obsession

Сугинами, Токио. Октябрьский вечер окутал старый район густой, звенящей тишиной, словно город замер в предчувствии. Влажный воздух дрожал от смешения запахов: горелого якинику, промасленных досок и скошенной травы, напоминая о буднях, давно ушедших в прошлое. На перекрёстке, словно окровавленные сердца, пульсировали багряные огни фонарей, а по черепичным карнизам лениво сползали крупные, тяжёлые капли. Сакаки, словно затравленный зверь, сжался на полу своей убогой съёмной квартиры. Казалось, он – беглый студент, разом потерявший и экзаменационный билет, и смысл дальнейшего существования. Пальцы, дрожащие как осенние листья на ветру, нажали вызов. На третьем гудке тишину рассекло холодное, как отточенная катана, слово: — Значит, ты ещё жив, Сакаки. Я почти разочарован. Сакаки с трудом сглотнул ком, пересохший в горле. Голос его хрипел: — Мне… нужна твоя помощь. Это… не про кровь. Не напрямую. — Ты всегда был отвратительным лжецом, Сакаки, — в трубке прозвучал лёгкий, зловещий смешок. — Если не кровь, тогда что? Деньги? Женщина? Или, может, видео? Он знал. Как будто всегда знал, ещё до этого обречённого звонка. — Телефон, — Сакаки судорожно сжал трубку, будто пытаясь выжать из неё хоть каплю надежды. — У одной женщины. Она случайно сняла… кое-что. Теперь это у неё на устройстве. Возможно, единственная копия. — Что именно она сняла, Сакаки? Не томи. — Она… живёт недалеко от тебя, — Сакаки запнулся, словно наткнулся на невидимую преграду. — Я подумал… Может, это воля богов, что я обращаюсь именно к тебе с этой просьбой… Только ты можешь мне помочь. Затяжная, давящая тишина. Потом – медленный, вымученный выдох, словно из трубки выскользнул ядовитый дым. — Рядом со мной, говоришь… И ты снова уходишь от ответа, Сакаки. Это невежливо. — Я не знал, что она ведёт съёмку. Я думал, всё как обычно… — Сакаки заговорил быстро, сбивчиво, пытаясь перекричать собственный страх. — Теперь всё рушится! Она не сдаст это полиции… пока. Но требует деньги. Откуда они у меня, скажи? — Боишься расплаты за свои грязные игры? В твоём стиле, Сакаки. Сакаки судорожно вдохнул, словно утопающий, хватающийся за соломинку. Ему было невыносимо слышать ледяное спокойствие в голосе Амаи. — Мне просто нужен телефон. Без шума, без следов. Бар-изакая "Кудзуноха", в Синдзюку. Сегодня в полночь. Там по понедельникам почти никого нет. Ответ пришёл не сразу. — Быстро и без следов… — протянул Амая, словно пробуя слова на вкус. — Словно речь о комаре, а не о женщине. Хорошо, Сакаки. Но после этого мы закроем старые долги. Все, до последнего цента. Маме и так нелегко из-за тебя, понимаешь? — Я всё принесу. Даже то, что ты просил в Идзу… помнишь? — Помню, — в голосе Амаи послышалась вкрадчивая, хищная улыбка. — Слишком хорошо помню. Связь оборвалась, оставив Сакаки в густой, обволакивающей темноте. Он всё ещё держал телефон у уха, словно боялся, что голос Амаи вернётся, просочится сквозь тишину, оставив ядовитый шёпот. За окном раздался тихий, размеренный стук — отдалённый, словно эхо из другого мира. Будто кто-то неспешно шёл по переулку в деревянных сандалиях. Но, выглянув в окно, Сакаки увидел лишь пустую, безлюдную улицу. *** Токио, район Синдзюку. Бар-изакая «Кудзуноха». Полночь. Сквозь мутное стекло бар казался шкатулкой, наполненной золотыми тенями. Тёплый, ламповый свет дрожал на лакированной древесине, смешиваясь с ароматами жареного тофу, пепла от дешёвых сигарет и едва уловимым запахом древесного угля. «Кудзуноха» притаился в узком переулке, куда не заглядывали туристы, а местные давно забыли дорогу. Место для тех, кто больше ничего не ищет – только возможность молча, в одиночестве, утопить свою боль на дне пиалы сакэ. Из старенького репродуктора на стене тихо лилась мелодичная энка, а над стойкой висела вывеска, написанная каллиграфическим почерком: "今日も大変な一日をありがとう" – «Спасибо за ещё один трудный день». Сакаки сидел в дальнем углу, погружённый в непроглядную тень. Его руки, словно скованные цепью, сжаты в замок. На столе перед ним две пиалы с сакэ – одна уже давно остыла. Внезапно входная дверь плавно отъехала вбок, и воздух в баре словно сгустился, будто в помещение вошло нечто большее, чем просто человек – воспоминание, долг, неминуемое возмездие. Амая Такеру вошёл в бар с уверенностью хозяина, словно ему принадлежало не только это место, но и весь окутанный мраком вечер. На нём было чёрное пальто, а тёмные волосы небрежно растрёпаны ветром. На губах играла ленивая, хищная улыбка. — Ну что ж, мы снова в эпицентре драмы, — проговорил он, медленно снимая кожаные перчатки. Его голос звучал мягко, как бархатная лента, сжимающая горло. — Ты сакэ мне заказал? Как мило. Ещё помнишь мои предпочтения? Он сел напротив, не дожидаясь приглашения. Рука скользнула к полной пиале. — Ты же знаешь, я люблю, когда тепло, Сакаки, — он окинул его оценивающим взглядом. — А здесь довольно прохладно. Сакаки отвёл взгляд, не в силах выдержать пристальный взгляд тёмных, как омут, глаз. Бармен – пожилой мужчина с обвисшими веками и лицом, лишённым всяческих эмоций, – не вмешивался в разговор. Он давно научился не слышать чужие слова и не видеть чужие страдания. — Её зовут Акико. Она живёт одна, работает в ночной аптеке в Кодэра. Телефон всегда с собой. Я видел… iPhone, в красном чехле, со старой царапиной на задней крышке. Амая медленно отхлебнул сакэ, скривившись от удовольствия. — Аптекарь с красным телефоном… Поэтично, — он облизнул губы, словно пробуя на вкус каждую букву. — И ты хочешь, чтобы я просто… вытащил его из её сумочки? Без насилия? Это не в твоём духе. — Только телефон, — тихо повторил Сакаки, словно молитву. — Просто видео. Не трогай её. Просто попробуй договориться. Ты ведь умеешь. — «Не трогай», — Амая чуть склонил голову набок, задумчиво глядя на него. — Знаешь, когда люди так говорят, у меня всегда возникает желание сделать ровно наоборот. Он откинулся на спинку скамьи и прикрыл глаза, будто наслаждаясь терпким запахом дыма и алкоголя. — Но… ладно. Сегодня я исполняю твои желания, Сакаки. Где ты видел её в последний раз? — Возле станции Кодэра. Она выходит с работы в 23:40. Идёт пешком, мимо заброшенного шиномонтажа. — О, романтика! — Амая усмехнулся. — Ты стал сентиментален, Сакаки. Или, может, ты в неё влюбился? Сакаки промолчал, сжимая пиалу в руке так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Хорошо, — Амая резко поднялся, провёл пальцем по тёмной, лакированной стойке, словно читая молитву. — Я сделаю это. Но запомни, Сакаки. Вся кровь будет на твоих руках, если с ней что-нибудь случится. Он бросил мимолётный взгляд на бармена и одарил его жуткой, слишком затянувшейся улыбкой. — У вас неплохой сакэ, но музыка слишком грустная. Может, в следующий раз включите что-нибудь более позитивное? Бармен не ответил, лишь опустил взгляд, словно не желая разделять их мрачное веселье. Амая бесследно исчез в ночи, словно лиса из старинной сказки, не оставив после себя ни запаха, ни следа. Лишь пустая пиала на столе всё ещё хранила тепло его руки. *** Кодэра, западный Токио. 23:40. Тусклые лампы у станции гудели, словно простуженные старики. Вдалеке скрипел последний поезд, вырываясь из тёмного, влажного тоннеля. Сырой воздух был пропитан запахом машинного масла и горелой резины, доносившимся от заброшенного шиномонтажа неподалёку. Амая стоял в тени за старым газетным киоском, его тёмный силуэт почти сливался с грязными урнами и уродливыми граффити. Он пристально всматривался в женщину, идущую по тротуару. Красный чехол телефона сверкнул в её руке, словно предупреждающий знак. Она была стройна, одета просто: серая парка, тёмный рюкзак, прядь волос небрежно спадала на лицо. Она двигалась быстро, но уверенно, словно привыкла ходить одна. Амая шёл следом, как тень, неотступно преследующая свою жертву. Дистанция оставалась неизменной – двадцать шагов. Не ближе, не дальше. Женщина свернула в узкий, плохо освещённый переулок, и вскоре подошла к небольшому двухэтажному дому с деревянными ставнями и резной калиткой. Она быстро открыла замок и скрылась во дворе. Амая не спешил. Он подошёл к калитке лишь тогда, когда за женщиной захлопнулись ворота, и тихо постучал. Из дома лился приглушенный свет. Окно было приоткрыто, и лёгкая занавеска колыхалась от ночного бриза. Из-за двери раздался женский голос – тихий, немного хриплый, словно волна, разбивающаяся о берег: — Кто там? Амая ответил мгновенно, с обезоруживающей улыбкой, словно делал комплимент старой знакомой: — Простите… У вас лёгкий корейский акцент, — он чуть склонил голову набок, почти по-лисьи. — Вы из Пусана? Или, может, учились в Сеуле? Затянувшаяся пауза. Потом дверь тихо заскрипела – не открылась, а лишь слегка приоткрылась, будто её удерживала цепочка. Женщина настороженно смотрела на него сквозь узкую щель. — Кто вы? Вы что-то потеряли? Амая продолжал улыбаться, но в его взгляде появилось опасное напряжение. — Отдайте телефон. — Опять вы с этим! Я же сказала – принесите деньги, если хотите вернуть свой телефон. — Если вы сейчас же не откроете дверь, вы умрёте. — голос его оставался мягким, как будто он просто сообщал прогноз погоды на завтра. Женщина замерла, словно превратилась в столб. Наступила гнетущая тишина. — …Вы что… псих? — В её голосе прозвучал испуг, но она быстро взяла себя в руки. — Уходите от моего дома! Я вызову полицию! Дверь захлопнулась. Амая чуть склонил голову набок, словно оценивая сложившуюся ситуацию. — «Псих», — тихо повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Как банально. Вообще-то, меня попросили прийти к вам. Разве я виноват в этом? Он отступил на шаг и исчез из виду. Женщина ещё некоторое время наблюдала за ним сквозь щель в двери, потом отвернулась. Свет в прихожей погас. Снова тишина. Лишь вдалеке скрипел проходящий поезд. Через минуту тёмная фигура Амаи бесшумно появилась во дворе. Он легко перелез через низкий бетонный забор, не запачкав даже дорогое пальто. Словно он проходил по театральной сцене, а не нарушал границы чужой жизни. В его глазах не было ни злобы, ни ярости. Только холодный расчёт. Он осторожно подошёл к дому, пристально всматриваясь в тёмные окна. — Начнём, — прошептал он. — Ведь самое интересное всегда начинается за закрытыми дверями. Дом на окраине Кодэры. 