Union (единение)

В объятиях Хуа Чэна он чувствует тепло, безопасность, любовь. Они шепчут друг другу имена, и слова эхом отдаются между их приоткрытыми губами. Он приподнимается, обхватывая щеки Хуа Чэна и целует его со всей нежностью и радостью, которые испытывает. Хуа Чэн отвечает тем же, и солнце меркнет в тени позади, прежде, чем они останавливаются. Он смущен, а сердце его разрывается, когда Хуа Чэн шепчет ему в губы: — Я дома. Он не хотел плакать, но слезы все равно вырывались наружу. Хуа Чэн улыбается и сцеловывает их, прежде чем поднять его на руки и прижать к своей груди, подобно драгоценности. Он обнимает его за шею, и Хуа Чэн вновь целует его, нежно, благоговейно. — С возвращением... — наконец выдавливает он из себя, не отрываясь от губ мужчины. Ответа нет, только взгляд, полный огня и обожания.

***

Они медленно идут к дому, и Се Лянь не может отделаться от ощущения, что его словно невесту несут в дом мужа. Муж... Это слово вертится в голове у Се Ляня, и он не может от этого отмахнуться. — Ваше высочество, что заставляет вас так мило краснеть? Произнесенные нараспев слова пугают его, и он чуть не вырывается из нежных объятий в смущении. — Я... я просто... Хуа Чэн смотрит на него серьезно, терпеливо. — Я... просто... беспокоился, что не приготовил достаточно еды на двоих, и подумал, что ты, должно быть, устал и... и... ты, наверное, хочешь принять ванну и... — Я не голоден, — таков прямой ответ. — О... Се Лянь опускает взгляд. — Мне хорошо рядом с тобой, — тихо произносит другой мужчина, — Тебе не нужно беспокоиться. Ни о еде, ни о чем другом. Этого... — он сжимает Се Ляня чуть крепче, — ...этого достаточно. — Сань Лан... Мужчина улыбается. — Да, геге. Се Лянь краснеет вновь. Обычное прозвище почему-то кажется более интимным теперь, когда он так много узнал о человеке, который его держит. — Я... я рад, что ты вернулся. Я... скучал по тебе. Хуа Чэн улыбается так ярко, что Се Лянь на мгновение замирает. — Ты оказываешь мне великую честь, — голос мужчины тих, но в нем чувствуется легкая дрожь. Се Лянь сжимает его в ответ, затем откашливается. — Я подогрел воду, так что если ты хочешь принять ванну, то можешь сделать это, пока я готовлю. Хуа Чэн приподнимает бровь. — О-о... только если ты хочешь. — Я хочу поклоняться своему богу, — его голос звучит искренне, и Се Лянь не может унять дрожь, пробегающую по телу. — Я... я имел в виду... — Если ты хочешь, чтобы я принял ванну, то я так и сделаю. — Не обязательно. Все в порядке. Ты хорошо пахнешь. Ты всегда пахнешь..., — он затихает, подбирая подходящее слово, и не может, — ...приятно. — Тогда я рад. Они еще немного идут в молчании. Се Лянь благодарен, что его несут, потому что сомневается, что смог бы нормально идти с переполняющими его чувствами. Он уверен, что у него подкосились бы колени. — Сань Лан... вода... уже согрета, — он краснеет. — Жаль, если пропадет даром. — Веди, — с придыханием раздается в ответ.

***

Струйки пара поднимаются в их сторону из-за тяжелой на вид двери. Се Лянь шевелится, и Хуа Чэн осторожно опускает его на пол, кончиками пальцев еле касаясь его волос. Се Лянь смущенно кашляет и открывает дверь, жестом приглашая: — Вот, пожалуйста. Я... я пойду приготовлю еще ужин! — но едва он успевает закончить фразу, как дверь за ним закрывается, и Хуа Чэн прижимает его к ней. — Геге, не мог бы ты, пожалуйста, остаться? Его глаза расширяются. — Я... я... — Тебе не нужно ничего делать, просто... останься, — шепчет он, отступая назад, чтобы дать другому пространство. — Хорошо, — едва слышно произносит он. Как он может сказать Хуа Чэну, насколько он нервничает? Насколько он неосведомленный. Второй мужчина улыбается ему довольно и отступает, чтобы раздеться. Се Лянь сглатывает и тянется к своей заколке для волос, снимая ее. Чего бы Хуа Чэн ни ожидал, он может с этим справиться. Он может это сделать. Он хочет. Он заставляет свои руки потянуться к завязкам одеяния. — Сань Лан... Мужчина поворачивается, и на его лице отражается потрясение. Се Лянь густо краснеет, но наконец осмеливается встретиться с ним взглядом. — Ваше... высочество, — в этих словах такая глубина чувств, что Се Лянь вздрогнул. — Вам холодно, пожалуйста... позвольте мне омыть вас. Се Лянь кивает. Хуа Чэн льет на него теплую воду. Он вздрагивает. — Одну минуту, ваше высочество. Моющая ткань мягко проходит по его плечам, спине, бедрам, ногам. Он вздрагивает вновь.

