«я влюбился в наркоту...»

ноги не удерживают тело, которое и так еле держалось на плаву. никто не будет смотреть на погибающего на глазах, если в итоге все пришли на концерт. где-то там — голос робин. такой же, как и всегда положено публике — струящийся лишь весельем и озорством — его прекрасная птичка, которую он должен защищать, сейчас больше всего не нуждалась в его защите. — робин... — губы размыкаются, чтобы шептать её имя снова и снова. все расходятся, шаги, толкучка и несколько людей точно спотыкаются на осевшего уже почти что на пол сандея. горло болит то ли от холода, то ли от сорванного голоса. он уже не знает. сознание должно было его покинуть, но всё, что тут есть — это её голос. такой чуждый на сцене и одновременно такой родной... тишина, но в ушах всё звенит, настолько, что к нему будто поднесли будильник, который так и звенит уже как полчаса. рука на плече ощущается как якорь, который выдёргивает и отрезвляет. перед ним уже не бред или галлюцинация. перед ним её лицо. он не знает, как она нашла его здесь, хотя отсутствие людей, наверное, сразу обращало внимание на его тощий и слабый силуэт. — сандей... — её голос звучит необычнайно нежно для ушей того, кто только и слышал, что упрёки и грубость в последнее время. его взгляд старается сфокусироваться, зацепиться за черты её лица, но он почти что на грани отключки и сознания. и тем не менее лицо его сестры окрашено в склизкий серо-синий оттенок ужаса, когда она видит его впервые в жизни такого слабого и совершенно безвольного. из последних сил, но она его последняя тростинка. он тонул, но она здесь. его свет... его спасение и святыня... его робин. сестричка. голова ещё кружится, но он держит её, как не держал никогда: стоя в пустом концертном зале, обнимая за талию руками и утыкаясь в плечо. её пальцы слишком нежные, когда касаются его. как будто бы возлюбленного, если бы у неё он вообще появился. и это пьянит разум. это разрушает ещё больше и одновременно вытаскивает из самого болотного, до блевоты тянущего вниз дна. он хочет, чтобы это остановилось. и одновременно чтобы именно этот момент навсегда был в памяти. в памяти их обоих. он хрипит извинения, плачется о чём-то несуразном, что вовсе уже никогда не станет важным. и это кажется самым лучшим исходом для такого как он. он не помнит момента, когда сознание покидает голову вовсе. когда всё, что остаётся — это только тишина и пустота. где-то гул ламп. он открывает глаза и они неимоверно болят из-за того, насколько белым кажется потолок и лампа прямо над его лицом. где-то звучит тихий голос сестры, когда она разговаривает с врачами. рука распорота иглой-катетером: она вживлена куда-то в вену на сгибе локтя. где-то далеко слышен гром, возможно, металлических каталок или удары инструментов об стеллажи с металлическими полками. кажется, вот он. конец. не настолько уж и плохо, кажется, теперь... и кажется, что ещё немного, и всё будет хорошо. кажется. день. серость. точнее, скорее, "белость". сандей смотрит в окно и видит улицу, деревья. завтрак. пресная на вкус каша с неразварившимися комками, которая даже не хотела отделяться от ложки, она падала с неё густой жижей, еле-еле. кап. кап. компот. опять одно и то же. капельница. обед. уколы. тихий час. ужин. капельница. сон. утро. процедуры, скрининги. завтрак. что-то вроде геркулеса на воде. он ест. или не ест. по желанию. точнее, если заставляют. желание не появляется. взгляд в окно. капельница. обед. уколы. тихий час. уколы. уколы. завтраки, обеды. процедуры. зарянка приходит во вторник и в пятницу. без умолку болтает о новостях, и сандей не вникает, позволяет говорить ей, позволяет себе слушать её голос. держит её нежную руку. она вся такая нежная. в больной голове на время возникает момент, как он перебирает её мягкие пёрышки. кажется, с того момента они стали менее яркими и аккуратными. и он тянет руку, чтобы снова начать это делать. и она позволяет. потихоньку он начинает функционировать. расписание "лечит" в нём что-то, вытягивает наружу то, что отдалённо напоминает человека. иногда отвечает. иногда тоже говорит, но рассказывать ему почти что нечего. он хочет остаться