, проходя ближе. — Ага, — Амая встретился с его взглядом. — Садись. Комната дышала уютом, несмотря на свою простоту: на полу – потрёпанный футон, на стенах – выцветшие чёрно-белые фотографии Токио времён Сёва, на столе – заваленные пепельницы, разбросанные тома манги. Возле окна стояла акустическая гитара, которую Амая снова взял в руки, безмолвно продолжая играть. — Не думал, что ты… ну, меломан, — произнёс Сюн, устраиваясь на краю футона. — Битлз, вот уж не ожидал. — Мой старик их слушал. Когда ещё был в своём уме. Говорил, это “музыка для их мира”. Ха, мир, — он дёрнул струну чуть резче. — Но в этой песне есть что-то… тёплое. Как мисо-суп в четыре утра. И он запел. Низким, немного сорванным голосом, с ощутимым японским акцентом, но в этом было что-то настоящее, живое. Сюн смотрел в пол, не решаясь поднять глаза. When I find myself in times of trouble, Mother Mary comes to me… Музыка стихла. — Забавно, я пою о «Матери Марии», когда единственное, что приходит мне на ум в трудные времена — это ты. — выпалил Амая, не поднимая взгляда. Воцарилась тишина. Сюн молчал, сердце колотилось в груди, а во рту пересохло. — Что ты сказал? — выдавил он. Амая поставил гитару на подставку и повернулся. Его голос звучал как обычно – ехидно, дерзко, но в глазах всё ещё мерцало что-то хрупкое. — Расслабься, это была просто метафора. Или нет. Хочешь допить мой кофе? Сюн закатил глаза, но не смог сдержать лёгкой улыбки. — Ты абсолютно невыносим. — И всё же ты здесь. Они замолчали, сидя под гудящим кондиционером. За окном мерцал неон Эбису, и ночной Токио пульсировал, словно живое сердце. — Знаешь, — тихо сказал Сюн. — Если бы всего этого ада не случилось, я бы, наверное, никогда не узнал, что ты умеешь играть на гитаре. И что у тебя есть чувства. — Не привыкай, — проворчал Амая. — Завтра снова стану мудаком. А то расслабишься. Сюн кивнул. — Ладно, я даже не удивлён. Ночь в Эбису выдалась особенно тёплой для весны – влажный воздух приносил аромат цветущей глицинии и слабый запах угля с уличных якиторий, где ещё пели пьяные песни под звон бокалов. Лёгкий ветер постукивал в окно комнаты Амаи, будто просясь внутрь. Сюн лежал на полу, положив руку под голову. Глаза устремлены в потолок, мысли – где-то между прошлым и тем моментом, когда всё вдруг стало странно тихо. Рядом – Амая, полусидя у стены, с той же гитарой, что теперь словно дышала вместе с ними. Он провёл пальцами по струнам, нащупывая нужные ноты. — Хочешь кое-что красивое? — спросил он, не оборачиваясь. — От тебя? Это будет либо сарказм, либо подножка. — хмыкнул Сюн. Амая промолчал, просто начал играть. Первые аккорды And I Love Her раздались глухо, мягко – будто не из гитары, а из самого воздуха. Амая пел почти шёпотом, протяжно, с тем неповторимым акцентом, который можно услышать только у японцев, учивших язык по кассетам 80-х: I give her all my love… That’s all I do… Сюн приподнялся на локтях. В полумраке его лицо едва различалось, но глаза светились – не от света, а от того самого щемящего чувства, что приходит в сердце, когда становится слишком тихо, слишком хорошо и от этого страшно. And if you saw my love… You'd love her too… I love her… Каждая строчка звучала искренне. Без маски. Без той колкой иронии, с которой обычно говорил Амая. Словно в этом голосе жил кто-то другой – тот, кто умеет чувствовать, но слишком редко это показывает. Сюн опустил взгляд, а потом тихо произнёс: — Это впервые, когда кто-то поёт рядом, и мне не хочется уйти. Амая замер на аккорде, посмотрел на него искоса: — Это сейчас был комплимент? — Это был факт. — тихо ответил Сюн. Между ними висел воздух гитарной мелодии, рассыпавшийся между пыльными лучами света от уличного фонаря. Где-то за окном прогромыхал поезд – едва слышное напоминание о том, что город живёт своей жизнью, пока они – в своём крошечном, почти выдуманном мире. — Почему именно эта песня? — спросил Сюн. — Потому что я люблю её, — просто ответил Амая. Потом добавил, глядя на струны: — И, наверное, потому что