***

— Почти готово, — ткань скользит по его ногам, голеням, коленям. Он сглатывает. Хуа Чэн просто проводит ей по нежной коже верхней части ног, затем переходит к животу, встает и проводит ею по груди, до самой шеи. Ему одновременно и жарко, и холодно. Что-то в нем дрожит и жаждет. — Сань Лан... Мужчина останавливается, ткань оказывается прямо под подбородком Се Ляня. Их взгляды встречаются. Между ними возникает какое-то тревожное чувство. Се Лянь на самом деле не знает, что это такое, хотя и подозревает. — ...Спасибо. У Се Ляня отвисает челюсть. — Ты... моешь меня, зачем же благодарить? Разве не должно быть наоборот? Хуа Чэн качает головой. — Я благодарен, что мне оказана такая честь. Се Лянь краснеет еще сильнее, и это странное чувство в нем усиливается. — Тебе холодно, пожалуйста, ложись в ванну. Я помою тебе голову, если позволишь. Се Лянь опирается на другого мужчину. Его руки такие нежные, такие сильные. Он может упасть в обморок. Его сердце трепещет внутри. Это... Хуа Чэн… Сань Лан... человек, которого он любит всем сердцем. Он заходит в теплую воду и оборачивается. — Сань Лан... — начинает он, но замолкает, не зная, что сказать. — Спасибо, что омыл меня. Тот лишь просто улыбается в ответ. Се Лянь недоволен. Се Лянь не любит быть недовольным. Он крепче сжимает руки мужчины. — Ваше высочество... — Се Лянь. — Се Лянь... — тихо произносит он, и эти слова согревают какую-то часть его души, о которой он и не подозревал, что та может быть согрета опосредованно. Внезапно, почувствовав себя храбрым, он наклоняется вперед, чтобы оставить легкий поцелуй на губах мужчины. — Спасибо, — пробормотал он, прежде чем реальность снова овладела им, и он сел в воду по самую шею. Сань Лан все еще ошеломленно смотрит на него, когда наконец набирается смелости вновь поднять глаза. Се Лянь одаривает его, как он надеется, ободряющей улыбкой. Мужчина, кажется, приходит в себя и резко отворачивается. Он омывает себя умелыми движениями, все время глядя в сторону.

***

Пользуясь случаем, Се Лянь любуется его стройной фигурой, мускулами спины и ног. Это странное тепло, столь незнакомое ему. Он тянется вниз, чтобы обхватить себя руками, прежде чем осознает, что собирается сделать: нарушить свой обет чистоты спустя восемь веков. Хуа Чэн выливает на себя еще одно ведро воды, а Се Ляню становится трудно отвести взгляд или подумать о целомудрии. Возможно, он правда торопится. Возможно, он действительно хочет быть просто рядом с ним. В конце концов, они никогда не говорили об этом. Возможно, он действительно слишком много думает. Когда Хуа Чэн поворачивается, Се Лянь не может не заметить определенную часть его анатомии и хочет вновь исчезнуть от смущения. Тот, похоже, ничего не замечает и просто тянется к его волосам, смачивая их и нанося жидкость для мытья волос. Его руки нежны, пальцы массируют кожу головы. Се Лянь откидывается назад, внезапно ему становится спокойнее, теплее и уютнее. Его волосы вымыты с заботой. Он чувствует себя драгоценным. Это... это чувство Сань Лана к нему. Оно отличается от того тепла, с которым тот восхищался им всего несколько мгновений назад. Это сильнее, глубже, больше. От нахлынувших эмоций Се Лянь мог бы расплакаться. — Сань Лан... Руки все еще в его волосах. — Я... слишком сильно потянул? — раздается в ответ. Се Лянь чувствует нервозность мужчины. Это шокирует его. Он вытягивает шею, чтобы посмотреть на него, — Мне очень приятно. Я хотел поблагодарить тебя. В глазах Хуа Чэна мелькает эмоция, которую он не совсем понимает, но вскоре она сменяется обычной уверенностью. — Тогда я счастлив, — он улыбается Се Ляню, и тот чувствует, как его сердце снова подпрыгивает к горлу. После нескольких минут молчания ему удается заговорить вновь. — Можно... можно я... помою волосы Сань Лану? Он слышит влажный шлепок: тряпка падает на плитку. — Вы замерзнете, ваше высочество. Ему все равно, он хочет... хочет... Молчание расстраивает его, и он все еще подыскивает слова, когда Хуа Чэн прислоняется к ванне. Он слегка отодвигается, как раз вовремя, чтобы заметить, как Хуа Чэн смотрит на него снизу вверх, прислонившись головой к краю ванны. Се Лянь улыбается. — Спасибо. — Я бы никогда не отказал тебе в удовольствии, — последовал очень серьезный ответ, и Се Ляню снова захотелось спрятаться. Тепло и возбуждение вернулись к нему в живот. Он сосредотачивается на маслах