Он понимает, что все чувствуют себя точно так же, как и он, — грязно, гулко, понятно и злобно. Его глаза снова находят Эндрю, трезвого, но оживленного, словно барабаны — это провод под напряжением, а он — электричество. Он думает, что если бы он мог быть частью этого, если бы он мог стоять посреди сцены в саду, полном монстров, и петь так, что у зрителей вскрывались бы вены, ему бы никогда больше не понадобилась выпивка или еще один момент на корте.

«Это похоже на то, как если бы кто-то проводил эксперименты, используя весь мир в качестве своей лаборатори»

пасха в школе-интернате, таинственные яйца, романтичные эндрилы, ваймак директор-батька — слащавый детективчик

Мы все разбиты, — как-то раз прочитала Рене. — И именно сквозь эти трещины проникает свет. И, о-о, свет проникал.

Я говорила себе, что её имя — богохульство, но когда оно слетело с губ, я поняла, что это священное писание. Ни одна священная книга не может содержать путь к праведности, если три слога уже сделали свое дело. Оно сорвалось с её прелестных розовых губ, когда мы впервые встретились, и с тех пор не выходило у меня из головы. Элисон. Рене любит Элисон.