захотелось, чтобы ты услышал. Сюн замолчал, чувствуя, как внутри что-то сдвигается. Тихо, словно трамвай, неожиданно двинувшийся в обратную сторону. — О, правда? — наконец с привычной для их общения иронией спросил он. Амая не поднял глаз, но голос его стал ниже: — Абсолютная правда. Сюн сел, подвинулся ближе. Он ничего не сказал. Просто легко, почти неуверенно, коснулся плеча Амаи. И снова зазвучала And I Love Her, только теперь – мягче, теплее. Город за окнами продолжал жить, но они – сидели рядом, в комнате, полной теней, звуков, и чего-то нового, чего они оба боялись называть. *** Прошло почти две недели с той ночи в Эбису. С тех пор всё изменилось — не мир вокруг, но нечто незримое между ними. Слова по-прежнему давались с трудом, как и прикосновения, но дышать рядом стало легче. Точно как весной в Токио, когда в воздухе ещё чувствуется прохлада, но уже тянет ароматом сакуры. Амая вдруг предложил сорваться на юг — в Фукуоку, и, не дождавшись ответа, купил билеты на ночной синкансэн. — Знаешь, Курумэ — родина рамен-тонкоцу? — сказал он с привычной ухмылкой, когда поезд мчался сквозь бескрайние поля под багряным вечерним небом. — Ты выбрал город из-за лапши? — фыркнул Сюн, глядя в окно. — Нет, — пожал плечами Амая. — Там есть старый мост через реку Тикуго. Говорят, если стоять на нём ночью, можно услышать шёпот собственных страхов, тех, в которых боишься признаться даже себе. Сюн посмотрел на него с подозрением. — Ты ударился в городские легенды? — Нет. Просто решил, что нам стоит туда поехать. Скучно стало, вот и всё. Курумэ встретил их влажным южным воздухом и густым запахом нагретого солнцем дерева. Улицы были тише, чем в Токио, но жили своей неспешной жизнью: маленькие лавки с вывесками, словно сошедшими со старых фотографий, женщины в светлых юбках и юката, тихий плеск велосипедов по мостовой. Они поселились в рёкане с видом на реку, и уже к вечеру вышли — просто идти, куда глаза глядят. Мост оказался длинным и старым, с красными перилами и фонарями, освещающими путь мягким янтарным светом. Внизу тихо плескалась Тикуго, отражая россыпь звёзд. — Знаешь, — начал Сюн, глядя на воду. — Я думал, что после всего уже никогда не смогу быть просто человеком. Ходить по улицам, думать о том, что поесть, смотреть на вывески. — Ты и так никогда не был обычным человеком, — ответил Амая, засунув руки в карманы. — Зануда с комплексом спасителя. Сюн усмехнулся. — Может быть. Но рядом с тобой я чувствую себя нормальным. Удивительно, что именно рядом с тобой. Амая остановился, бросив на него быстрый взгляд. — Ты вообще понимаешь, как странно это звучит? — Конечно. Но ты же слушаешь. Тишина. Река журчала, фонари потрескивали. Где-то за мостом смеялась пара подростков, и до них долетел обрывок разговора: — Сказала, что влюбилась в его голос, даже когда он молчит! Сюн смутился от очередного совпадения, словно от внезапного жара. Амая, услышав это, прищурился. — Что, тоже хочешь признаться в любви к моему молчанию? — Мечтай. Амая повернулся к перилам, глядя вниз. — Я не умею быть нормальным. Слишком много дерьма в голове, но с тобой хотя бы не так одиноко. Сюн подался вперёд, упираясь локтями в перила. — Класс, как же я хорош. — Не обольщайся, — усмехнулся Амая. — Ты всё ещё выглядишь, как школьник, потерявшийся в книжном клубе. — А ты как хулиган, который на удивление оказался добрым. — ответил Сюн и наконец посмотрел на него открыто. Тишина снова опустилась, только мост, вода, звёзды и они двое. — Эй, — сказал Амая тихо. — Пошли купим моти. — Почему именно моти? — Потому что это веселее, чем тут стоять. Мне надоело. Сюн кивнул, и они пошли назад — под светом старых фонарей, мимо местных киосков и уличных автоматов, где каждая вспышка неона отражалась в их глазах, как в каплях дождя. Утро в Курумэ начиналось с запаха жареных онигири и свежезаваренного зелёного чая. Маленькие улочки возле станции жили своей будничной жизнью: открывались лавки с сушёной рыбой, старички медленно раскладывали товар, школьники в форме