для волос и начинает мыть волосы мужчины с таким же вниманием, с каким раньше мыли его. Глаз Хуа Чэна закрыт, поэтому Се Лянь набирается смелости придвинуться немного ближе и массирует ему кожу головы. — Все... нормально? — спрашивает он, приподнимаясь. — Более чем нормально, — в голосе Хуа Чэна звучит мягкая мрачность. Се Лянь краснеет и возвращается к своему занятию. Темные волосы поистине прекрасны. Гладкие, черные, словно чернила. Его пальцы нащупывают красную бусинку, и он рефлекторно подносит прядь волос к губам. Как дорожит им его Хуа Чэн. Его… Хуа Чэн. Он чувствует себя глупо из-за того, что так нервничает, поэтому наклоняется ближе, проводя пальцами по затылку мужчины, нежно массируя его шею. Тихий стон эхом разносится по комнате. Он чувствует, что Хуа Чэн готов сорваться с места, и сжимает его крепче. — Все в порядке. Все хорошо, Сань Лан. Я рад, если тебе приятно. Мужчина, о котором идет речь, закрывает лицо рукой. — Мне тоже было приятно, когда ты мыл мне волосы, — честно признается он, и с губ Хуа Чэна срывается еще один тихий стон. Се Лянь никогда не видел его таким открытым, таким уязвимым. Это возбуждает его, и он находит в себе смелость наклониться и поцеловать волосы мужчины. — Так что откинься назад и позволь мне. Хуа Чэн молча кивает. Нежные пальцы распутывают его мокрые волосы. Теплое дыхание Се Ляня касается его уха: — Хорошо? Хуа Чэн — призрак, но почему-то у него перехватывает дыхание. — Ты... действительно станешь моей смертью... Се Лянь на мгновение замолкает. В следующий момент Хуа Чэн чувствует, что ему массируют затылок, а слова раздаются так близко: — Тебе больше не позволено покидать меня. Звучит как приказ, но при этом произносится как хрупкая мольба. Хуа Чэн сглатывает, внезапно осознав, что слишком хорошо чувствует собственное тело и связь с пальцами Се Ляня. Есть вещи, о которых он мечтал все эти годы. Он мечтал. Реальность превосходит все ожидания, и его тело откликается. Он прикрывается другой рукой, но не может перестать прятать лицо. — Твое желание для меня закон, — пробормотал он в ответ. Се Лянь наклоняется, обнимает его за шею и целует в щеку. — Мое желание - твое счастье, Сань Лан. Громкий стон эхом разносится по комнате, и Хуа Чэну требуется мгновение, чтобы понять, что это его собственный стон. Се Лянь сладко смеется возле его уха. — Хорошо. — Ваше... Высочество... — он отчаянно пытается объясниться, оправдаться, но не знает как. — Се Лянь... просто Се Лянь. — Се Лянь... я... — пытается он подобрать слова. Се Лянь уже заметил эту реакцию, и ему любопытно, сможет ли он заставить своего дорогого Сань Лана реагировать еще сильнее: — Позволь мне сделать тебя счастливым. Хуа Чэн снова сглатывает. Губы Се Ляня на его щеке, возле уха, острые зубы на плече, и он противится. — Нга-аах, геге... если ты... если ты не остановишься... я... не смогу... — Не сможешь? Ты хочешь, чтобы я остановился? Хуа Чэн застонал. — Пожалуйста, не останавливайся... Се Лянь снова целует его в шею, руки танцуют на его груди. Хуа Чэн везде и нигде, в каждую секунду своего существования, и жив только благодаря мановению руки своего бога. Его бог... его бог, который даже сейчас думает о нем. Эта мысль делает его слабым, заставляет тосковать. Хуа Чэн тянется вверх, чтобы переплести свои пальцы с рукой, лежащей у него на груди. Она успокаивающе сжимает в ответ. К его шее прижимаются новые поцелуи: мягкие, нежные, давление губ на точки пульса. Внезапно он ощущает легчайшее прикосновение к своей шее, груди, оно затрагивает определенную его часть, и он не может не отреагировать. Пальцы Се Лянь дразнят его, дразнят эту часть его тела, и он открывает рот, чтобы молить о пощаде, об освобождении, об избавлении, сам не зная о чем. — ...