00:14. Лунный свет неровной полосой проливался на пол, напоминая разлитое молоко. Дом тихо спал – стены дышали, лестница поскрипывала под порывами ночного ветра, а на кухне тихо тикали старые часы, отсчитывая последние минуты ускользающей жизни. В воздухе витали запахи вчерашнего риса и апельсиновой корки, забытой на подоконнике. Амая неспешно проник в дом через окно ванной комнаты. Стекло поддалось беззвучно, не нарушив ночную тишину. Он ступал легко и осторожно, словно стараясь не разбудить чуткий сон дома. Пальцы скользнули по стене, и Амая почувствовал: здесь жили люди. По-настоящему. Он двигался по коридору, словно хищник, крадущийся к своей добыче. Дверь в спальню была приоткрыта, из щели лился тусклый свет. Женщина стояла у трюмо, в одной пижаме, с растрёпанными волосами. Услышав тихий шорох за спиной, она резко обернулась. Лицо её побледнело от ужаса. Она не закричала, а лишь сделала робкий шаг назад, словно пытаясь раствориться в темноте комнаты. — Ты… — прошептала она, и голос её надломился. — Как ты… — Тсс, — Амая приложил палец к губам, словно успокаивая испуганного ребёнка. — Ты сама не захотела отдать видео по-хорошему, теперь мне придётся его забрать. Привет тебе от Сакаки, подруга. Он двигался быстро, словно неумолимая волна. В его руке блеснул кухонный нож – небольшой, но острый. Он ударил женщину в живот точно и неглубоко. Она согнулась от боли, потеряв равновесие. Амая продолжал смотреть ей прямо в глаза. Она не кричала. Только тяжело и глухо дышала. Он взял её за подбородок и приподнял её лицо. — Люди всегда думают, что умирать – это страшно. Но, чаще всего, мёртвыми они выглядят намного лучше, чем живыми. Он вонзил нож вторично, на этот раз под рёбра, и лезвие вошло легко, словно в податливую глину. Её тело задрожало, как трава на ветру. Женщина медленно осела в кресло у стены, больше не пытаясь сопротивляться. — Не бойся, всё уже кончено. — прошептал Амая почти ласково, словно брат, утешающий младшую сестру. Он встал, окинул комнату оценивающим взглядом, но телефона нигде не было. Он вышел в коридор. Дом всё ещё молчал, словно не веря в произошедшее. Амая открыл первую дверь – кладовка. Пусто. Вторую – спальня. Там пахло дешёвым лавандовым шампунем, а на полу стояла чашка с мутной водой. Одеяло на кровати было небрежно скомкано, и вдруг он увидел глаза. Из-под кровати на него смотрела маленькая девочка. Лет шести, не больше. Одетая в пижаму с медвежатами, слишком молчаливая для такой страшной ситуации. И слишком испуганная для этой ночи. Амая застыл, как парализованный. Их взгляды встретились. Девочка не закричала, а лишь крепко зажала рот рукой, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. Амая смотрел на неё долго и пристально, словно рассматривал древнюю статую в заброшенном храме. — Тебе не стоило это видеть, — прозвучало тихо, медленно, словно извинение вырвалось против воли. — Сасаки не предупреждал о свидетельнице. В голосе не сквозило вины, лишь холодное любопытство. Тишина обволакивала стены, как траурная вуаль. Девочка не шевелилась, в глазах застыло не детское понимание – это подлинный ужас. Она выползла из-под кровати, крадучись, словно мышонок. Амая присел на корточки, играя в кошки-мышки со смертью. — Где он? — спросил он, тронув уголки губ подобием улыбки. — Телефон. Голос мягкий, вкрадчивый, как шелест осенних листьев. Девочка потянулась к подушке и достала телефон в алом чехле. Маленькая ладонь дрожала, протягивая его. — П-пожалуйста… — прошептала она. — Не надо… Отпустите меня. Амая взял телефон, не сводя взгляда с ее лица. Он видел не ребенка – живое доказательство, отражение преступления, ходячую улику. — Смелая, — он выпрямился, пряча нож за пояс. — И до странности вежливая для той, кто, кажется, только что потеряла близкого. Он задумался на миг, потом протянул руку: — Пойдём. Девочка замерла, не двигаясь. Амая не настаивал. Просто взял ее под локоть, как старший брат, и вывел через черный ход. В тени деревьев ждал черный седан с тонированными стеклами – безликий хищник. Дверь захлопнулась, и город за окном превратился в декорацию чужого сна. Улицы скользили за стеклом, размытые неоновые блики светофоров окрашивали ее лицо в зеленый, желтый, красный. Она сидела, словно боялась дышать, чтобы не спугнуть призрачную надежду. Амая вел машину плавно, на губах играла легкая усмешка. Он смотрел вперед, но кожей чувствовал ее страх. Этот страх был как дорогой парфюм – чистый, свежий, первозданный. — Скажи, — вдруг произнес он, — ты хочешь жить? Пауза. Девочка смотрела в пол, потом коротко, отрывисто кивнула дважды. Амая кивнул в ответ, словно одобряя ее выбор. — Хорошо. Тогда запомни, — он повернулся к ней на секунду. — Я дам тебе шанс. Он надавил на газ. Машина рванула вперед, к безликой многоэтажке на окраине Тиёды, где у Амаи была съемная квартира – тихая гавань, ничем не примечательная. Девочка закрыла глаза и не открывала их до тех пор, пока машина не остановилась. Тиёда, съемная квартира. 01:12. Квартира поражала своим уютом, словно принадлежала добропорядочному человеку с тонким вкусом. За окном неон размывал дождь в кислотные полосы. Где-то на улице бился о стену сорванный рекламный щит. Амая зажег один светильник – угловой, бумажный, источающий теплый, янтарный свет. Он опустился в кресло, не отрывая от нее взгляда. Девочка вжалась в стену, будто пригвожденная. Амая снял плащ, подошел к узкому буфету, достал бутылку. Темно-коричневое стекло, выцветшая этикетка. Он плеснул себе умэсю – сливового ликера. Сладкий, почти приторный аромат диссонировал с происходящим. Он опустился на татами, скрестив ноги, поднес бокал к губам. Сделал глоток, не сводя взгляда с девочки. Усмешка – тонкая и острая, как бритва – скользнула по его лицу. — Холодно? — спросил он мягко. — Не дрожи. Сейчас станет теплее. Девочка опустила голову. В ее молчании не было истерики, лишь пугающая тишина. Она копила в себе беззвучный крик. Амая поставил бокал на пол, легко. Щелкнул пальцами – как конферансье перед началом представления. — Я дам тебе шанс, — произнес он. — Небольшой, но честный. Он наклонил голову, словно делился сокровенным: — Ты ведь умеешь бегать? Девочка неуверенно кивнула, отступая на шаг. Амая снова взял бокал, слегка покачивая. — Когда я допью, — сказал он, — ты побежишь, — он сделал еще глоток. — Если я догоню тебя, я тебя убью. Но если окажешься достаточно быстрой… Он замолчал, нагнетая напряжение. Потом, вкрадчиво: — Значит, судьба тебе улыбнется. Постарайся найти спасителя, которого я не смогу убить. Такого же, как я, ладно? Девочка вскинула голову, на секунду встретившись с ним взглядом. Взгляд испуганного зверя, обнаженный и отчаянный. Она поняла – это не игра. Амая посмотрел в бокал, осталось немного. — У тебя будет ровно столько времени, сколько я пью. И он начал пить. Медленно, смакуя. Словно наслаждался терпким вкусом ночи. Девочка развернулась и побежала – босиком, по татами, в коридор, к двери, задыхаясь от ужаса. Он провел пальцем по краю бокала. И тихо прошептал: — Беги. Мне давно было скучно. *** Пригород в Тиёде, дом Ичики. В доме пахло мисо и жареным тофу. На столе остывал чай – едва заметный пар, словно призрак, поднимался над фарфором. Сюн сидел у окна, опершись локтем о подоконник. За стеклом мерцал вечерний сад, свет фонарей выхватывал из темноты силуэты деревьев, слышалось монотонное стрекотание цикад. Он смотрел в темноту, словно знал ответы на невысказанные вопросы. Ичика поставила перед ним чашку. — Ты сегодня совсем молчалив, — сказала она, присаживаясь рядом. — Даже для тебя. Сюн слегка повел плечом. — Я всегда такой. — ответил он тихо. В его голосе не было ни тени иронии. Ичика усмехнулась, но без злости – она привыкла к его немногословному нраву. — Но обычно ты хотя бы вздыхаешь. — Я задумался. Они оба смотрели в окно. Минуту, может быть, две. В этом молчании было больше, чем в тысяче слов. Летний зной, ночная влажность, ощущение надвигающейся бури. И вдруг – движение. Из-за поворота сада выскочила девочка. Маленькая, босая, в пижаме с медвежатами. Вся в слезах, споткнулась, упала, снова поднялась. Ичика тут же вскочила, подбежала к двери и распахнула ее. — Эй! Что случилось?! Ты в порядке? Девочка посмотрела на нее широко раскрытыми глазами, полными ужаса. Она пыталась что-то сказать – губы шевелились, но звука не было. Сюн поднялся медленно. В его глазах мелькнуло беспокойство, но он не выказал ни паники, ни удивления. — У нее что-то с голосом? — спросил он. — Я не знаю, — Ичика присела рядом с девочкой, положив руки на ее плечи. — Милая, ты одна? Где твои родители? Девочка судорожно мотала головой, прижимаясь к Ичике. Пальцы дрожали. Сюн вытащил телефон. — Нужно вызвать полицию. Он ткнул пальцем по экрану и замер. Нет