переговаривались, держась за рюкзаки. Сюн держал в руках бумажный стаканчик с горячим чаем и наблюдал за тем, как Амая спорил с продавцом у ларька. Как обычно, о чём-то совершенно бессмысленном. — Ты серьёзно думаешь, что твой карри лучше, чем в Осаке? — возмущался Амая, тыкая пальцем в меню. — У нас старинный рецепт. С 1967 года! — гордо отбивался продавец. — А у меня язык, и он говорит — у тебя перебор с уксусом. Сюн тихо рассмеялся, уже готовый потянуть Амаю за рукав, но тут из переулка, метрах в двадцати от них, донеслись крики и глухой удар. — Чёрт… — выдохнул кто-то. Они обернулись. За автоматом с напитками несколько подростков окружили одного — младше их, худощавого, в школьной форме. Один из старших крепко держал его за воротник, другой угрожающе приближался с клюшкой для гольфа. — Эй! — резко сказал Амая и в мгновение ока оказался в середине переулка. Сюн последовал за ним, сердце бешено заколотилось — слишком живо отозвалось в груди что-то знакомое. Слишком похоже на то, что уже случалось. — Ты кто такой? — буркнул один из старших, сжимая клюшку. — Ух ты, не узнал меня? Поразительно, какая же у людей в Курумэ ужасная память. — спокойно сказал Амая. Сюн встал рядом. Его голос был тише, но твёрже: — Я позову полицию. Улицы под камерами. Прекращайте. Парни переглянулись. Один засмеялся — коротко, нервно. Потом бросил клюшку к ногам и отступил. — Ладно, шутники. Удачи вам с этим ублюдком, он все равно сам напросился. Они ушли быстро, не оборачиваясь. Мальчишка у стены тяжело дышал, рюкзак сполз с плеча, рукав порван. Сюн подошёл первым. — Ты в порядке? Тот кивнул, губа рассечена, глаза испуганные, но живые. — Спасибо. Я… просто не хотел платить им. За "защиту". Они… — Мы знаем, — перебил Амая. — Иди домой. Не ной, смотреть тошно. Мальчик быстро поклонился и почти бегом скрылся за углом. Амая выпрямился, глядя вслед. — Говорил же — даже в городе с лучшим раменом есть уроды. — И люди, которые их останавливают. — сказал Сюн, глядя на него. — Не смотри так. Я не герой. Мне просто скучно было, я подошёл, потому что подумал, что тут что-то интересное намечается. — Как знаешь. Зато благодаря тебе этот мальчик в порядке. Амая усмехнулся и повернулся к нему. — Знаешь, ты стал меньше молчать. Это почти пугает. — Это ты, к счастью, стал меньше говорить сегодня. Они пошли дальше по улице. Капли крови на асфальте уже начали высыхать, где-то неподалёку заиграл уличный музыкант на сямисэне — тихая, чуть грустная мелодия сопровождала их шаги. *** Два дня пролетели в Курумэ незаметно. И хоть город был маленьким и непритязательным, его уличные ритмы, запахи и вечерние разговоры продолжали удивлять. Даже теперь, когда они вернулись в Токио, Сюн ощущал в себе что-то новое — будто южный воздух всё ещё не отпускал его. Утро начиналось обычно, как всегда. Шум на станциях, короткие разговоры, редкие, но яркие вспышки дневного света на сверкающем стекле зданий. Однако сегодня, когда они с Амаей снова прогуливались по улице в районе Сумида, в воздухе чувствовалось что-то неясное, как туман перед дождём. — Ты не заметил, что всё стало как-то странно? — сказал Сюн, наблюдая за людьми вокруг. — Хм? — Амая хмыкнул, скользя взглядом по прохожим. — Ты про шум на улицах или про то, как меня вечно встречают косыми взглядами? Неудивительно, я уже привык. — Ну, в том числе. — ответил Сюн, присматриваясь к улице. Его взгляд упал на пару подростков, которые вели себя подозрительно: пытались скрыться за углом, когда заметили их, а затем быстро исчезли. — Ого, знакомые лица, — сказал Амая. — Надо бы рассмотреть поближе, если ещё раз подойдут. Но Сюн не мог отделаться от ощущения, что что-то не так. — Мы что-то упустили. — сказал он, глаза оставались сосредоточенными. И тут Амая остановился. — Ты что-то странное увидел? Поговори со мной, а то ты начнёшь снова молчать, и мне это не понравится. — Я не молчу, — сдержанно ответил Сюн. — Но ты ведь заметил, что эти парни выглядят очень знакомо? Может, всё-таки не стоит идти туда ещё раз? Амая