Пожалуйста... — Пожалуйста, что...? — раздается невинный ответ. Он отчаянно пытается собраться с мыслями, но некоторые его части кричат громче других, и он дергается, задаваясь вопросом, будет ли его душа проклята, возбужденная честным вопросом святого. Он не знает, что ответить. Пожалуйста, не останавливайся? Пожалуйста, никогда не отпускай? Пожалуйста, позволь мне вечно жить на кончиках твоих пальцев, согреваясь твоим телом? Пожалуйста, даруй мне милость своей любви? Пожалуйста, оставь меня навсегда в своей власти? Пожалуйста, прикасайся ко мне больше, сильнее? Пожалуйста, просто, пожалуйста, просто… — Пожалуйста... — нежная рука снова пробегает по его груди, вновь за что-то цепляясь. Губы Се Лянь прильнули к его уху: — Проси, чтобы я мог исполнить. Он дышит так тяжело, хоть и является призраком. Он даже не понял, когда начало биться его сердце. Он снова открывает рот. — Поцелуй меня... — наконец удается ему, и Се Лянь внезапно вдыхает в него, вместе с ним, через него, и вселенная взрывается потоком света и красок, пока он благословляет именем Се Ляня самого бога. Когда поцелуй, наконец, прекращается, он расслабляется, слишком довольный, чтобы ужасаться тому, что только что сделал. Се Лянь продолжает целовать его в своей сладкой манере, и он цепляется за нежное запястье, чтобы спастись. — Сань Лан... счастлив? — звучит нежный вопрос, и он не знает, как объяснить, что будет ждать еще восемьсот лет, что вся его жизнь и боль стоили этого. — Геге благословил этого человека. Улыбка Се Ляня была ангельской. — Тогда я рад, — он прижимает еще один поцелуй к щеке мужчины. Хуа Чэн все еще ошеломлен и едва не пропускает следующий вопрос: — Не хочешь присоединиться ко мне в ванне? Это сказано без малейшего соблазна. Простой, невинный, милый Се Лянь. Се Лянь, чьи руки только что получили его... Он вновь чувствует отклик и кивает. Се Лянь дарит ему еще одну ангельскую улыбку и раскрывает объятия в знак приглашения. Хуа Чэн осторожно приподнимается, затем заходит в ванну, осторожно ступая ногами. Се Лянь с любопытством наблюдает за ним, на его щеках играет нежный румянец, и и Хуа Чэн с трудом сдерживается, чтобы не наклониться и не украсть его губы. Вместо этого он опускается на колени, заботясь о ногах другого. Его руки аккуратно сложены, чтобы скрыть что-либо неподобающее, а взгляд устремлен прямо на плечо Се Ляня. — Я... хотел обнять тебя, — эхом разносится во влажном воздухе между ними, и Хуа Чэн задается вопросом, не начал ли он слышать галлюцинации. Взгляд Се Ляня устремлен вниз, в сторону, но румянец говорит сам за себя. Хуа Чэн осторожно подается вперед, стараясь ни за что не зацепиться, и опирается руками о край ванны. — Я весь твой, — он говорит буквально, но это звучит гораздо более двусмысленно, чем он хотел, и он внутренне вздрагивает. Однако Се Лянь, похоже, не возражает: одаривает его блаженной улыбкой и заключает в объятия, прислоняя головой к своему плечу. Он чувствует ровный стук под своей щекой, теплое дыхание Се Ляня на своем лице и время от времени прикосновение губ ко лбу. Воистину, его Се Лянь — бог, святой, как он мог осквернить такую чистоту? Его мысли сменяются отвращением к самому себе. Он держит руки как можно прямее, чтобы не причинять неудобств мужчине под ним. Се Лянь только счастливо вздыхает и прижимает к его лбу новые поцелуи. Хуа Чэн не знает, что делать со всем этим. Его тело кричит, жаждет более сильных, более пылких прикосновений. А Се Лянь, похоже, довольствуется тем, что просто обнимает его. Он не может просить большего. Он уже получил больше, чем когда-либо мог себе представить. Стук-стук-стук сердца его возлюбленного заставляет его желать, чтобы у него самого билось сердце, чтобы показать ему, насколько взаимно это чувство. Он может заставить свое сердце биться, что и делает, и наслаждается сладким испугом в глазах Се Лянь. — Твое сердце... Он выдерживает взгляд Се Ляня: — Все, что я есть — для тебя. Глаза Се Ляня наполняются слезами, и Хуа Чэн на долю секунды впадает в панику, прежде чем его полностью прижимают к груди, а поцелуями осыпают поверх волос. — Сань Лан... — в голосе Се Ляня слышится благоговение. — ...дорогой Сань Лан... как же я скучал по моему Сань Лану. На его лице слезы, возможно, из глаз Се Ляня, возможно, из его собственных, он не знает, но он парализован, заперт в этой клетке нежности, какой он никогда не знал. Се Лянь продолжает нежно шептать, благословляя его имя, касаясь его волос, одаривая его словами похвалы и любви, которые заставляют его волноваться, что он может разлететься бабочками и полностью исчезнуть еще на год. Се Лянь, его принц, его святой, его Бог. Человек, ради которого он родился, ради которого он жил и умирал с радостью, жизнь за жизнью. Он здесь, он реален, он обнимает его. Он обнимает его! Пальцы нежно играют с его локонами, время от времени прижимая его ближе. Он чувствует тепло так, как не чувствовал никогда прежде, даже когда был жив. Даже в ту ночь со сладкими узами. Даже в гробу с Се Лянем. Никогда