сигнала. — Здесь нет связи, — сказал он спокойно. — Снова вышка барахлит. Ичика посмотрела на него, нахмурившись. — Черт. Значит, завтра утром… отвезем ее в участок? Сюн кивнул. — У нас нет выбора. Он посмотрел на девочку. Что-то в ее взгляде – не просто страх. Не просто растерянность. Что-то… как будто она бежала не от человека, а от самого конца света. В кухне было тихо, если не считать легкого постукивания палочек по фарфоровым пиалам. Девочка сидела за столом, по-прежнему молчаливая, но уже не дрожала. В ее руках – ложка с рисовой кашей и маленький стакан воды. На ее подбородке блестела капля супа. Ичика присела рядом, осторожно подталкивая к ней тарелку с нарезанными фруктами. — Ешь, не бойся. — тихо сказала она. Девочка кивнула. Глаза были по-прежнему полны тревоги, но теперь приглушенной, как у зверька, временно нашедшего убежище. Сюн стоял у стены, наблюдая. Руки в карманах, взгляд на девочку, но будто сквозь нее. Он не вмешивался, не предлагал слов. Он не знал, какие из них были бы уместны. Спустя полчаса, когда девочка, наконец, задремала на татами, Ичика выключила свет в коридоре и тихо прикрыла дверь. Сюн стоял у окна, все в той же позе. — Спасибо, что остался, — сказала она, подходя ближе. — Я знаю, ты не любишь шум и чужих людей. Особенно… детей. — Не люблю, — Сюн пожал плечами. — Но и бросить ее тоже не могу. — Это очень в твоем духе. — Ичика улыбнулась. Он посмотрел на нее. В ее глазах отражалась мягкая желтизна лампы и ночной сумрак сада за окном. — Я, знаешь… — начала она, немного колеблясь. — Хотела бы видеть тебя здесь чаще. Не из-за таких случаев, конечно, а просто так. Сюн опустил взгляд. Слова, как всегда, запаздывали. Или застревали где-то глубже. — Ты первый человек, который говорит, что хотел бы видеть меня чаще, — он сказал это негромко. — Обычно, когда я где-то есть, это потому, что больше некуда. — Тогда считай, что здесь есть куда. — Ичика коснулась его плеча. Мягко. Как напоминание. Он ничего не ответил, но не отвернулся. И в этот момент где-то далеко, на улице, щелкнула ветка. Легко, почти незаметно. Настало раннее утро. Дождь шел с самого рассвета – негромкий, словно из тумана. Он не хлестал, а просто стекал по листьям, по одежде Сюна, по волосам девочки. Все вокруг будто под вуалью. Серое небо, бледная трава, мокрое поле, простирающееся в сторону старой автобусной остановки. Сюн шел немного позади, с руками в карманах, капюшон накинут на голову. Девочка прижималась к Ичике, та держала ее крепко за руку, будто боялась, что она растает от дождя. — Может, ты все-таки не пойдешь? Поедешь домой, а не в участок? — сказала Сюну Ичика, обернувшись. — Я сама с ней доеду. Ты ведь не любишь там бывать. — У меня и так выходной, — тихо ответил он. — И я все равно бы никуда не пошел. Ичика усмехнулась, потом вдруг остановилась. — Стой. Я… кажется, зонт оставила на вешалке у двери. Если дождь усилится, мы как тряпки будем. — Я сам, — Сюн повернулся. — Ты и так устала. Он зашагал обратно по тропе. Дождь набирал силу, но едва слышно. Шумел мягко, как дыхание кого-то большого, все поле дрожало от влаги. Дом был совсем рядом – минут десять ходьбы. Он зашел, быстро схватил зонт у входа. Возвращаясь, поднимался по мокрой тропе, нащупывая взглядом знакомые силуэты. Но на краю поля никого не было. Лишь рюкзак Ичики, промокший насквозь, валялся на тропе. Одинокий, как выброшенная вещь. Сюн остановился. Порыв ветра тронул край рюкзака, будто пытался утащить его за собой. Девочки не было. Ичики тоже. Он выронил зонт, плечи напряглись. В глазах – ничего, кроме поля и серого неба. Ни крика, ни следа. Тишина, в которой кто-то уже побывал. Сюн стоял в тишине, обрамленной дождем. Ветки покачивались вдалеке. Он вглядывался в мокрую зелень, словно пытаясь выцарапать из нее хоть один силуэт. И вдруг женский крик – резкий, рваный, как будто вырванный из легких. Сюн сорвался с места, не издавая ни звука. Тело двигалось само: по сырой тропе, между зарослями, туда, где стонала земля. Он вышел к просвету в деревьях – к низкой прогалине, где трава была примята. И увидел ее. Ичика, на коленях, в крови. Над ней, словно тень, застыл парень с ледяным спокойствием в глазах, держа что-то блестящее — сталь ножа, играющую зловещим светом. Сюн действовал инстинктивно. Без разбега, всем весом обрушился на него — камень врезался в затылок. Глухой хруст разнёсся в тишине, как предвестник беды. Не теряя ни секунды, Сюн схватил Ичику за плечи. — Вставай, быстро! — Сюн… — прошептала она, покачнувшись. Тёмная кровь пульсировала на животе, окрашивая ткань одежды. Он подхватил её, перекинул её руку через свои плечи и потащил, почти волоком, по скользкому склону. Шаги отдавались тяжёлой поступью, а дождь усиливался, словно пытаясь смыть их следы, укрыть от чужих глаз. Где-то позади раздался хриплый смешок. Через несколько мучительных минут они достигли заброшенного склада у дороги. Внутри — кромешная тьма, густой запах старого железа и едкой пыли. Сюн осторожно опустил Ичику на холодный бетонный пол. — Чёрт… — прошептал он, глядя на её рану. Рука дрожала не от страха, скорее от леденящего холода и разъедающего чувства вины. — Потерпи, прошу, потерпи. Сейчас вызову скорую… Он вытащил телефон. Экран мёртво почернел, затем вспыхнул в бессильной попытке поймать сигнал. Нет сети. — Что… — Сюн медленно выдохнул, словно выталкивая из себя отчаяние. — Нет связи. Ичика прикусила губу, её дыхание превратилось в судорожные всхлипы. Лицо стало пепельно-бледным, на потрескавшихся губах запеклась кровь. — Сюн… если я… — Не говори так, — он осторожно прикоснулся ладонью к её щеке. Даже сейчас в её глазах мерцал огонь спокойствия. — Просто держись. Ты сильная, ты справишься. — Мне холодно… — Потерпи, — он крепче прижал её к себе, пытаясь согреть своим теплом. — Я не позволю ему дотронуться до тебя снова. Обещаю. Дождь барабанил по проржавевшему жестяному козырьку над входом, выбивая нервную дробь. Снаружи — ни души, но внутри темноты уже ощущалось дыхание угрозы, зловещее и неотвратимое. Дождь не стихал. Он шептал, словно рассказывая городу старую печальную историю о том, как чья-то жизнь обрывается в самый обычный день. Сюн сидел на ледяном бетонном полу, прижимая к себе полубессознательную Ичику. Её дыхание было рваным, будто каждый вдох вырывался из горла с неимоверным усилием, пропитанный страхом. — Потерпи ещё немного, — прошептал он, почти беззвучно, словно боясь нарушить хрупкую тишину. — Я рядом. Дай мне пару минут, я словлю связь и вызову скорую. Подожди здесь, ладно? Он не привык говорить много. Слова казались ему чем-то сокровенным, что лучше держать внутри. Но сейчас каждая фраза становилась якорем, отчаянно цепляющим Ичику за ускользающую жизнь. — Ты же не собираешься так просто меня оставить? Она приоткрыла глаза. В их глубине — мутный туман боли. — Я стараюсь, — выдохнула она, с трудом подбирая слова. — Только не уходи… Не иди никуда... Он сжал её руку, глядя на темнеющее небо сквозь проржавевшую щель в крыше. И в ту же секунду обжигающая вспышка боли в затылке, и мир погрузился в непроглядную тьму. Сюн потерял сознание. Когда он открыл глаза, всё казалось прежним. Те же обшарпанные стены, тот же дырявый потолок. Тот же дождь, монотонно стекающий по крыше, отсчитывая секунды. Но её не было. — Ичика? — Сюн приподнялся, медленно, ощущая, как невыносимо болит затылок. В ответ — лишь тишина, зловещее эхо его собственного голоса, глухо отлетевшее от стен. Он встал, шатаясь, огляделся. Пустота. Ледяной сквозняк пронёсся по складу, принеся с собой запах сырости и чужого присутствия. Тяжёлыми шагами он вышел наружу. Мокрое поле встретило его зловещим безмолвием. Лишь еле заметная колея шин, теряющаяся в высокой траве, предательски выдавала — её увезли. Этот парень… Почему он взял её, а его оставил в живых здесь? Сюн стоял, не двигаясь, словно окаменевший. Лицо его не выражало ничего, кроме мёртвой решимости. Но внутри бушевал ураган — мир рухнул бесшумно, но безвозвратно. Ты не герой, Сюн, — пронеслось в голове. Но это не имело значения. Он побежал. Остановка встретила его ржавым навесом и тусклым автоматом с газировкой. Нащупав в кармане телефон, он едва удержал его дрожащими пальцами. Чудо — появился сигнал. Он набрал номер, и когда ответил оператор, сказал хрипло и прямо: — Это срочно. Девушку похитили, она ранена. Я видел лицо преступника. — Пожалуйста, оставайтесь на месте и отправьте геолокацию. — ответил бесстрастный голос. Сюн на мгновение прикрыл глаза, собираясь с силами. Дождь усилился, но он уже знал, что не сможет ждать. — Извините, — тихо сказал он. — Я не умею оставаться на месте. Поторопитесь. Он скинул геолокацию, положил трубку и огляделся. Ни следа Ичики. Дождь стихал, но воздух оставался влажным, тёплым и пропитанным мрачной неопределённостью. Сюн сидел на скамейке под навесом. С плеч капала вода, рубашка прилипла к спине, словно вторая кожа. Он смотрел вперёд, но ничего не видел. Перед глазами — её лицо, то, как Ичика сжимала его руку. Теперь в ладони — пустота. Фарами разорвало темноту, осветив мокрую дорогу. Полицейская машина, медленно подкатившая, словно ей было лень спешить. Дверь открылась. Вышел мужчина лет сорока в помятых брюках, с лёгкой сутулостью и лицом, на котором скука была прописана глубже, чем служебный долг. — Вы вызывали полицию? — устало уточнил он. Сюн кивнул. — Я детектив Камия, — он оглядел окрестности. — Где вы в последний раз видели девушку? — Внутри старого склада, там за полем. Был парень, он напал на меня и похитил