нахмурился. — Может, просто не стоит переживать? Что-то мне подсказывает, что сегодня всё будет в порядке. Надо сходить. Однако когда они добрались до старой заброшенной фабрики, они обнаружили, что всё оказалось совсем не так. На складе, который был рядом с тем местом, где они пару недель назад разнесли сеть местных преступников, теперь было множество странных знаков. Подкрепление от старых врагов не заставило себя долго ждать. Слышался шум. На территории что-то происходило. — Твою мать, — пробормотал Амая, когда они оказались перед тем зданием, где всё началось. — Всё ещё не закончено. На них двигалась группа людей в тёмной одежде. Впереди шёл один из тех парней, которых они видели на улице пару часов назад. — Ты что, издеваешься? — голос Сюна стал холодным. Он знал, что всё это не случайно. — Я же говорил не идти сюда снова. Амая оглянулся. — Кажется, они решили не смириться. У каждого из этих людей было оружие — не такие игрушки, как раньше, а настоящие, смертоносные предметы. — Ты уверен, что у нас есть шанс? — спросил Сюн, тихо, настороженно. Амая улыбался. — Если они ещё не поняли, с кем связались, — он повернулся к Сюну, и его глаза сверкнули. — То они вот-вот это осознают. Сюн подумал, что это слишком самоуверенно, и мысленно начал продумывать возможный план побега. Когда люди, двигаясь с неожиданной уверенностью, приблизились, Сюн почувствовал, как кровь закипает в жилах. Он привык к действиям, к скорости, к тому, что борьба была неизбежной, а потом уже — победой или поражением. Но на этот раз всё было иначе. Чуть слышно, словно мир замедлил ход, его сердце билось ровно, как будто всё было под контролем. Амая стоял рядом, руки в карманах, как всегда — непринуждённо, но на его лице не было привычной усмешки. Пусть он был безрассудным, он всё же не был идиотом и понимал, что шансы против толпы с оружием стремительно падают к минимуму. Когда расстояние между ними и группой людей сузилось до нескольких метров, один из мужчин в их рядах шагнул вперёд. Он был в возрасте, в тёмном воротнике футболки, и его глаза встретились с глазами Амаи. — Ты… ты — Амая Такеру, не так ли? — произнёс он медленно, но не с угрозой. Просто как факт, который нужно было отметить. Амая тихо выдохнул. — Очевидно. — ответил он, слегка усмехнувшись. — А я, — добавил ещё один из мужчин, гораздо моложе, с короткой стрижкой и серьёзным взглядом. — Я хорошо запомнил твоё лицо. Ты — один из тех, кто выжил в Играх богов. Вы двое. — он указал на Сюна. Сюн слегка напрягся. Он уже знал, что этим ребятам не стоит доверять, но пока они не двигались, не начинали драку, оставалось хотя бы немного неопределённости. — Мы знаем, что случилось в этом месте после того, как вы сюда пришли, — продолжил тот, кто начал разговор. — Всё хорошо, мы на вашей стороне. Мы хлебнули здесь настоящего ужаса. Сюн и Амая обменялись долгими взглядами в немом поиске ответа. — Что ты имеешь в виду? — спросил Сюн, не сводя взгляда с говорившего, словно пытаясь прочесть его душу. Тот кивнул, соглашаясь с невысказанным. — До вашего прихода мы были лишь пешками в жестокой игре, забавой для этих отморозков. Но игра окончена. И вас мы уважаем. Вы прошли через ад, выжили. Это не случайность. — Не все выжили, — отозвался Сюн, голос его был сух, как песок в пустыне, но в нем не слышалось ни гнева, ни злобы. Лишь всепоглощающая пустота, эхо глубокого колодца. — Мы знали, что живыми не вернуться все. Но мы должны были пройти. Слишком много душ полегло, мы не имеем права забыть. — Эй, говори за себя, Такахата-кун, — поспешно вставил Амая. — Я об этих выродках не вспоминаю. Да и не хочу. Парень перед ними понимающе кивнул, глядя куда-то сквозь них. — Мы не хотим быть частью прошлого. Не хотим, чтобы кто-то еще попал в эту мясорубку. Мы следим за теми, кто пытается воскресить игры, кто снова забавляется чужими жизнями. Но мы — другие. Сюн окинул взглядом стоявших перед ним людей. Вглядываясь в их лица, он не увидел вражды. Они были такими же, как он — людьми, прошедшими