прежде. Страх, что он все еще недостаточно хорош, почти полностью исчезает, когда его держат вот так: как будто он ценен, как будто его любят. Самонадеянно ли это? Тщеславно ли? Считать себя способным вызвать любовь бога? Он не знает, но прижимается губами к нежному плечу, как целуют драгоценный нефрит, принесенный в дар высшему из богов. Он благоговеен, благодарен, безмолвно клянется в верности и поклонении, снова и снова, поцелуй за поцелуем. Руки Се Ляня сжимаются вокруг него, и он слышит его счастливый вздох. Если его бог счастлив, значит, счастлив и он сам. Они лежат так до тех пор, пока от прохлады воды его возлюбленный не ежится, и тогда он молча встает, протягивая Се Ляню свой красный плащ. Юноша улыбается, осторожно выбирается из воды и тянет руку, чтобы принять предложенную помощь. Хуа Чэн не позволит ему снова испачкаться, поэтому он заворачивает его в свое одеяние, вновь поднимая, как невесту. — Я... могу ходить, — раздается робкий ответ. — То, что ты можешь, еще не значит, что ты должен, — беззаботно отвечает Хуа Чэн, направляясь к двери. Се Лянь обнимает его за шею и кладет голову ему на плечо. — Если ты не будешь осторожен, твой бог станет избалованным, и что тогда ты будешь делать? — спрашивает он полушутя. Хуа Чэн улыбается, приподнимая бровь. — Я с нетерпением жду возможности поклоняться моему богу так, как он сочтет нужным. Се Лянь почти уверен, что у него из ушей валит пар. Хуа Чэн смеется над такой невинной реакцией: — Успокойся, я не большой и злобный волк. Я всего лишь стремлюсь исполнить твои желания. Се Лянь так мило надувает губки, что Хуа Чэну хочется поцеловать его, но он воздерживается. Он будет уважать желания Се Ляня. — Значит, если я попрошу тебя отпустить меня, ты согласишься? — Ты просишь меня? Се Лянь отводит взгляд в сторону, — Я... думаю, в этом нет смысла, так как за этой дверью спальня. Хуа Чэн смеется. — Но... ты ведь можешь положить меня на кровать, верно? Хуа Чэн одаривает его еще одной игривой улыбкой: — Я рассматривал вариант с алтарем, но боюсь, что тебе будет холодно. Румянец Се Ляня достигает кончиков ушей и спускается по груди, где распахнуто одеяние, и он чувствует себя более обнаженным, чем когда был в воде. — О? Вы все-таки предпочли бы алтарь, ваше высочество? — Алтарь предназначен для письма, так что, если ты не планируешь заняться каллиграфией сегодня вечером, я бы хотел, чтобы ты положил меня на кровать. — Как прикажете, ваше высочество. Се Лянь на мгновение смутился, и Хуа Чэн отстранился. — Ты... ты хотел, чтобы я ушел? — Почему ты настаиваешь на том, чтобы называть меня по титулу? — внезапно спрашивает Се Лянь. Хуа Чэн опускается на колени у кровати, запахивая его одеяние, чтобы согреть. Он стягивает с плеч полотенце и начинает осторожно вытирать ноги Се Ляня. В комнате повисает липкая тишина, напряжение охватывает их обоих. — Ты для меня все. — Я... просто я... — неуверенно бормочет Се Лянь. — Ты — мой спаситель, моя храбрость, моя радость в жизни, воплощение моего самого заветного желания, — говорит он медленно, его тон серьезен. Он не может поднять глаз. Вместо этого он упорно продолжает вытирать ступни Се Ляня, массируя его икры, голени, останавливаясь только на подоле одеяния. — Хуа Чэн... Он все еще не может поднять глаз. — Сань Лан... Голос другого мужчины мягкий, любящий, и Хуа Чэн с трудом отвечает на него. Между ними все еще огромная пропасть. Столько неудач. Столько грубой человечности. Столько уродства. Теплые руки тянутся к его лицу, чтобы притянуть его к себе. Он следует за Се Лянем, он бы последовал за ним, куда бы тот ни повел. Он знает это. Он счастлив быть так близко. Счастлив, что ему позволено прикасаться к нему. Счастлив, что его обнимают. Воистину, он мало о чем может просить, но не о том, что ему дано. Хватка Се Ляня была настойчивой, и внезапно он обнаружил, что лежит параллельно кровати, а Се Лянь под ним краснеет, как пион. Такая красота. Такая святость. Такое обожание. Он изо всех сил старается сохранять нейтралитет. Он хочет целовать этого мужчину, вдыхать его аромат, слышать его голос в муках наслаждения, и так до бесконечности. Руки Се Лянь по-прежнему лежат на его щеках: — Сань Лан... не мог бы ты... Разум Хуа Чэна мгновенно отвечает: Да, все, что угодно, ради тебя, моя жизнь. Се Лянь на мгновение замирает, и его застенчивость так трогательна, что Хуа Чэн с трудом