«я влюбился в наркоту...»

красные глаза с лопнутыми капиллярами слепит тёплого света лампа в комнате. голограмма зарянки транслирует запись очередного концерта, эдакая хатсуне мику, да только в пенаконии. ощущение, будто где-то на лбу открылся третий глаз, которым он пытался проникнуть куда-то вглубь космоса, вселенной или собственного подсознания. телефон светил одним лишь сообщением — бутхилл узнал его номер телефона, пока тот был в состоянии, сравнимом с отсутствием либо ума, либо мозгов в принципе, либо всего и сразу. предложение встречи неофициально звучало слишком нагло, но как будто бы сандей привык к тому, как с ним обращается киборг, и вся фамильярность снова и снова пропущена мимо ушей — или глаз? — в комнате слышен гул, источник принадлежности которого он решил не выяснять. что это, чёрт возьми, вообще было? он пытается вспомнить, что происходило недавно, но в голове всё смешано в кашу, которая уже распарилась в кипятке и это та ситуация, когда вроде бы разделяешь перец от соли, но в тарелке вместо упомянутого лежит жидкая манка, где почти не разобрать крупинок. манка — это мука крупного помола?... мысли не соединены даже в конкретную цепочку. одно цепляется за другое и то, что казалось важным секунду назад становится совершенно никаким. наевшись до отвала пирожных и наспавшись, только и остаётся выходом смотреть в потолок и осознавать беспомощность состояния. это не тоска и не разочарование. это "ничего". живот болит от съеденного и в принципе, ещё немного, и он бы встал, чтобы полить растение в горшке, если бы не вспомнил о том, что сам уже давно походит на дохлый нефролепис. если бы споровые распространяли амфетамин вместо спор было бы жить куда интереснее. на запястье виднеются выступающие голубые вены и теория квантового бессмертия уже не кажется просто теорией, если бы он решился сыграть на них, как на скрипке, то всё равно бы не умер? но бардак убирать не хотелось бы... возможно было бы куда интереснее жить за горизонтом чёрной дыры, если бы найти её было так просто. ведь все краски, кажется, в миг померкли. что угодно, лишь бы это состояние ушло. пакетик стаффа не кажется очевидной находкой, особенно когда дозу забрала март 7, не желая верить в то, что это прописанное психиатром лекарство. где-то на кромке подсознания через уши в мозги вбиваются глухие шаги, которые звучат для него слишком оглушительно, чем то было на самом деле — почему его просто не оставят в покое? неужели так сложно? все слова первопроходца летят мимо ушей и только настойчивый голос, который внушает сандею, что он совсем не в себе, выводит его на повышение хриплого голоса. он обвиняет. обвиняет всё и вся, проклинает, а весь поток фраз, которые даже не фильтруются, нет смысла перечислять. что-то в груди дрожит от резко накатившей злобы, после чего его действительно оставляют в покое. да, вероятно, он не в себе. только жизнь теперь стала ещё больше серой, чем это было до того, как он решился употреблять. не просто серое, а чёрное. чернее нет ничего в жизни, чем была бы его голова, просиди он ещё так на экспрессе. ногти уже давно сгрызаны с пальцев, даже перчатки не помогли и были куда-то откинуты то ли от злости, то ли от безвольного порыва. стена выглядела настолько привлекательной, чтобы разбить об неё лоб и закончить всё это. ещё немного и он подумает над тем, чтобы... свет померк. кажется, часы отдыха наступили слишком быстро. всё тело чешется в желании ПРОСТО. ЧЕГО-ЛИБО. либо закончить эти мучения и повиснуть в петле, как он когда-то вис на шее у сестры, когда они были хоть чуточку близки... сестра... зарянка кажется в этот момент единственным человеком, который может вытащить сандея со дна. она поймёт его. она ему не запретит. и вот сандею является в бредовом видении её лицо: нежное и куда более влюблённо смотрящее, чем обычно. что-то внутри замирает при взгляде на то, чего даже нет, а взор расплывается и он зарывается в подушку и его голос ненадолго срывается на