сквозь ад и теперь отчаянно цепляющимися за надежду на новую жизнь. Сюн взглянул на Амаю. Лицо его было непроницаемым, даже скучающим. Вероятно, он уже мечтал покончить с этим бессмысленным разговором. — Ладно, — протянул Амая, отводя взгляд от старшего парня. — Тогда закроем эту тему. Нам пора. Парень облегченно кивнул. — Удачи, — произнес он твердо. — Рад был поговорить с вами лично. Сюн и Амая не обменялись больше ни словом, но оба нутром чуяли, что решение принято. Мысленно они поклялись больше никогда не возвращаться сюда. Полиция наверняка уже наводит порядок, разбираясь с теми, кто устраивал здесь бойню ради извращенного удовольствия. Будто катастрофы, что разрушила мир, им было мало. Они развернулись и пошли прочь, оставив за спиной лишь обволакивающую тишину. *** Токио ночью – это не просто город, а пульсирующий, исполинский организм, который не спит, но манит в лабиринты темных переулков и ослепительные каньоны проспектов. Рекламные щиты, неоновые реки света, карабкаются к небу, превращая его в бурлящее море огней. Здесь никогда не бывает тишины, лишь шепот шагов, рокот машин и легкое дыхание ветра, доносящее дразнящий аромат жареных японских сладостей из уличных лавок. Сюн и Амая брели по набережной Сумида, вдоль сонного речного канала, где трепещущие фонари отражались в воде, словно звезды, сорвавшиеся в безмолвный океан. Город был прекрасен в своей отстраненности, особенно под покровом ночи. Амая, как тень, следовал за Сюном. В руке он сжимал бутылку пива, а на губах играла неизменная, дерзкая усмешка, способная заставить усомниться в его способности хоть к чему-то относиться серьезно. — Мы можем и дальше плестись вдоль этой канавы, внимая старческому ворчанию, или ты предложишь что-нибудь поинтереснее? – спросил Амая, делая глоток. В глазах плескался легкий хмель и умиротворение. Сюн хранил молчание, его взгляд был прикован к темной глади воды. Легкая рябь танцевала в свете фонарей, создавая иллюзию живого дыхания города. Токио не просто шумел и искрился энергией, он жил. И после всего пережитого, Сюну было удивительно чувствовать, как жизнь постепенно возвращается и к нему самому. — Часто здесь бываешь? – Амая слегка отстал, с ироничным прищуром наблюдая, как Сюн впитывает в себя окружающий пейзаж. – Вообще-то, ты больше похож на человека, который избегает таких мест. Сюн бросил на него удивленный взгляд. — Не знаю. Просто здесь что-то успокаивает меня. После всего, что мы пережили трудно найти место, где можно просто дышать и не думать о прошлом. — Молчи. Я и так вижу, что тебе нелегко. У меня это тоже так работает. Их вновь окутала тишина. Они шли вдоль канала, где звуки города казались приглушенными, словно обернутыми в вату. Вдали доносились смех и выкрики прохожих, и повсюду мерцали огни, словно подбадривая их. Но Амая, на удивление, не был настроен на разговор. — Слушай, – он наклонился ближе. – Тебе все еще кажется этот мир чужим? Сюн посмотрел на него, ожидая привычной насмешки, но в глазах Амаи не было ни тени иронии, лишь какая-то темная, затаенная глубина. — Я просто… – Сюн запнулся, подбирая слова. – Иногда мне кажется, что я уже никогда не смогу вернуться к нормальной жизни. Даже когда я просто гуляю по этим улицам, что-то внутри меня все еще остается там, в тех играх. И я не знаю, как жить после этого. Амая, как всегда, закурил сигарету, несмотря на порывы ветра, пытающиеся ее затушить. Он всегда был таким – казался холодным и отстраненным, но Сюн знал, что внутри него скрыто еще больше тяжести, чем кажется на первый взгляд. — Ты думаешь, что кто-то может тебе помочь? – его голос был саркастичным, но не злым. – Единственное, что остается – это двигаться вперед. То, что ты потерял, не вернуть, Такахата-кун. Сюн снова взглянул на него, но промолчал. Амая продолжал идти, не оглядываясь, но темные глаза его следили за каждым шагом Сюна. — Знаешь, – добавил Амая с усмешкой. – Если ты и дальше будешь так задумываться, я брошу тебя прямо здесь, и будешь сам выбираться. Это