удерживает руки прямыми. — Я... хочу тебя увидеть. — Весь твой, — он отвечает дерзко, хотя внутри у него все дрожит. — Ты... уверен? — Как я и сказал: Я весь твой. Се Лянь кивает и смотрит ему прямо в глаза: — Ты не ляжешь на кровать? Хуа Чэн хихикает. — И это все? Штаны с него сбрасываются почти мгновенно, и он ложится на кровать, как кот перед камином. Се Лянь пищит. — Я... ты... Наклонившись, он запускает пальцы в концы влажных волос Се Ляня и прижимает локон к губам. — Ты уверен, что все в порядке? — вновь спрашивает Се Лянь, усаживаясь на него верхом. Хуа Чэн в этот момент благодарит звезды за то, что он уже мертв, потому что не уверен, что его человеческая сущность смогла бы пережить образ Се Ляня на нем. — Твое желание — мое желание, — он повторяет снова, настойчиво. Се Лянь наклоняется вперед, заключая его в объятия. Он слышит, как бьется сердце, так близко к его собственной груди. Он податливый и теплый, и Хуа Чэн запускает руки в простыни, чтобы не взять то, чего ему не предлагают. — Я хочу тебя видеть, — еще раз повторяет Се Лянь, его дыхание так близко, что кажется почти поцелуем. Нежные пальцы путаются в его волосах, большие пальцы ласково проводят по щекам. Он смотрит на него так, словно тот — единственное существо во всей известной вселенной, и Хуа Чэн вновь благодарит небеса. Губы Се Ляня невинно прижимаются к его лбу, щекам, носу, подбородку и, наконец, к губам. Медленно, обдуманно, словно пытаясь изучить черты его лица. Хуа Чэн закрывает глаз, совершенно не в силах выдержать пристального взгляда. — Сань Лан... — кончики пальцев теплые на его щеках, — Мой Сань Лан. Он чувствует, что реагирует на эту ласку, и крепче сжимает простыни. Голос Се Ляня сладок, мягок и так искренен, что он изнывает от тоски. — Все... хорошо? — робко прошептал он, и Хуа Чэн кивнул, снова предлагая себя. Пальцы Се Ляня скользят по его щеке, зарываются в волосы. Ему требуется мгновение, чтобы осознать, что происходит, но повязка на глазу начинает сдвигаться, и он впадает в панику: — Нет! Между ними воцаряется неловкая тишина. Се Лянь сползает с него, и он почти хнычет от потери тепла. Он не знает, что сказать. Он не знает, как объяснить. Он не может позволить... Он запаниковал… мысли его закручиваются в спираль, он чувствует, как леденеет изнутри. — Сань Лан... — раздается тихий зов. Он не знает, чего ему хочется: плакать, бежать, кричать или вскочить с кровати, позвать Эмин и жестоко расправиться с самим собой. Он открывает рот, чтобы молить о пощаде за свои прегрешения. Губы Се Ляня опережают его: — Прости... — шепчет он между невинными прикосновениями губ. — Я... хотел увидеть тебя... — Почему? — он даже не осознает, что произнес это вслух, пока Се Лянь не придвигается и сворачивается калачиком. — Что значит «почему»? Хуа Чэн видел мои лучшие и худшие стороны и любит меня. Я видел Сань Лана в его лучшие и худшие времена... и... мои чувства... совпадают, — закончил он, запинаясь. Хуа Чэн смотрит на него широко раскрытыми глазами. На щеках Се Ляня появляется румянец, так и подмывающий прикоснуться к ним. Се Лянь прижимается щекой к крепкой ладони и накрывает ее своей. — Ты уверен...? — слова звучат так тихо, что Се Лянь почти не слышит их. — А почему бы и нет? Разве ты не... мой муж? Вопрос дерзкий, и он снова поражает Хуа Чэна. Се Лянь отводит взгляд, не в силах говорить и смотреть на него одновременно. — Я хочу увидеть всего моего Сань Лана... всего моего мужа. Хуа Чэн сглатывает и коротко кивает. — Я... — слова почти застревают у него в горле, но он с трудом их выдавливает, — Я.. в твоем распоряжении. Се Лянь качает головой. — Я не хочу, чтобы ты заставлял себя. В Сань Лане нет ничего недостойного или непривлекательного. Мы с тобой — супружеская пара. Если ты любишь меня таким, какой я есть, тогда ты должен позволить мне тоже любить тебя... таким, какой ты есть. Хуа Чэн не может спорить с логикой. Нежный поцелуй под глазом. — О... Сань Лан... неужели я... ты плачешь... Мужчина лишь беззвучно кивает. — Это больно? Я сделал это неправильно? Я не смог сделать тебе приятно? — он спрашивает так неловко, так невинно и искренне, что Хуа Чэн разражается смехом. — Ты никогда не можешь не справиться, геге. — Я имею в виду... — он, конечно, может привести несколько примеров. Хуа Чэн переворачивает их и накрывает его своим телом. — Се Лянь совершенен. Он... чистый, храбрый, самый