ее. Камия не стал записывать, лишь достал сигарету, задумчиво вертя её в пальцах. — Рост? Сюн задумался, пытаясь вспомнить каждую деталь. — Примерно сто семьдесят сантиметров. — Возраст? — Мы, возможно, ровесники. — Лицо? Что-то необычное? Сюн сжал зубы, внутри всё перевернулось. Лицо этого парня стояло перед глазами: чистое, словно у актёра с плаката. Холодное, как стекло. Он выдохнул, нервно. — …красивый. Волосы чуть светлее моих, на нём была чёрная одежда. Я, наверное, мог бы составить фоторобот… Камия поднял бровь и фыркнул, выпуская струйку дыма. — Красивый маньяк, значит, — усмехнулся он, словно рассказывая старый анекдот. — Ну… бывает у нас и такое. Заметив, что Сюн не разделяет его мрачный юмор, он кашлянул, словно подавился. — Ладно, не переживай так. Девушки иногда сами убегают. Может, скоро и вернётся. Сюн всмотрелся в детектива, не моргая. — Вы мне не верите. — Мы просто начнём с розыска. Не делай поспешных выводов, парень. Он положил руку на плечо Сюну, но тот отпрянул, не скрывая отвращения. Детектив вздохнул, оглянулся на машину. — Осмотрим склад, потом запишем заявление. А ты отдохни. Я тебе наберу. Сюн не ответил. Он уже знал: он будет искать сам, потому что этот человек верит не в преступление, а в протокол. И пока кто-то ждёт рапорта, Ичика может быть уже мертва. Сюн вернулся в дом Ичики, застыл в пустом коридоре. Дом был затянут тишиной, как пыльной вуалью. Ещё вчера здесь пахло рисом, чаем и теплом. Сегодня — только сыростью и тревогой. Он прошёл внутрь. На столе всё осталось нетронутым: чашки, недоеденная еда, плед, небрежно брошенный на диван. Как будто она просто вышла на минуту и вот-вот вернётся. Он провёл пальцами по её чашке, ещё тёплой воспоминаниями. И тут — шорох за спиной. Сердце замерло. Он медленно обернулся и увидел её. Маленькая девочка. Та самая, что была с Амаей. Мокрые волосы прилипли к лицу, глаза покрасневшие от слёз. На ней была та же одежда — куртка с застиранным капюшоном. Она стояла у входа, словно привидение. Сюн опустился на колени, глядя ей в глаза. — …Ты осталась жива? — тихо спросил он, боясь нарушить зыбкую реальность. — Ты пришла одна? Девочка молчала, лишь её губы дрожали. — Скажи… Тот парень, который тогда напал на нас, ты его знаешь? — он говорил осторожно, почти шёпотом, словно боясь спугнуть её. — Это твой брат? Девочка отрицательно мотнула головой, слёзы текли беззвучно. — Где он живёт? Долгое, мучительное молчание. Он уже хотел отступить, когда она вдруг заговорила. — …Простите. И упала на колени, словно её сломали изнутри. — Простите меня… Он убил мою сестру. Я всё видела. Голос её был тихим. Сюн резко поднялся. — Где он? Девочка всхлипнула и вытерла лицо рукавом. — Я покажу. Только… Она прижала ладони к груди. — Пожалуйста… не оставляйте меня. Сюн сжал челюсть и кивнул. — Не оставлю. И в его взгляде впервые за долгое время появилась цель. Девочка шла впереди, едва касаясь травы босыми ногами, словно боясь разбудить этот мир. Поля раскинулись до самого горизонта, заросшие высокой травой и колышущиеся под лёгким ветерком. Воздух пахнул мокрой землёй и свежестью — странное спокойствие, если не считать тревоги, что тянулась в каждом её шаге. — Вот, — сказала девочка, остановившись. — Там его дом. За холмом, укрытый густыми ветвями старых деревьев, возвышался дом. На удивление уютный и красивый. Казалось, что внутри живёт кто-то, кто ценит покой и порядок. Сюн внимательно посмотрел на дом, затем опустился на колено рядом с девочкой. — Слушай, — тихо сказал он. — Когда я войду, тебе нужно спрятаться. Если что, беги, ни секунды не думай. Если увидишь того парня сразу звони мне. Вот. — он протянул ей телефон, ввёл свой номер. Девочка взяла устройство, её пальцы дрожали. — Я… я не хочу, чтобы ты рисковал. — прошептала она. Сюн улыбнулся, холодно и уверенно. — Не волнуйся. Я не позволю ему навредить тебе. Он встал, глубоко вдохнул влажный вечерний воздух и направился к дому. У окна, которое слегка приоткрыто, он остановился, проверяя, нет ли камер или ловушек. Затем аккуратно перелез через подоконник и оказался внутри. Сюн ступал по деревянному полу осторожно, словно боялся разбудить само здание. Дом оказался на удивление просторным. Высокие потолки, обои матовые, со старинным узором. На полках — книги: японская философия, криминальная психология, поэзия Басё. На невысоком комоде — бутылки сакэ, односолодовый виски, даже старый «Хибики». Он живёт красиво, — подумал Сюн с холодным удивлением. — Как человек, у которого нет вины. Но в этой красоте была фальшь — идеальность, которая слишком старается быть домашней. Он прошёл дальше, пока его взгляд не зацепился за небольшую деревянную дверь у пола. Почти неприметную. Ручка — старая латунь. Подвал. Сердце сжалось, он присел, открыл. Пахнуло холодом и железом. Он включил фонарик на телефоне и медленно спустился. Доски под ногами скрипнули, но звук поглотила тишина. Внизу — полка. На ней — фигурки из глины. Каждая — аккуратно вылепленная, безликая, но с тонкими очертаниями рук, ног, волос. На цоколях — имена. «Ямада Каору». «Фудзивара Сати». «Накано Харуко». «Акимото Ичика». Сюн застыл, дыхание словно выдавило из грудной клетки. Он дрожащими руками достал телефон, сфотографировал каждую фигурку, приблизил имя Ичики. Затем осторожно потянулся, чтобы забрать её. Фигура была холодной, чуть влажной — будто всё ещё лепилась. Послышалась вибрация телефона в его кармане. Он выхватил его. На экране — входящий звонок от девочки. Сюн поднял голову, понял, что времени больше нет. Сюн, запыхавшийся, выскочил из подвала, точно из могилы. Всё внутри кричало: беги, но он уже знал — не успеет. Слишком близко. На столе — бутылка с водой. Он схватил её, дрожащими пальцами вынул из кармана маленький бумажный свёрток — средство, что он прихватил у Ичики. Снотворное, сильное, действенное. Сыпанул внутрь, закрутил крышку, держа в другой руке нож. Он метнулся за перегородку, притаившись, как зверь в зарослях. В тишине слышно было, как кровь стучит в висках. Дверь открылась. Звук обуви по дереву — лёгкий и зловещий. Амая вошёл. Одежда цвета воронова крыла, волосы, взлохмаченные ветром, насмешка, застывшая на губах, и хищная грация в каждом движении. Захлопнув дверь, он повернул замок. Щелчок эхом пронёсся по комнате. — Ни души? Странно… И всё так же пахнет сакэ и страхом, – пробормотал он, скользнув пальцами по спинке стула. – Какой восхитительный вечер. Сюн замер, словно изваяние, боясь даже дышать. Амая неспешно прошёлся по комнате, лениво оглядывая полки, мимоходом задел пальцем бутылку виски. — …Всё на своих местах, – усмехнулся он. – Значит, мышка до сыра ещё не добралась. Он подошёл к столу, взял бутылку воды. Сюн затаил дыхание, судорожно сжав рукоять ножа. Напряжение сковало мышцы, словно тисками. Амая поднял бутылку, рассматривая её на свет. — Хм… занятно. Не помню, чтобы оставлял её открытой… И замер. Взгляд его метнулся вбок. Туда, где за стеной затаился Сюн. Тишина. Тягучая, липкая, как патока, она обволакивала всё вокруг. — …Из тебя бы вышла превосходная статуя, – мягко произнёс Амая, словно продолжая прерванный разговор. – Но, боюсь, у меня уже есть «Акимото Ичика». Сюн стиснул зубы. Время игр закончилось. Больше ждать было нельзя. Он вылетел из-за стены, как смерч, обхватил Амаю обеими руками и с силой, удивившей его самого, швырнул к перегородке. Дерево глухо застонало, бутылка покатилась по полу, расплескивая воду. Острие ножа, зловеще поблескивая, застыло у самого горла. — Где она?! – голос Сюна сорвался, вырвался из груди. – Где Ичика?! Амая лишь слегка прищурился и улыбнулся, словно встретил старого друга на шумной улице Токио. — Такахата-кун… Кажется, так тебя зовут? – протянул он с ленцой. – А ты оказался не таким уж и скучным, как я думал. Сюн сжал рукоять сильнее. Острие ножа на мгновение вонзилось в кожу, оставив на ней алую каплю. — Не играй со мной, отвечай на вопрос. Амая оставался недвижим. — Ты дрожишь, – произнёс он, глядя прямо в глаза Сюну. – Хочешь убить? Сможешь? Возомнил себя героем? Или просто жаждешь хоть что-то почувствовать? Сюн стиснул зубы. В его глазах не было ни геройства, ни мести, лишь тревога и вина. — Просто скажи, где она, или этот нож окажется у тебя в глотке. Амая медленно вздохнул, будто от скуки. Слегка наклонил голову, позволяя Сюну поднести нож ещё ближе. — Забавно. Ты думаешь, я держу её где-то в шкафу? Или она тихо ждёт тебя, как преданная собачонка? Он усмехнулся, и взгляд его стал темнее. — Может быть, Такахата-кун, ты уже держал её в руках… в виде глиняной фигурки? Сюн резко схватил его за ворот, глаза расширились от ужаса, но Амая не сопротивлялся. Казалось, он питался этим моментом. — …Ты лжёшь. – прошептал Сюн. — Возможно. А может, и нет, – Амая слегка склонил голову набок. – Но тебе ведь интересно, правда? Ты уже втянут в эту игру, даже если никогда не хотел играть. — Это не игра. – отрезал Сюн. — Слушай, почему ты до сих пор не вонзил мне нож в горло? Боишься стать убийцей? Тишина. Нож всё ещё у кожи, но рука Сюна дрожит. Амая, до этого неподвижный, вдруг расплылся в улыбке. И в следующее мгновение молниеносным рывком выкрутил руку Сюну, перехватив нож. Секунда, две – и всё кончено. Он оттолкнул Сюна, словно смахнул пылинку, и тут же нанёс удар, от которого тот отлетел к стене. Звон, треск ломающегося дерева. Боль пронзила спину. Силу Амаи невозможно было разглядеть за его внешней хрупкостью. Он не выглядел как боец, но каждое его движение было выверено и отточено до