была его фирменная шутка, но в этом тоне проскользнула почти искренняя нотка. Сюн невольно усмехнулся. — Я бы не сказал, что ты такой уж плохой парень, Амая. — тихо произнес он. Амая замер, словно немного озадаченный. На мгновение его глаза потемнели, а затем он одарил Сюна своей фирменной, раздражающе-обольстительной, но не совсем честной улыбкой. Рассекающая темное небо молния высветила их фигуры, но разговор их был тихим. Суровый город жил своей жизнью, а они были просто людьми, пытающимися найти свое место в мире, который уже давно был сломан. Они стояли на мосту, соединяющем два берега, и смотрели на реку, которая, казалось, никогда не останавливала своего движения. Текла вопреки всему. Нескончаемое движение, невидимая сила, уносящая все за собой. Амая, стоя чуть поодаль от Сюна, держал в руках гитару. Сегодня он вновь взял ее с собой, словно предчувствуя, что этот момент будет особенным. Гитара казалась продолжением его самого – не зря в ее звуках Сюн всегда слышал что-то подлинное, несмотря на всю саркастичность и браваду, которые Амая обычно демонстрировал. — Ты скажешь хоть что-нибудь, или будешь молчать, как всегда? – спросил Амая, поправляя гитару на колене. В его голосе не было привычной насмешки – скорее, какая-то неуверенность. Сюн повернулся к нему, его взгляд был мягким, но по-прежнему задумчивым. Его мысли блуждали где-то далеко, в опустевших камерах памяти, где, несмотря на все усилия, он не мог избавиться от того, что пережил в играх. — Я думал, тебе все равно, что я собираюсь делать, – ответил Сюн, присаживаясь рядом, его рука опустилась на холодные перила моста. – Иногда мне нужно время, чтобы понять, что я вообще делаю в этом городе. Амая вдруг приподнял голову и повернулся к Сюну. Его взгляд был прямым, и в глазах мелькнула непривычная искренность. — Ты ведь уже не в тех играх, да? – тихо спросил он. – Ты до сих пор не уверен, что это конец? Сюн не ответил сразу. Он мог бы огрызнуться, отмахнуться или даже посмеяться. Но что-то в этом моменте остановило его. Может быть, шепот вечернего ветра, играющего с волосами, или светлый, почти нежный взгляд Амаи, в котором не было злобы. Амая поставил гитару на колено и, наклонившись вперед, принялся настраивать ее, словно не замечая молчания Сюна. — Ты же знаешь, я не умею говорить о серьезных вещах, – произнес он с усмешкой. – Но вот что я могу сделать – сыграть что-то, что поможет тебе вытащить свою душу из того болота, в которое ты сам себя загнал. Он взял первые аккорды с почти театральной точностью, и через несколько мгновений мелодия наполнила воздух. Звук был легким, теплым, будто сам вечер протянул руку к этому моменту, чтобы подарить его им. Это была мелодия, которую Сюн сразу узнал. Несколько звуков были до боли знакомы. Амая тихо начал играть "And I Love Her" – ту самую песню The Beatles, что всегда вызывала у Сюна странное, щемящее чувство. Гитара издавала тонкие звуки, шепот, скользящий по струнам, а Сюн, потерявшись в этой мелодии, не мог избежать ощущения, что все вокруг стало каким-то нереальным. Это была не просто музыка, а нечто большее – возможно, признание или понимание того, что, несмотря на все, что произошло, этот момент был тем, что можно удержать. Амая, играя, украдкой взглядывал на него, его пальцы уверенно двигались по струнам. Даже сейчас, когда город утопал в вечернем тумане, он был в своей стихии. Это было не просто исполнение, это было что-то, пронзающее воздух. Каждая нота была наполнена таким спокойствием, что казалось, мир мог остановиться, и все будет в порядке. — Знаешь, – начал Амая, прерывая игру. — Если бы ты был хоть немного менее стеснительным, я бы подсказал, как тебе нужно расслабиться. Сюн почувствовал, как в груди что-то екнуло. Он вздохнул и, не отрывая взгляда от гитары, тихо ответил: — Это не так легко, как кажется, Амая. Амая лишь усмехнулся, продолжая играть. Но его взгляд стал мягким, как никогда. — Я знаю, – сказал он. – Но в какой-то момент все равно придется научиться жить