прекрасный цветок во всех королевствах. Он говорит искренне. — Се Лянь — это все для этого человека. Я с радостью сделаю все, о чем ты попросишь. Пожалуйста... дай мне время, чтобы... — вздыхает он. Се Лянь сочувственно улыбается. — Ты думаешь, что это тебя омрачает. Хуа Чэн не отвечает, но тишина так же ясна. Теплые ладони снова обхватывают его щеки: — Дорогой Сань Лан. Хуа Чэн обхватывает изящное запястье, чтобы запечатлеть на нем поцелуи, наслаждаясь мягким дыханием Се Ляня. — Я бы эгоистично попросил простить меня сегодня. Я хочу, чтобы твой первый раз был идеальным. Се Лянь борется с подступающим румянцем, поднимающимся вверх по груди и переходящим на щеки. С решимостью он вновь устремляет взгляд на Хуа Чэна. — Это и есть идеально, потому что это ты. Он не ожидал, что Хуа Чэн упадет на него сверху, отчаянно обхватит и спрячет лицо в его плече. Он, в свою очередь, обхватывает его руками, лениво проводя кончиками пальцев вверх-вниз по позвоночнику. По мере того как он воспринимает дополнительную информацию, обрывки воспоминаний проносятся в его голове, словно головокружительные мотыльки: бинты, насмешки, проклятия. — Знает ли Сань Лан, насколько он красив? Он чувствует, как у него перехватывает дыхание. Он действительно не знает. Крепче прижимая к себе другого мужчину, он решает признаться: — Сань Лан всегда был... привлекательным, — признание далось ему нелегко, но он твердо решил открыть правду. — Он знал о своей привлекательности и был выше всего этого, но именно его доброе сердце и чувство юмора заставили мое сердце замереть. Ему тяжело говорить об этом. — Я был счастлив увидеть твой истинный облик, когда мы встретились в Городе Призраков. Сань Лан больше походил на императора. Он не обращает внимания на тепло, разливающееся по его груди. — Сань Лан спросил меня, имеет ли значение, кто он такой, и я имел в виду то, что сказал тогда. Сань Лан — это Сань Лан, а.. для меня он — мой дорогой муж. Ему удается закончить предложение, но затем он вынужден сделать паузу, потому что его сердце колотится так сильно, что он чувствует, что может просто умереть и снова вознестись. — Геге... — это звучит как призыв, молитва. Се Лянь поднимает подбородок мужчины и нежно смахивает выступившие слезы. — Прекрасен... мой Сань Лан прекрасен. — Пожалуйста... скажи это еще раз... — Прекрасен. Мой Сань Лан прекрасен. Хуа Чэн смотрит на него со всем присущим ему в юности восхищением, чистым, неподдельным обожанием. — Еще раз. — умоляет он. — Мой Сань Лан прекрасен. — Еще раз! — слезы текут не переставая. Се Лянь удерживает его взгляд и повторяет это раз, другой, третий. Большая рука Хуа Чэна накрывает ладонь Се Ляня. — Еще раз... — молит он, как потерянный человек. — Прекрасен. Мой Сань Лан... — он чувствует, как его руку ведут вверх. Он чувствует напряжение в чертах лица собеседника, как напрягаются его мышцы, как сжимается челюсть. Хуа Чэн смотрит на него, и он никогда не видел, чтобы тот выглядел таким неуверенным. Он повторяет вновь и вновь, как молитву: “Мой Сань Лан прекрасен. Мой Сань Лан прекрасен”. Повязка с глаза соскальзывает, и Хуа Чэн чувствует себя более открытым, чем даже в пещере Десяти Тысяч Богов. Се Лянь только улыбается, осторожно проводя пальцами по старым шрамам, по пустой глазнице. Он не осознает, что закрыл глаз, пока Се Лянь не запечатлевает поцелуй на нем, а затем и на другом глазу. — Мой Сань Лан. Такой красивый. Глаз открывается, и из него вытекает еще больше слез. Се Лянь вытирает их большим пальцем. — Мой муж так красив. Как повезло этому Бессмертному! — любовь, исходящая от Се Ляня, неоспорима. — Скажи это еще раз... пожалуйста. Се Лянь улыбается, забавляясь: — Какую часть мой муж хочет услышать вновь? — Твой... — Мой. — Твой... — Мой. Мой храбрый, терпеливый, нежный и красивый муж. — Твой... — звучит как вопрос. — Мой. Весь мой, — нежные кончики пальцев лениво проводят по его шрамам,— Мой муж. Хуа Чэн поворачивает голову, чтобы впиться поцелуем в раскрытую ладонь. — Еще раз. — Мой муж! — Еще. Веселье Се Ляня делает его озорным, и он отталкивает Хуа Чэна, чтобы снова забраться сверху. — Мой муж. — Твой. — Мой, — соглашается он, нежно целуя. — Твой. Он замечает, что руки Хуа Чэна сжимают простыню, и тянется к ним, кладя их себе на бедра. — Мой. Он наблюдает, как Хуа Чэн судорожно сглатывает, и накрывает его ладони своими, чтобы