совершенства. Неудивительно, что он убивал так легко, почти играючи. Сюн поднялся, задыхаясь, и снова бросился в атаку. Амая ловко увернулся, схватил его за ворот и с силой ударил об пол. Деревянные доски застонали под тяжестью тел. Теперь уже Амая приставил нож к горлу Сюна. — Знаешь, – проговорил он, тяжело дыша, но сохраняя своё ленивое спокойствие. – Ты не так уж и плох. Честно. Умеешь удивлять. Сюн пытался вырваться, но Амая навалился всем телом, прижав его к полу. Они оказались лицом к лицу, слишком близко. — Такахата-кун, – прошептал он. – Ты ведь даже не понимаешь, зачем продолжаешь. Она мертва. Какой в этом смысл? Он склонился ещё ближе. В его глазах не было насмешки, только интерес. — Ты просто хочешь почувствовать, что жив. Да? Сюн молчал, стиснув зубы, но не отводил взгляда. — Считаешь меня чудовищем? – Амая наклонил голову. – Я – тот, кем ты боишься стать. Разве не так? Твои руки дрожали, когда ты угрожал мне. Тишина, только тяжёлое дыхание. — Когда я смотрю в твои глаза, Такахата-кун… – он провёл пальцем по его щеке. – …я вижу не страх. Я вижу любопытство и решимость. Сюн резко дёрнулся, и они перекатились по полу, снова сцепившись в яростной схватке. Удары, хриплое дыхание, боль. Тела скользили и цеплялись, сбивая друг друга с ног. Амая смеялся тихо, словно это была всего лишь дразнящая игра. Сюн был в ярости, но что-то в нём дрогнуло, и граница между охотником и жертвой начала стираться. Амая, не переставая улыбаться, вонзил нож в руку Сюна чуть выше запястья, под рассчитанным углом. Не задев артерию, но причинив адскую боль. Сюн вскрикнул и отшатнулся, опираясь на пол. Кровь мгновенно залила кожу, рубашка потемнела от пятна. Амая выпрямился и удовлетворенно рассмеялся. — Ах, Такахата-кун… – он вытер пальцы, словно испачкался в сакэ. – Ты не представляешь, как ты мне нравишься. Он бросил нож на пол рядом с Сюном. Лезвие скользнуло и глухо стукнулось о дерево. — В твоих глазах боль и ярость, – он наклонился ближе, словно рассматривая что-то редкое. – Но ты всё ещё полон решимости. Сюн тяжело дышал, прижимая ладонь к ране. Сквозь стиснутые зубы он попытался подняться, но ноги дрожали. Амая отступил к двери, с тем же выражением ленивого удовольствия на лице. — Вот что я тебе скажу. Передай девочке, если найдёшь её раньше меня, – он кивнул в сторону окна. – У неё осталось мало времени. Он посмотрел прямо в глаза Сюну, и голос его стал тише. — Я уже иду за ней. Он исчез за дверью, и звук его шагов затих в ночной темноте. Сюн остался один. Кровь пульсировала в руке, но во взгляде его было больше решимости, чем страха. Он поднял нож. Пальцы его дрожали, но глаза уже искали выход. Он должен спасти девочку и найти Ичику, если она ещё жива. Небо было тусклым, как пепел на ладони. Серый рассвет ещё не проснулся, а влажная трава липла к телу девочки, будто сама природа пыталась укрыть её, спрятать от чужого взгляда. Тонкие лезвия стеблей царапали щёки, мокрые от слёз, но она не всхлипывала. Она лежала неподвижно, словно её не существовало. Только сердце стучало так громко, что могло выдать её предательскому туману, скользящему между травинками. Дверь дома отворилась. Амая вышел не спеша. Походка его была расслабленной, почти небрежной, как у человека, который вышел полюбоваться утренним воздухом. На лице – лёгкая ироничная улыбка, как у актёра, заранее знающего финал пьесы. Пальцы в карманах, на одежде кровь. Волосы слегка растрёпаны, а в глазах – покой зверя, насытившегося, но не прочь поймать ещё одну добычу ради удовольствия. Он остановился. Девочка не дышала. Не молилась. Даже имя Бога казалось сейчас слишком громким. Он прошёл мимо. Её тело, мокрое от росы и скованное ужасом, не дрогнуло. Она лежала, прижавшись к земле, словно родилась в этой траве. Минута, другая. Время растворилось. И тогда она – чуть-чуть, едва заметно – приподняла веки. И встретилась с его взглядом. Он уже смотрел на неё. Снизу вверх, склонившись почти к самой земле. Словно ждал, словно играл, словно всё это было театром, и он наконец дождался своей реплики. На его лице не было злобы. Только восторг. — Нашёл. – прошептал он как бы между делом. Как будто говорил с любимой кошкой, забравшейся под стол. Крик девочки вырвался сам собой. И трава зашевелилась, ожила, как море во время шторма. Девочка рванулась прочь, но он уже схватил её. Крик пронзил воздух, словно чей-то дух сорвался с высоты. Сюн вздрогнул. Сердце его будто вырвалось из груди, и ноги сами понесли его вперёд. Выскочив из дома и сжимая окровавленную руку, он нырнул в рассветную влагу травы туда, где только что был голос. Но когда он добежал до дороги, она была пуста. Лишь дрожащая, ещё тёплая капля на асфальте, следы шин и тонкая змейка крови, затухающая у края обочины, словно невидимая нить, оборванная чьей-то рукой. Машины не было, девочки не было. И он снова один. Сюн застыл, тяжело дыша. Ветер стих, и даже природа казалась мёртвой. В груди медленно расползалась тяжесть, словно чернильное пятно. Он снова не смог защитить. Сначала Ичика, теперь эта маленькая девочка, которую он поклялся уберечь. Он опустил взгляд и заметил лист бумаги. Он лежал почти идеально ровно, словно кто-то оставил его специально. На нём был написан адрес чётким, выверенным, почти каллиграфическим почерком. Это писал не ребёнок. Это сделал кто-то другой. Он держал лист дрожащими пальцами. Адрес будто смотрел на него, не угрожая, а приглашая. Он почувствовал это нутром. Этот человек хотел, чтобы он пришёл. Хотел, чтобы он продолжал. Сюн молча повернулся и пошёл. Сначала быстро, потом бегом, пока не добрался до вершины холма, где появилась связь. Задыхаясь, он достал телефон, нашёл приложение, ввёл адрес и вызвал такси. И только потом позволил себе медленно опуститься на сиденье, словно впервые понял, что его жизнь теперь ему не принадлежит. *** Сибуя. Сердце города. Такси замедлило ход, вливаясь в суету позднего утра. Сюн, сжав кулаки, смотрел на улицы, словно впервые оказался в Токио. Сибуя, пульсирующее сердце города, кипела людьми, звуками, запахами. Стук шагов, звонки велосипедов, голос уличного торговца, аромат соевого соуса и жареного мяса из ближайшей закусочной – всё это казалось пустым и бессмысленным. Сюн смотрел на эту живую, яркую, безумную плоть города и не чувствовал в себе ничего, кроме едкого, тёмного желания. Он хотел найти его. Хотел, чтобы они встретились лицом к лицу. Хотел убить. Эта мысль обожгла разум, как пламя. Он не был убийцей. Он – не Амая. Но где-то между тем криком в поле и следами крови на дороге он перестал быть только собой. Такси замерло у перекрестка, и тонкий, словно надтреснутый, голос водителя проскрипел адрес. Сюн, не глядя, сунул деньги и выскользнул наружу. Толпа бурлила мимо, как мутный поток. Школьники в формах. Девушки, прячущие лица под зонтиками, словно от любопытных глаз. Офисные клерки, на ходу запихивающие в рот онигири. Мир жил своей жизнью, а он стоял, прижимая к себе запах чужой крови, чужой адрес, и ту самую мысль, которую боялся даже шепнуть самому себе: "Я хочу его убить". Он шагнул в душную утробу квартала. Плотные ряды домов. Узкие, затхлые переулки, где в воздухе висела пыль бетона и прелый запах старого дерева. Мигающие вывески баров, забегаловок, крошечных лавчонок. Чёрная тень кошки метнулась через дорогу. Издалека доносились обрывки тихой, старомодной эстрады – забытой мелодии из уличной колонки. И среди этой какофонии Сюн почувствовал приближение. Будто кто-то уже знал, что он здесь. Он подошёл к двери по указанному адресу. Старый многоквартирный дом, но с ухоженным фасадом. Рядом с входом – автомат с напитками, словно безмолвный привратник. Женщина, рассыпавшая крошки голубям, казалась частью этого пейзажа. Сюн замер, уставившись на дверь. Сердце билось тяжело, не от страха, а от гнетущего предчувствия. Он не знал, что его ждет за этой дверью. *** Солнце утонуло за горизонтом серых зданий, оставив в небе лишь осколки янтарного пламени. Машина застыла на обочине, у редкой аллеи кленов. Их листья, тронутые багряной печалью осени, шелестели под тихим ветром, словно предчувствовали: сегодня земля снова увидит кровь. Амая вышел из машины медленно, с кошачьей грацией хищника, пробуждающегося от долгого сна. Дверца с тихим щелчком захлопнулась за его спиной – в салоне осталась девочка. Она вцепилась пальцами в ткань сиденья, как в последний шанс удержаться за жизнь. Ее дыхание было прерывистым, каждый вдох – приговор, каждый выдох – капля прощания с надеждой. Амая провел пальцами по волосам, поправил воротник рубашки, одернул рукава. Его лицо озаряла почти мальчишеская улыбка – теплая, обманчивая, яркая, как лик божества перед жертвоприношением. Из-за угла неторопливо вышел Сакаки. Он шагал медленно, словно каждый шаг отдавался болезненным уколом в животе. Пальцы его дрожали, хотя он не курил, но все равно держал руку у губ, словно в зубах зажат невидимый спасительный фильтр. Его усталые, потускневшие глаза вспыхнули тревогой, как только он увидел фигуру, застывшую у машины. — Эй, братец. Амая махнул рукой легко, словно они расстались всего на день. Его голос был медовым, обволакивающим, но в нем жила та же ядовитая опасность, что и в плавном танце ядовитой змеи. Сакаки остановился, как вкопанный. Дыхание его замерло. Он не произнес ни слова. — Не молчи так, это обижает, — Амая приблизился и протянул ему телефон. — Вот, полюбуйся. Хотя, честно говоря, разочарован. Я ожидал большего от той, за кого ты так трясся. Он усмехнулся, облизнув губы, и медленно обернулся