рядом с ней. закрыть глаза. прижаться к груди или плечам, целовать ей руки, как будто бы вот она, его богиня. месяц прошёл незаметно. будто бы ничего этого не было, осталось только смятение. он вылечился. вернулся на экспресс, но, конечно, на него теперь не смотрели так, как раньше? наверное, больше с жалостью. или с чем-то ещё. отвращением? он не заморачивался с размышлениями на этот счёт. больше нет. работа. экспресс. поручения. монотон. снова. серость постепенно вернулась, как только робин стала чуть более занятой, чем ранее. конечно... не нужно тратить время на безнадёжного брата. даже если она так не думала, то так думал сандей. слишком тяжело было. снова. невольно он поглядывал на телефон. ждал чего-то, но была тишина. каждый раз, когда его рука тянулась к воспоминаниям о наркотиках он старался выкинуть. очередное поручение, которое так надоело. день за днём. он приходит на концерт зарянки и ждёт пока она закончит концерт. пока она раздаёт автографы он стоит рядом, сжимая её руку. оставаясь одни, они обнимаются. он сжимает её слишком сильно руками, обвивает ими за талию так ласково и одновременно крепко. дышит в мягкие пёрышки горячо, но это уже не как в тот отчаянный день, когда он пытался удержать её. когда держался как за спасение. ему казалось, что всё наладилось. теперь она рядом. теперь ему хорошо.... бутхилл иногда писал, но сандей отмазывался от встречи. сегодня занят, завтра концерт сестры... это было осознанное избегание. потому что он предпочитал бутхиллу свою сестру. потому что они были почти не знакомы, просто... просто деловые отношения, которые зашли куда-то не туда. он не возвращался к тому моменту. никогда больше. он возвращал его обратно на дно. да... наверное. в какой-то момент им удалось встретиться, и это снова происходило на крыше дома. высоко, но не слишком высоко, чтобы... кажется, теперь он об этом не думает. — долго тебя не было, птичка. что-то внутри, в голове, от таких слов закручивается как в старые добрые времена. бутхилл закуривает толстую сигару и кажется, он уже всё понял. они давно всё оба поняли . и сандей. . .он тоже понял. — лечился... — помогло? — безразлично, но сандей после этого почувствовал на себе взгляд. — нет... — пташка, давай по чесноку. ты меня избегаешь и приходишь за тем, чтобы снова прибегнуть к тому же. это неблагодарно. ни по отношению ко мне, ни по отношению к сестре. сандей смотрит в пустоту. его плечи заметно дрожат, а крылья вжаты в шею оборонительно. — сначала разберись с собой. он один. он остался один. это ужасно. это то, что он заслужил. ложные надежды. он просто был под кайфом, а это, казалось, что-то значило? он омерзителен. даже выздоровевший он омерзительный. всё следующее время он искал. и теперь один. тишина и полумрак, он тянется и под углом игла входит куда-то ы кожу. поступает в организм и каша из самозамешанного ядерного топлива — и это идёт по кругу.. Когда крылья дрожат не оборонительно, а в судорогах, и когда он сам перед глазами видит кучу мельткшащмх образов. помогите мне. прлшу. нго тело трясёт. он уже не понимает, где он будет. что будет потом. всё равно. он давится своей же слюной, которая стала слишком густой. осознание. зарянка ушла, когда сандей пришёл в себя в постели. она не ругалась. не может. даже не разочарование... просто грусть. она всё так же нежно держала его руку, когда он цеплялся за неё. и только оставшись с собой, уже отошедши от всего, приходит какое-то осознание. нечто страшное: он подвёл всех. себя. сестру. того, кто был рядом. пустота и боль одновременно. он — чудовище. он — ужасный человек. ужасный брат. ужасный напарник. как только он смог встать, он никого больше не видел. ноги сами понесли. верёвка. стул. комната. петля затягивает шею. он не должен жить. он — это ничтожество. впервые за всё время он чувствует: он плачет. сопли мешаются с ленивой кровью с носа. со слезами. со слюной. он задыхался, когда плакал. и когда окончил с этим. это — единственный выход. больше сестре не нужно будет переживать за то, что снова найдет его в приходе. не нужно будет думать, как его спасти. он сам себя спас. простите. о, эоны... простите меня все.