подбодрить. — Мой муж. Мой любимый. Мягкое выражение лица Хуа Чэна пробуждает в нем желания, о которых он и не подозревал до пещеры Десяти Тысяч Богов. Он хочет большего. — Мой муж. — Да. Его пальцы обхватывают округлые плечи, и он наклоняется. — Мой, — он оставляет поцелуй под подбородком, за ухом, вниз по шее. — Еще... — выдыхает он. Се Лянь дарит ему еще больше поцелуев, время от времени прижимаясь зубами к нежной коже и наслаждаясь реакцией. — Весь мой. Мой дорогой Сань Лан, — в танце рук он заводит их за спину и случайно касается определенной части тела мужа. — Еще... пожалуйста. — Мой муж. Мой любимый Сань Лан. Мой прекрасный, удивительный, дражайший Сань Лан, — он покрывает поцелуями все лицо мужчины. Он чувствует, как реагирует его собственное тело, но любовь, льющаяся изнутри, кажется благословением. — Еще... Се Лянь внимательно смотрит на него. По его мнению, есть только один способ сделать свое требование более понятным. — Ты бы... — он давит на нервы и снова обхватывает лицо Хуа Чэна, — Ты бы хотел, чтобы я сделал тебя своим мужем? Хуа Чэн целует его, и энтузиазм его тела не остается незамеченным. — Пожалуйста... — шепчет он, и Се Лянь не думает, что когда-либо он был таким правдивым. От этого ему еще больше хочется защитить его. — Мне нужно немного... Рядом с плечом Хуа Чэна материализуется бутылочка с маслом. Се Лянь улыбается. — Какая покорность. Мой муж такой внимательный. Хуа Чэн наблюдает за ним с обожанием и, кажется, не в состоянии вымолвить ни слова. Он опускается ниже, знакомясь с телом мужчины. Это первый раз, когда он видит... видит... так близко, и не может удержаться от поцелуя, между шепотом «прекрасный» и «любимый». Хотя он уверен, что Хуа Чэн на самом деле не может пострадать от его рук, тем не менее, он особенно нежен, когда раздвигает его ноги. Пальцы Хуа Чэна путаются в кончиках его волос, и он никогда еще не выглядел таким робким. Се Лянь целует его бедра и произносит еще несколько комплиментов. Хуа Чэн чуть не подпрыгивает на кровати, когда слова «мой муж» совпадают с движениями его пальцев. — Пожалуйста... — срывается с пересохших губ. Он молит о пощаде, и Се Лянь хочет даровать ему все. — Пожалуйста... — раздается снова, и Се Лянь осыпает его поцелуями, тесно прижимаясь к нему. — Мой драгоценный муж. Какое подношение! Какая удача — иметь дело с таким красивым, преданным мужчиной. Хуа Чэн выгибается, открывает рот, но из него не вырывается ни звука. — Сань Лан... я причинил тебе боль? Пальцы в отчаянии цепляются за его бедра, как будто он — доска посреди океанского шторма. Се Лянь наклоняется, чтобы снова поцеловать его. Он проводит руками по гладкой груди. Он играет с определенной частью его тела, в то время как ноги сами несут его вперед. Гулкий стон проникает в его собственное тело, наполняя его жаром. — Ах... ваше... высочество. — Я здесь, — он снова движется в нем, руки сцеплены, губы впиваются поцелуями в грудь, подбородок, шею, щеки. Хуа Чэн крепко сжимает руку на бедре Се Ляня, — Пожалуйста... — Да, мой дорогой Сань Лан, — он видит, как по телу мужчины пробегает волна удовольствия. — Пожалуйста... — вновь раздается эхом, и он предлагает Сань Лану всего себя: нежные поцелуи, мягкие поглаживания, давление, движения. — Твой... — Мой Сань Лан. — Твой. — Мой. Мой муж. Весь мой. Еще один вздох вырывается из уст Хуа Чэна. Он чувствует, как приближается к пропасти. Он мало что знает о своих собственных потребностях, но Хуа Чэн уже близко, поэтому он применяет более жесткую тактику. Его движения становятся более прямыми, поцелуи — более страстными, а когда Хуа Чэн в очередной раз умоляет его, он прикусывает губу и удерживает его за плечи. Это все, что было нужно, потому что внезапно все тело Хуа Чэна забилось в конвульсиях вокруг него, прямо перед ним, выражение лица и голос стали прерывистыми. — Твой... — повторяет он потерянно, ошеломленно, неуверенно. Се Лянь лишь осыпал его новыми поцелуями. — Мой единственный и неповторимый, любимый муж. Руки Хуа Чэна обхватывают его и притягивают к себе. Он осторожно отодвигается и накрывает их одеялом. — Мой, —бормочет он, заключенный в надежные объятия своего любимого мужа. — Твой, — подтверждает он. — Так же, как этот Се Лянь — твой, — он с обожанием гладит Хуа Чэна по щеке. — Мой, весь мой, — вторит ему другой мужчина, и в его глазах снова вспыхивает искра прежнего характера.