в сторону машины. — Ах да… Ты же не знал, у неё есть сестра. Почти не говорит, но смотрит так, будто видит тебя насквозь. Сакаки выдавил из себя: — Ты… ты взял ее с собой? Зачем? Почему не убил? Она же свидетель. Амая расхохотался. — А куда же я без компании? Она очаровательна, просто прелесть. Он подошел ближе, слишком близко. Сакаки отшатнулся на шаг. — Не волнуйся, — Амая наклонил голову набок, и его волосы скользнули по щеке. — Я ничего с ней не сделал. Пока. Хотя, кому я вру? Зная тебя, ты бы хотел, чтобы свидетелей не осталось. И тебе совершенно плевать, дети это или какие-то женщины. Затем, чуть тише, почти с искренним теплом, добавил: — Хочешь поехать со мной к отцу? Сакаки побледнел. Руки его безвольно повисли вдоль тела. — Ты сумасшедший… Ты… Амая выпрямился, и лицо его на мгновение стало пустым, словно все человеческое в нем было лишь маской. — Я? Нет, — он медленно кивнул. — Я просто единственный из нас, кто честно живет. Кто делает то, чего жаждет, кто не лжет себе. Разве ты не хочешь быть мной, старший брат? Я убил его, потому что он бил тебя, помнишь? Сакаки сжал челюсть, его плечи задрожали. Амая мягко коснулся его щеки – заботливо, нежно, до наигранности. — Поехали к маме. — Я не могу. — Ты уже сделал свой выбор, когда снова позвонил мне, — произнес Амая. — Думал, я изменился? Нет. С чего бы? В машине тихо всхлипнула девочка. Их взгляды – Амаи и Сакаки – встретились. И между ними вспыхнуло безмолвное пламя: братство, грех, детство, которое не простило. — Я скоро вернусь, нужно закончить одно дело, — взгляд Амаи скользнул по лицу старшего брата. — Даже не думай куда-то сбежать. Темный, безлюдный переулок в старом многоквартирном доме в Сибуе. Сумерки в Токио опускались мягко, но переулки все равно превращались в ловушки. Здесь не было фонарей, лишь ржавые трубы вдоль стен, тени велосипедов, давно брошенных на произвол судьбы, и глухой, затаённый запах плесени, смешанный с остатками соли из заброшенного рамена. Амая шел не спеша. Его ботинки почти беззвучно ступали по бетону, и даже воздух казался слишком легким рядом с ним, будто знал, с кем имеет дело. Он держал руки в карманах, плечи были расслаблены. Ни капли напряжения, ни капли страха. Он словно шел на встречу с кем-то дорогим. Вдруг – легкое прикосновение к плечу. Медленное, почти дружеское. Как будто кто-то хотел напомнить о себе, прежде чем все начнется. Амая обернулся, медленно, как будто знал, кто это будет. — Ты всегда был из тех, кто подкрадывается безмолвно, — он усмехнулся, не вынимая рук из карманов. — В этом мы с тобой действительно похожи, Сакаки. Сакаки стоял чуть позади, весь в тени, как будто боялся света. Лицо его было бледным, губы пересохли. Он хотел что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Амая покачал головой. — Нервничаешь? Тебя пугает переулок или я? Сакаки опустил глаза. — Ты сказал… ты просто хотел закончить дело. — Конечно, — мягко произнес Амая, словно уговаривал ребенка. — Маленькое дельце. Очень личное. Он шагнул вперед, к входу в обшарпанное здание, но Сакаки вновь коснулся его плеча. На этот раз – чуть крепче. Амая резко замер. Тишина повисла в воздухе, словно натянутая струна. — Ты что-то хочешь сказать? — его голос стал ниже, в нем появились ледяные нотки. — Тянешь время? Что-то задумал? Сакаки собрался с духом. — Деньги… я передам тебе деньги. За видео. За то, что ты сделал. Амая медленно кивнул. — Конечно. Все честно. Затем его глаза потемнели. Он склонил голову набок, как хищник, улавливающий необычный запах на ветру. — Только вот… — голос стал бархатным, медленным, разрезающим воздух. — Зачем этот мужчина здесь? Ты привел кого-то, чтобы убить меня? Сакаки побледнел, его глаза забегали. Он резко отступил на шаг, руки поднялись будто для защиты. Из темноты, откуда до этого не доносилось ни звука, вынырнула фигура. Мужчина крепкий, в возрасте, лицо исполосовано шрамами, взгляд стальной. Он двигался молниеносно, как хорошо обученный охотник, и в следующую секунду врезался в Амаю, сбивая его с ног, вонзаясь в него всей массой. — Убей его! — Сакаки отпрянул, словно стал невидимым. Присел за мусорным баком, прячась, прижав ладони ко рту, чтобы не выдать себя дыханием. На бетонной земле Амая не шевелился несколько секунд. Затем тихий смех. Глухой, с хрипотцой, идущий откуда-то изнутри. Он медленно поднял голову. Кровь стекала из рассечённой брови, но глаза его светились. — Ну вот… начинается самое интересное. Бетон дрожал под весом схватки. Северокорейский мужчина двигался с точностью выверенного механизма: удары наносились с хищной выучкой, коротко, целенаправленно, как будто каждая кость, каждая жилка в его теле помнила боевые лагеря. Амая отлетел к стене с сухим звуком удара позвоночника о кирпич. Его рот изогнулся в ухмылке, даже когда кровь потекла из рассечённой губы. — Хороший, — прохрипел он, вытирая кровь ладонью. — Ты же не из местных, да? Кореец не ответил. Удар в грудную клетку, затем попытка захвата сзади. Амая увернулся, как змея, скользнув под рукой, и резко пнул противника в бок. Но тот лишь отшатнулся, и в следующий миг врезал кулаком в челюсть. Амая качнулся, чуть не упал, но засмеялся. — Знаешь… мне давно не было так весело. Он не дрался как солдат. Он дрался как хищник, инстинктивно, грязно, с наслаждением. Схватка затягивалась. Они падали на землю, перекатывались, бетон царапал спины, кулаки встречались с ребрами, раздавался глухой хруст. На мгновение – мертвая точка. Кореец прижал Амаю к земле, сдавил горло предплечьем. — Ты умрешь. — прохрипел мужчина на искаженном японском. Амая, задыхаясь, усмехнулся. В его глазах сверкнула безумная искра. — Правда? Резкий рывок, и пальцы Амаи вонзаются в горло противника, затем резко смещаются, обхватывая шею. Его колено бьёт в солнечное сплетение, и в следующую секунду Амая, перекатившись, оказывается сверху. Он душит уверенно, с силой, но при этом без спешки, почти интимно. Словно бы не убивал, а обнимал. Глаза мужчины вылезают из орбит, тело дёргается в судорогах. Амая смотрит прямо в его лицо, улыбаясь: — Спи, герой. Тебя никто не запомнит. Тишина. Тело обмякло. Амая медленно поднялся, тяжело дыша, отряхивая руки. Сакаки смотрел на всё это, сжавшись в темноте, как затравленный щенок. Его лицо было пепельно-серым, пальцы дрожали. Он отшатнулся, затем рванул прочь – из переулка, в сторону улиц, людей, света. — Эй. — голос, как острие лезвия, прорезал его спину. Сакаки обернулся. Амая стоял, перекидывая нож с руки на руку. Лицо, как у мальчика, поймавшего свою любимую игрушку. Лицо, на котором не было ни следа усталости, только азарт. — Куда же ты, Сакаки-кун? — его голос был почти шутливым. — Мы ведь еще не договорили. Сакаки попятился. — Я… я не думал… Я… — Ага. Ты никогда не думаешь. Только прячешься за чужими спинами, — Амая шагнул ближе. — Помнишь, как я говорил, если предашь, первым делом вырежу тебе язык? Сакаки споткнулся. — Прости… пожалуйста… я испугался… Амая рассмеялся тихо, глубоко, страшно. — Ненавижу, когда вы с мамой делаете это. Он поднял нож. Металл вспыхнул в тусклом свете неоновой вывески над переулком. — Но не бойся. Я не убью тебя сразу, — Амая улыбнулся. — Хочу, чтобы ты немного пожил с этим. Теперь жди меня здесь и не делай глупостей. Сакаки задохнулся от страха. Он дрожал, когда Амая ушел. Руки были залиты чужой кровью, но пахнувшей его жизнью. Тело мертвого солдата лежало в темноте переулка, не издавая ни звука. А в ушах Сакаки все звенело глухим эхом чьего-то последнего выдоха. Он опустился на корточки, зажав рот рукой, чтобы не вырвало. Холодный липкий пот стекал по шее. В голове звенела лишь одна мысль: "Это он всё подстроил…" Нож. Клочья борьбы. Липкие отпечатки на теле, нитью ведущие к Сакаки. Его кровь багровеет на куртке – безмолвный свидетель. Никто не разгадает тайну второго участника, призрака в полицейской форме. Лишь он умеет улыбаться так, словно мир – это тщательно выстроенная сцена, а люди – марионетки в его руках. Амая… Кто бы мог заподозрить в этом вежливом лице бездну психопата? Сакаки сорвался в усталом, бессильном смешке, эхом отразившимся от грязных стен. — Он всё знал… — прохрипел он, едва слышно. — И всё устроил… Он смотрел в кровавое зеркало лужи, и видел в нём лишь отражение своей судьбы. Убийца. Вот кто смотрит из этой зыбкой глади. Кто поверит словам запятнанного кровью? Сакаки – сломленный зверь в клетке обстоятельств. А Амая… Амая – безупречный страж порядка, с глазами кошки, знающей, чем закончится охота. С трудом поднявшись, Сакаки потащил тело. Переулок затаил дыхание, став соучастником его отчаяния. Он крался в тени, преступник, заранее приговорённый к вечному скитанию. *** Сюн шёл быстро, почти бежал. Глаза лихорадочно искали Амаю в мелькающем потоке лиц. Предчувствие сдавливало грудь ледяным обручем, ощущалось на кончиках пальцев, под самой кожей – как приближение смертельного яда. Толпа расступалась, море зонтов колыхалось вокруг. И вдруг сердце замерло. На другом конце улицы, возле старого книжного магазина, стоял он. Чёрный силуэт, руки небрежно спрятаны в карманах. Лёгкий наклон головы – словно в ожидании. И улыбка… Приветствие? Вызов? Их взгляды встретились, сцепились, и мир вокруг обрушился, перестал существовать. Не было больше ни Токио, ни шумной улицы. Только этот пронзительный взгляд. Амая слегка склонил голову вбок, медленно моргнул, а затем двинулся прочь, не спеша, словно приглашая следовать за собой в бездну. И Сюн пошёл. Узкий переулок за станцией – влажный, пропахший гарью