хрипы, если не плачь. он выберется отсюда... тёмный переулок даёт отдыха и так переспавшим глазам. теперь музыка долбит в уши какафонией из весёлых звуков, и он идёт за руку с мужчиной киборгом куда-то к крыше. — всё в этом мире уже давно бессмысленно... — он заикается, только вспоминая, что именно из-за этого он пришёл к всему этому. почему-то не смотря на глубинное отвращение где-то внутри к произошедшему, кажется, то, как сильно металичесские пальцы сжимают его руку... воодушевляет. предположительно. и уже не будет так виновато, когда он вернётся после очередного прихода? но бутхилл отказывается от того, чтобы продолжать общаться с ним тет-а-тет как дилер с клиентом. возможно, после их интимной близости он запитал к воскресенью глубинный интерес? или почему железный фрик всё ещё слушает его? — ты знаешь, пташка, — начинает бутхилл, затягивая дым куда-то внутрь рта, с толстой набитой подручной травой разносортного кала наркотической индустрии, — раньше я тоже думал как-то так. когда-то лишился всего... но это же не повод? сандей невольно вернулся мыслями к истерзанным лезвием от подручной канцелярии или бритвенных станков ногам. может быть, всё было бы лучше, не покатившись он туда? это он мечтал спасти и подарить счастье другим. кто-нибудь дарил счастье ему? есть ли у него право быть счастливым? почему-то на уровне процесса гниения его мозга эти вопросы кажутся удивительно осознанными и разумными. почему-то. только кажутся. возможно, это было лишь метафорически, если бы не то, с каким интересом он смотрел вниз, мимо мыса туфель, на асфальт. высоко, но не смертельно. к сожалению. если бы он сказал, что он не знает, как быть, это было бы правдой. горло осипло и болит, невероятно холодно. аппетит исчез и спустя шесть часов, положив голову на устойчивое (только за счёт металлической сборки) плечо, задумывается над тем, насколько внутри есть у бутхилла что-то более мягкое и живое, чем он демонстрирует. но если он позволит понять, что он знает... вряд-ли это обернётся хорошо. у него всё равно больше нет денег, даже если бы он нашёл другого поставщика веществ. он так далеко и так близко, потому что внутри пустота. кажется, кто-то питает надежды просто на то, чтобы быть вдвоём, однако всё, чего хочется на самом деле — это конца. конец. почему именно конец? возможно это будет новым началом? начинать сначала никогда невозможно, особенно после самоубийства. глаза болят от света заката и он закрывает их, ощущая, как в груди холод пробирает уже и тело. холод сидит и где-то внутри него в голове. никуда не дется от этого. невозможно. почему-то сандей не ощущает ничего, когда его крепко сжимают в объятиях. он даже не отвечает, глубоко в душе, если бы он спросил себя, он бы даже ответил, что ему очень неприятно. но он не спрашивал. после повышенного либидо и интимной близости, пусть и до абсурда неблизкой, его лелеют больше, чем просто клиента незнакомца. заслуга внешности? но воскресенье выглядит как восставший из мёртвых. где-то там проходит концерт его сестры и он из последних сил добирается до места, чтобы взглянуть на неё хоть одним глазком. она так и полна сил... у неё ещё есть стремление и мотивация к тому, чтобы двигаться дальше и она больше не нуждается в той защите, которую он мог бы ей предложить. это страшно. даже сестра не тот близкий человек, который мог бы быть рядом. даже если бы он попросил: она бы ужаснулась его состоянию, хотя ещё на кровати он думал, что она не бросила бы его; он противный. отвратительный. невозможный. но так он хочет хоть ещё разок прижаться к её груди и заплакать. тем, что осталось. без слёз. даже если это будет кровь из носа, если испачкает её красивое платье, лишь бы её пёрышки оставались такими же... бессвязный бред. огни слишком яркие и голова кружится, заставляя его, облокотившись на какой-то стенд, медленно уходить из сознания куда-то в визуальный блэкаут, и только слышать её голос где-то очень приглушённо. о, эоны... я не знаю, как быть.