заново. У тебя неплохо получается, кстати. Сюн замолчал, погруженный в музыку, которая вдруг стала важнее всех слов. Мелодия нежно обвивала их, как туман, и мир вдруг перестал казаться таким жестоким. Здесь, в этом моменте, не было ни игр, ни битв. Просто музыка, вечерний воздух и ощущение, что они, возможно, стоят на пороге чего-то нового. И, несмотря на всю тяжесть прошлого, было что-то утешительное в том, что этот момент принадлежал им. И вдруг, едва касаясь струн, Амая заиграл "Bigmouth Strikes Again" группы The Smiths. Легкие, почти хрупкие аккорды заполнили воздух, а Сюн почувствовал, как каждый аккорд проникает в него, заставляя забыть о шуме города, о прошлом. Sweetness, sweetness I was only joking When I said i'd like to smash every tooth In your head… — Ты всегда в таком настроении, когда играешь, – сказал Сюн спустя время. – Как будто переживаешь это все, играя. Так нетипично для тебя. Амая не ответил сразу, его пальцы продолжали двигаться по струнам, но теперь его лицо стало более спокойным, словно в этот момент все вокруг замерло. — Не надо этих сентиментальностей, Такахата-кун. Я просто люблю музыку. Сюн молча смотрел на него. Песня витала в воздухе, обвивая их, и его сердце невольно начало биться в такт. — Ты все равно не изменишься, да? – сказал Сюн, придвигаясь ближе к Амае. – Все равно такой холодный. Амая усмехнулся, его глаза, наконец, встретились с глазами Сюна. — А ты надеялся, что я изменюсь? – спросил Амая с легкой усмешкой, но его голос был теплым, несмотря ни на что. – Я всегда был таким. Да и ты, кстати, не лучше. Просто ты не любишь говорить о том, чего на самом деле хочешь. *** Дом Амаи располагался в районе, где Токио становился особенно японским: с квартирами и домиками в старом стиле, бумажными фонариками у входов, запахом древесины и соевого соуса, доносящимся из соседних домов. Здесь не было шумных туристов, только вечерняя тишина, разбавленная звоном велосипеда и шорохом сандалий по мостовой. Сюн стоял на крыльце, разуваясь, как полагается. Амая уже прошел внутрь, не особо ожидая, что Сюн вообще согласится зайти. Внутри дом оказался скромным, но уютным: теплый свет лампы, татами, низкий стол, книги вперемешку с пластинками. Где-то в углу спала черная кошка. — Ты заходи уже, не стой там, как школьник перед кабинетом директора, – донеслось из кухни. – У меня есть сакэ, которое я сам не пью. Но сегодня… может, сделаю исключение. Сюн тихо улыбнулся и прошел внутрь. В доме пахло древесиной и покоем, той самой вечерней тишиной, что хранил он в памяти с детства — редкое состояние, когда даже чай согревает не столько жаром, сколько уютом разлитого в воздухе тепла. Амая налил две миниатюрные чашечки и бесшумно поставил их на низкий столик. — Не смотри на меня так. Один глоток — не смертный грех. Хотя, после всего пережитого… твой личный порог страха, должно быть, запредельно высок. — он усмехнулся, бросив на Сюна свой фирменный взгляд, в котором ирония неизменно переплеталась с чем-то еще, невысказанным. Сюн взял чашечку, опустился на подушку и посмотрел на него в ответ, не отрываясь: — Ты специально корчишь из себя идиота? Чтобы никто не догадался, как тебе самому страшно? Амая на мгновение застыл, а затем медленно отпил глоток. За окном, словно вздох, шелестел ветер, где-то вдалеке хлопнула дверь, нарушив звенящую тишину. — Ты всё смотришь на меня, будто пытаешься прочесть, зачем я тебя позвал, — тихо произнёс он, избегая взгляда Сюна. — А ответ прост до боли. Мне не хочется оставаться одному. А с тобой это не так невыносимо, как с остальными. Сюн молчал, всё еще ощущая в душе борьбу чувств: недоверие, отголоски страха, но и странное, упрямое тепло, не желающее отступать. — Ты не умеешь говорить такие вещи, — наконец произнёс он. — Но это было… — Слишком откровенно? — Амая снова усмехнулся, на этот раз чуть мягче. Некоторое время они обменивались ничего не значащими фразами, пока спустя час-полтора Амая не коснулся струн, извлекая тихую, на этот раз японскую