и безысходностью. Тень от тусклых фонарей полосами ложилась на мокрый асфальт. Сюн шёл следом, почти касаясь плеча Амаи, словно эта мизерная дистанция могла что-то значить, хоть как-то защитить. Переулок поглотил шум большого города, и в воцарившейся тишине явственно слышался стук капель, стекающих по ржавым водосточным трубам. Амая сделал шаг вперёд, и Сюн увидел её – кровь. Тёмное, расползающееся пятно на бетоне, которое не смоет никакой дождь. Оно будто въелось в самую плоть земли. — …Кровь… — прошептал Сюн, и голос его дрогнул, сломался под тяжестью ужаса. Амая остановился. Повернулся вполоборота, не глядя в лицо, а будто прислушиваясь к его дыханию. Затем тихо, почти лениво проронил: — Тут уже было кое-что… интересное, — в его голосе скользнула тень улыбки. — Похоже, мой брат начал уборку. Всегда был таким… сначала натворит, потом заметает следы. Сердце Сюна бешено заколотилось. Пальцы дрожали, но он сжал их в кулак, стараясь удержать хрупкое равновесие. — …Твой брат? — спросил он глухо. — Он… такой же, как и ты? Амая обернулся к нему полностью. Лицо его было безмятежным, словно речь шла о погоде или чашке чая. — Нет, — ответил он, глядя Сюну прямо в глаза. — Он не убийца. Он всего лишь трус. Знаешь, Такахата-кун, — голос его стал мягким, почти насмешливо-нежным. — Убийство требует характера. А у него только долги и страх. Сюн сделал шаг назад, ища глазами выход на улицу, туда, где ещё можно было позвать на помощь. — Не боишься, что я сейчас позову полицию? Тебя посадят. — Сюн с трудом сдерживал дрожь в голосе. Амая тихо, сдержанно рассмеялся, словно услышал забавный анекдот. — Полицию? — он чуть склонил голову. — Но, Сюн, я и есть полиция, — голос его стал особенно лёгким, почти шепчущим. — И даже если ты вызовешь кого-то… Как думаешь, чью сторону они примут? Я всегда могу свалить вину на брата. Думаешь, не поверят человеку в форме, с благодарностями от начальства? Хочешь сломать ещё одну жизнь? Он шагнул ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись. — Можешь кричать сколько угодно. Но твой голос утонет здесь, как и многие до него. В этих переулках слышит только тот, кому позволено слышать. Сюн не отступил. В глазах его плескалась ярость и что-то ещё… Возможно, страх, но не перед смертью, а перед этим человеком, который казался воплощением невозможного. — Зачем ты играешь? — выдохнул он. — Что тебе нужно? Отдай мне ребенка, скажи, где Ичика, и мы больше никогда не встретимся. Амая молча смотрел. Затем его губы изогнулись в странной, хищной полуулыбке. — Ты, — ответ прозвучал легко, как капля воды, падающая на раскалённый камень. — Твоя реакция. Твои нервы. Твоя ненависть, — он медленно провёл пальцем по груди Сюна, почти с нежностью. — Она такая чистая… Мне нравится это. — Ты больной. — Возможно, — Амая кивнул. — Но, как ты заметил, очень свободный. Он отстранился, поправил пальто, словно почувствовал внезапный порыв холодного ветра, и произнёс небрежно: — Пошли. У нас ещё много дел. И, возможно… — он бросил на Сюна ленивый взгляд. — Ты всё-таки хочешь узнать, где Ичика и ребенок. Они стояли в тишине. Воздух между ними был плотным, почти осязаемым, словно его можно было лепить, как глину. Амая молчал, и глаза его скользили по лицу Сюна, будто пытаясь запомнить каждую черту. Вдруг он резко подошёл ближе, и Сюн почувствовал, как рука коснулась его шеи… Не как угроза, а как проверка. Пальцы Амаи скользнули по венам на горле, задержавшись там чуть дольше, чем нужно. — Всё ещё бьётся, — голос Амаи был почти ласковым. — Ты удивительно живой, Такахата-кун. Это редкость. Люди в этом городе давно уже ходят, как пустые оболочки. Сюн отступил на шаг, сдерживая ярость. — Не прикасайся ко мне. Амая усмехнулся, отступая не с извинением, а с вкрадчивым удовольствием. — Прости, — сказал он. — Я забываю, где проходят границы. Впрочем, границы интересны только тогда, когда их нарушают. Он достал из кармана крошечную глиняную фигурку – миниатюрную вазу с изящной надписью на дне. Поднёс её к свету, и Сюн увидел имя, выгравированное золотистым лаком: Итика. — …Что это? — прошептал Сюн. Его пронзил ледяной холод. Амая посмотрел на вазу с нежностью, которая ужасала. — Это… память, — он повернулся к Сюну, глядя прямо в глаза. — Люди не умирают, если ты найдёшь для них форму, что выдержит время. Она стала частью чего-то долговечного. В каком-то смысле я спас её. Сюн сделал шаг вперёд, и в его взгляде не было страха – только отчаяние и гнев. — Ты больной ублюдок. Где девочка? Амая поднял палец, будто просил его не портить настроение. — Тише, Такахата-кун, — он снова подошёл вплотную, их дыхания почти слились. — Её ещё можно спасти. У тебя есть шанс. И знаешь… — он наклонился ближе, глаза потемнели. — Я действительно хочу посмотреть, как ты будешь бороться. Он коснулся ладонью лица Сюна – резкий, почти ласковый жест, слишком интимный, чтобы быть случайным. На мгновение воцарилась пауза, неустойчивая, как мост из стекла. — Ты красивый, когда злишься, — прошептал Амая. — Как раз тот тип, который делает кровь вкуснее. Сюн резко оттолкнул его. — Веди меня. Сейчас. — О, с удовольствием, — Амая рассмеялся. — Пойдём, Такахата-кун. И постарайся не умереть по дороге… И ради собственной безопасности – не делай глупостей. Они шли вдоль стены из серого камня, словно их шаги – единственная мелодия в этом уснувшем квартале. Лишь призрачный звон фарфоровых чашек из чайной лавки напоминал: где-то за гранью – обыденность. Амая двигался небрежно, руки спрятаны в карманах. В дрожащем свете фонаря его улыбка казалась особенно пугающей. Он неспешно достал телефон и набрал номер. — Алло, Сакаки-кун, — сказал он. — Боюсь, ужин с мамой откладывается. Вино можешь пока не открывать. — и тут же оборвал вызов, не дослушав ответа. Сюн бросил на него мимолетный взгляд, ощущая, как в груди сгущается тревога. Они вышли на крохотную парковку. У стены, словно в засаде, стояла машина. Темная, лакированная, с плотно задернутыми шторками. И в ней – она. Маленькая фигурка на заднем сиденье. Призрачный свет выхватывал из темноты ее лицо – бледное, словно вылепленное из мела. Глаза, полные ужаса. Руки прижаты к груди, как крылья птицы, попавшей в капкан. Сюн замер. Мир на мгновение застыл. — Ну что ж… — протянул Амая, приближаясь к машине. — Считай, ты успел. И в тот же миг Сюн сорвался с места. Он толкнул Амаю – резко, всем телом, вложив в этот жест всю горечь и отчаяние последних суток. Тот пошатнулся, задев плечом зеркало машины. Не давая ему опомниться, Сюн распахнул дверцу, схватил девочку за запястье и бросился бежать. — Держись крепче! – выдохнул он. Девочка молчала, лишь ее пальцы впились в его руку мертвой хваткой. Амая остался позади на одно, два, три дыхания. Но уже в следующую секунду раздался звук легких, крадущихся шагов. Он бежал. Тихо. Почти бесшумно. Словно хищник, пробирающийся сквозь заросли тростника. Люди – прохожие в строгих костюмах, с сумками, с мороженым в руках – даже не оборачивались. Словно этот спектакль был поставлен лишь для одного зрителя. — Такахата-кун! – донесся голос Амаи. – Ты забываешь, мы не в сказке. Здесь нет героев-спасителей. Только зрители. Сюн свернул в узкий переулок, чувствуя, как сердце бьется у самого горла. Девочка задыхалась, в глазах – смесь ужаса и надежды. Никто не останавливался. Никто не спрашивал, нужна ли помощь. Лишь воздух вокруг словно сгустился. И голос, звучащий как шелест лезвия по шелку: — И все же ты делаешь это снова… Бежишь. Это у тебя в крови, Такахата-кун? Дождь моросил едва заметно – будто не решался разразиться ливнем. Улицы помутнели, отражая неон в зыбких лужах. Сюн крепко держал девочку за руку, ощущая, как дрожит ее ладонь. Его самого шатало от усталости – сердце стучало в висках, а в ушах звенел пульс. Вдруг он увидел здание. Покосившаяся табличка: 谷和田警察署 (Полицейский участок Танивада). Маленькое стеклянное помещение, освещенное тусклым светом люминесцентной лампы. За прозрачными дверями – автомат с кофе, журнальный столик и дежурный в форме, поглощенный чтением рапорта. Сюн знал: это их шанс. Он обернулся, и сердце болезненно сжалось. Амая стоял неподалеку, тоже устремив взгляд на участок. И вот они все трое – один за другим – бегут по мокрой мостовой. Брызги воды летят из-под ног. Девочка хрипло дышит, ее пальцы судорожно вцепились в рукав Сюна. Но он успел первым. Сюн толкнул стеклянную дверь, распахнув ее. Внутри пахло кофе, канцелярскими принадлежностями и дождем, впитавшимся в ткань формы. Дежурный офицер оторвался от рапорта, удивленно вскинув брови, и потянулся к телефону. Сюн обернулся. Амая замер на границе тротуара. В его глазах не было паники. Лишь тихая, почти нежная улыбка. Он поднял руку в легком, дружеском жесте прощания. И исчез в толпе, словно растворился в самой ткани города. — Такахата Сюн, — отчетливо произнес он в участке. — Я хочу подать заявление. Этот человек похитил девочку. И убил… убил Итику. Сначала – короткая пауза. Затем – движение. Офицер что-то пробормотал в рацию, другой начал вести запись. За стеклянной перегородкой детектив в штатском выглянул из комнаты, бросил взгляд и подошел. Японская полиция не спешит. Они не кричат, не бросаются в погоню, но когда приходит время, они встают стеной. — Присаживайтесь, пожалуйста, — предложил детектив с усталым, но внимательным взглядом. — Повторите всё по порядку. Медленно. Сюн рассказывал. Голос дрожал, руки сжимались в кулаки. Девочка сидела рядом, завернувшись в одеяло, предложенное молодой женщиной-офицером. Ей дали чай, но она не отрывала взгляда от входной двери. На лице детектива не отражалось ни удивления, ни скепсиса. Лишь сдержанная настороженность. Когда Сюн описал Амаю – рост, черты лица, манеру говорить – один из офицеров что-то быстро записал. Детектив кивнул. — Вы сказали, он работает в полиции. Где именно? — Я не знаю, но он сам это сказал. И упоминал фамилию Сакаки. — Сасаки? А имя? — Только фамилия. Он говорил, что они братья. Детектив переглянулся с другим. — Мы проверим. Сейчас вы в безопасности, и она тоже. В помещении стало тише, но в груди Сюна не утихал тревожный пульс. Он знал: это еще не конец. Где-то там, в лабиринте стеклянного города, Амая шел по мокрому асфальту. Неспешно, как всегда. И он точно знал, куда вернется. *** Полицейский участок Танивада, поздняя ночь. Свет тусклый, рассеянный. Лампы под потолком шипели в тишине, словно сам воздух дремал вместе с городом. Сюн задремал, сидя на скамье у окна, чувствуя, как рубашка прилипла к спине от пота, а тяжесть тревоги сковала его изнутри. Когда он открыл глаза, все показалось странным… Слишком тихо. Девочки рядом не было. Он поднялся резко, словно от удара током, и огляделся. Стол, за которым они сидели. Чашка с остывшим чаем. Плед, сброшенный на пол. Но ее не было. И, что самое пугающее, не было ни одного офицера. Сквозь стеклянную перегородку виднелись пустые кресла. Дверь в дежурку открыта. Радиоприемник молчал. Пустота. Он выбежал на улицу, сердце бешено колотилось. — Черт… черт! – выдохнул он, доставая телефон. Пальцы дрожали, но номер был набран верно. В полиции ответили быстро. Голос в трубке звучал деловито и устало. — Такахата-сан? Мы в курсе. Девочка исчезла, и мы предполагаем, что Амая снова активен. Уверяем вас, поиски ведутся. — Вы обещали безопасность! — Мы делаем все возможное, пожалуйста, оставайтесь на связи… Сюн не стал дослушивать. Он уже бежал. Улица словно выдохнула дождем. Он мчался по мокрому асфальту, и в памяти всплывали обрывочные кадры. Шаги. Переулок. Тень. Улыбка Амаи. Глина. Он там. Он может быть там. Он свернул в тот самый переулок между заброшенным жилым зданием и узким стеклянным магазинчиком, где пахло водорослями и металлом. Но там был не Амая. В углу стоял мужчина. Лет сорока. Сильный, но сгорбленный от тревоги. Его глаза встретились со взглядом Сюна, и между ними промелькнула искра понимания. Мужчина курил, и рука его дрожала. — Ты его тоже ищешь? – глухо спросил он. Сюн кивнул. Сердце билось в груди, словно сигнал бедствия. Мужчина подошел ближе. От него пахло кровью, дождем и чем-то невыразимым. — Здесь… здесь убили моего друга. Он был солдатом. Очень крепким. Но… — он закусил губу, сдерживая дрожь. — Осталась только кровь. А убийца… я видел, как он ушел, будто в театре поклонившись. Как в пьесе Кабуки. Без страха. Пауза. Затем – взгляд, долгий, внимательный. — Ты должен знать. Он ушел к Сакаки. Вот адрес, — мужчина написал что-то на клочке мокрой бумаги и протянул его. — Будь осторожен. Сюн взял листок. Ни слова, лишь кивок. Через десять минут он уже сидел в такси. Город просыпался – светофоры мигали, жизнь шла своим чередом, как всегда. Но внутри Сюна все клокотало. Он сжимал бумажку в ладони, словно она могла испепелить его. Такси остановилось у простого, но уютного кафе с деревянной вывеской. 「コーヒーと月」— Кофе и Луна. Когда Сюн вошел, в нос ударил странный запах. Не аромат кофе, не дымок от свежей выпечки. Что-то тяжелое, липкое… сладковатое. Он сделал шаг и замер. В помещении, оформленном в стиле старой Сибуя – деревянные балки, засохшие цветы в вазах, старинный проигрыватель – лежали мертвые тела. Мужчины. Иностранцы. Корейцы, судя по чертам лица. Их лица искажены гримасой боли, глаза остекленели, словно они все еще искали воздух. Кровь ползла по полу, как зловещая тень, пропитывая татами у дальней стены. — Сюн-кун! Его имя прозвучало тревожно, срываясь откуда-то сбоку. Маленькая девочка с распухшими от слез глазами, с растрепанной косичкой бросилась к нему и вцепилась в его одежду. Он машинально обнял ее, крепко. Даже сильнее, чем собирался. — Ты в порядке? – голос сорвался. Он сглотнул. — Где ты была? Кто… кто все это сделал? Из-за стойки показалась женщина в бежевом кимоно, испачканная в крови. За ее спиной – мужчина с порезанной щекой, бледный, как полотно. Женщина улыбалась. — Полиция уже едет… Простите… Мы не знали, что все зайдет так далеко. Она повернулась к мужчине. — Это мой сын. Сакаки. Сюн почувствовал, как холод сковал его позвоночник. Сакаки. Глаза сужаются, пульс в висках отбивает безумный ритм. Сакаки не ответил. Он лишь слегка склонил голову. На его лице не было никаких эмоций – только тень. И в этот момент открылась дверь. Медленно, бесшумно, словно тени сами расступились. Вошел Амая. Вся его одежда была залита кровью. Белая рубашка алела, как цветущая сакура в тумане. В руке – старый столярный топор с деревянной рукоятью. Казалось, он просто вышел на прогулку. Улыбка мягкая, как у старого друга. Сюн рефлекторно оттолкнул девочку за прилавок, туда, где было темнее. — Не бойся. Ни на секунду, — прошептал он. — Не выходи. Амая окинул взглядом помещение. — Ах, Такахата-кун… Рано пришел. Мы еще не закончили. Женщина в кимоно вышла вперед, встала на колени и поклонилась. — Прости, пожалуйста… Это наша вина. Не делай этого. Ты был нам как сын. Мы… мы не хотели, чтобы все так… Сакаки стоял, словно марионетка, лишь рот его слегка подрагивал. Амая подошел ближе. Его взгляд стал спокойным, бездонным. Он поднял топор. — Все это время вы смотрели на меня сверху вниз, — его голос звучал почти нежно. — Как на пса, которого приютили. А теперь даже позвали целую толпу иностранцев, чтобы убить меня прямо здесь. Как мило, мама. И в следующее мгновение раздался жуткий хруст, и топор обрушился вниз. Голова Сакаки с глухим стуком ударилась об пол. Кровь хлынула фонтаном, заливая доски. Женщина вскрикнула, но не успела договорить. Второй взмах был точен. И только тогда Амая повернулся к Сюну, словно весь этот спектакль был разыгран специально для него. — Ну что, Такахата-кун, ты все-таки пришел. Пол кафе алел, как бархат под вечерним небом. Капли крови, падая с лезвия, отсчитывали время – тик, тик, тик. В этом аду они только вдвоем, даже тишина казалась лишней. Сюн стоял, словно очнулся в самом жерле разверзшегося ада. Ладони покрылись испариной, горло сдавила сухая, обжигающая хватка. Не веря в происходящее, он сделал шаг вперёд. Амая, словно безумный художник, стоял в центре багрового круга, как будто приветствуя приход весны в ярких тонах. Рубашка, словно вторая кожа, прилипла к телу, волосы – воронье гнездо, глаза – два уголька, опасно поблескивали в полумраке. — Неужели ты всерьёз думал, что всё закончится овациями, Такахата-кун? — голос его, тихий и почти ласковый, диссонировал с кровавым хаосом вокруг. Сюн сжал кулаки до побелевших костяшек. — Ты… монстр. — Монстр? — Амая криво усмехнулся, обнажив ряд белых зубов. — Возможно. Но чем ты лучше, Сюн? Ты ведь с самого начала мечтал меня уничтожить. Разве не чувствуешь, как тебя тянет к разрушению? Это не ненависть. Это… болезненное влечение к гибели. Мы – отражения друг друга. Он сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию, но Сюн остался неподвижен, словно вкопанный. — Ты убил её… — прошептал Сюн, словно задыхаясь. — Превратил… в вазу. В фарфоровую вазу, будь ты проклят… Амая склонил голову в притворном раскаянии. — Она была воплощением красоты. И теперь она бессмертна. Разве ты не знаешь, что я умею сохранять прекрасное? А ты… ты лишь способен его уничтожать. И в следующее мгновение Сюн бросился на него с яростью, копившейся долгое время. Их тела столкнулись с оглушительным грохотом. Амая отшатнулся, но встретил его удар с безумным смехом, будто вся эта боль была всего лишь жестокой игрой. Они врезались в накрытый стол, и посуда взорвалась дождем осколков. Сюн обрушивал на него удары – кулаком, коленом, локтем – без всякой техники, лишь с отчаянием загнанного зверя. Амая закашлялся, алая кровь брызнула на его грудь. — Ты прекрасен в своей ярости… — прохрипел он сквозь пенящуюся кровь. Сюн прижал его к полу, вдавливая в липкие от крови татами, и обхватил горло трясущимися ладонями. Сжал. Всё внутри пылало – от невыносимой боли, от разъедающего чувства вины, от яростной злости к самому себе. — За Итику. За ту девочку. За каждого, кого ты сломал… — выдыхал он, словно исторгая из себя яд. Амая не сопротивлялся. Его руки беспомощно поднялись, коснулись запястий Сюна. Но не оттолкнули. — Ты… удивительный, Такахата-кун… — прохрипел он, и в хриплом дыхании слышалась слабость. — Я… я мечтал, чтобы именно ты остановил меня… Губы дрогнули в слабой, почти трогательной улыбке. — …если бы всё пошло иначе… я бы, наверное… влюбился. Он закрыл глаза. И затих. Сюн ещё долго держал ладони на его горле. Сердце бешено колотилось в ушах, заглушая все остальные звуки. А потом наступила тишина. Полная, всепоглощающая, как в древнем храме. И лишь вдали, словно эхо из другого мира, послышались тихие шаги. Сирены. Синие и красные отблески, как всполохи адского пламени, начали плясать по стенам окровавленного кафе. Сюн медленно отстранился от безжизненного тела. Кровь была повсюду – на нём, на полу, на потолке, казалось, сам воздух источал её. Он поднялся, шатаясь. И побрёл к девочке, забившейся за стойкой. В её глазах плескался ужас, смешанный с надеждой на спасение. И в этой тишине, разорванной воем приближающихся полицейских сирен, впервые за долгое время воцарился покой.