мелодию. Старинная, романтичная песня – возможно, родом из 70-х. Сюн не узнавал ее, но она звучала успокаивающе, почти по-домашнему. — Ты вообще способен расслабиться? — прошептал Амая, внезапно оборвав мелодию. Его голос был тише обычного. — Или тебе нужно, чтобы тебя научили? Сюн смотрел на него, ловя игру теней на лице, замечая пряди волос, непокорно выбившиеся из-за уха. И вдруг, без предупреждения, Амая подался вперед. — Это всего лишь поцелуй. Не конец света. — тихо произнес он. И поцеловал. Поцелуй был мягким, без напора, без бравады. Теплый, неуверенный, но будто бы жизненно необходимый. В нем чувствовался запах древесного дыма и сакэ. Сюн не отстранился и не выразил удивления. Он просто остался в этом моменте – под звуки далёкой японской мелодии, в полумраке комнаты, в доме, где впервые за долгое время воцарился настоящий покой. За окном вспыхнул свет фонаря, окрасив комнату мягким золотом. Ветер сорвал лепесток с подоконника и унес его в ночь. Дом затих, словно прислушиваясь к тому, что происходило между двумя выжившими. Минуты спустя Сюн сидел слегка растерянно, чуть склонив голову, а Амая — напротив, всё еще с гитарой на коленях. Их лица были опасно близко. В полумраке каждый вздох, каждое мельчайшее движение казались громче топота ног в школьном коридоре после звонка. Амая протянул руку и коснулся пальцами подбородка Сюна — мягко, неожиданно бережно. В его жесте не было ни тени драмы, ни спешки, лишь странная, колючая осторожность. — Ты до сих пор не сбежал, — пробормотал он, уголки губ тронула та самая уклончивая усмешка, в которой читалось и притворство, и честность. — Странный ты, Такахата-кун. Обычно ты бежишь от всего, а от меня уж точно должен был броситься наутек. Сюн молчал, но в его глазах больше не было страха. Лишь смятение, странное, теплое и щемящее. Амая наклонился ближе. Второй поцелуй был таким же робким – едва ощутимое касание, словно прикосновение дыхания. Их губы встретились, и Сюн на мгновение замер, будто не зная, как реагировать. Амая не торопил, просто оставался рядом, и в этом касании заключалось всё: одиночество, выживание, злость на весь мир и, возможно, нечто, чего он сам боялся признать. Вторая волна поцелуя была чуть глубже. Не настойчивой, но более осязаемой. Амая слегка усилил давление ладони на чужой щеке, скользнув большим пальцем к виску. В этом было что-то интимное, но лишенное привычной нежности. Сюн ответил не сразу. Его пальцы судорожно сжали ткань подушки, он слегка подался вперед, словно сам пораженный собственной смелостью. Вдох был резким, грудь стиснуло. А потом – всё стихло. И только их дыхание, спутанное и сбивчивое, наполнило комнату. — Ты сумасшедший, — прошептал Сюн, когда поцелуй закончился. Его лоб всё еще касался лба Амаи, и он не отстранился. — И грубый. — Умеешь делать комплименты, — усмехнулся Амая, не отводя взгляда. — Но ты почему-то остался. Значит, либо я тебе нравлюсь, либо ты сломан еще сильнее, чем я предполагал. Сюн откинул голову назад и шумно выдохнул. — Не надейся. Амая тихо рассмеялся и повернул голову к окну. Там, за шепчущими стенами дома, вечерний город дышал умиротворением: шелест листвы, тихий стук велосипедных колёс, донесшийся издалека лай собаки и, словно из другого мира, протяжный гудок поезда. — Чёрт… — вдруг сказал он тихо. — Никогда бы не подумал, что поцелую тебя. — Я тоже не думал. Ты же просто ненормальный. Амая снова взглянул на него, уже без тени усмешки. — Но ты всё равно пришёл в мой дом. Значит, между нами что-то есть, да? Сюн не ответил. Просто взял чашку с сакэ, осушил ее залпом и бесшумно поставил обратно. Затем медленно повернулся к Амае, и в его серьезном взгляде промелькнула тень уязвимости, и произнес: — Да, но мне от этого только страшнее. За окном вспыхнул неоновый свет, пронзив ночную тьму. В доме стало немного светлее, но всё так же тесно и тихо. Амая посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом, а затем тихо ответил: — Тогда сиди рядом, пока тебе не станет не страшно. И Сюн остался.