One more time

Запах паленой резины въедался в одежду, волосы, оставался осадком из дыма на лице, щипал глаза, но не имел себе аналогов, его нельзя было ничем заменить. Этот запах с каждым годом становился сродни кислороду, чем-то настолько необходимым, нужным, важным, жизнеобразуещем, что без него погибнешь, не успев переключить передачу. И сначала ты приклоняешься перед этой белой пеленой, боишься попасться в ловушку из нее на треке, во время парных заездов, но с первого дня ты честен с собой - эти облака ценнейшее что может быть во вселенной. Да и ты, твоя команда механиков, инженеров, менеджеров и иже с ними, всегда знает, что асфальт не только покрышки сжигает, но и деньги, которые зачастую достать было ох как не легко. Дрифт в глазах общественности в принципе был чем-то вроде хулиганства, или идиотизма на крайний случай. Нет, ну правда! Стоит признаться, только отбитые будут днями убиваться на работах, обычно во всяких автомастерских, автодромах, а вечером садиться в раздолбанную, низкую машину, где вместо багажника и заднего сидения груда металла и жечь шины, которые купил буквально утром позавчера. Хуже становится, когда узнается насколько же затратное это удовольствие. Одна четверка боевой выходила к десяти-тридцати тысячам в среднем, не говоря уже про машины, постоянные запчасти, масло, бензин, перечислять можно до бесконечности, все равно что-то упустится. Отцами (честными мужьями) дрифта изначально были люди, не имеющие средств на этот самый дрифт. И сам спорт то не был таких масштабов, по крайней мере поначалу в великой-могучей, но Сибирь, видимо, неожиданно заключала сделку с японским дьяволом, открыв невиданную звезду, под которой на свет появлялись бесстрашные, немного смешные, не боящиеся холода и голода гонщики. Постепенно на пустыре окраины Красноярска появилось покрытие, рядом домик, затем возникли точки, а потом и трибуны. Мало-помалу и рев двигателей стал привычным всем полевкам ближайших территорий. Рост, развитие, новые руки, новые лица, машины дороже, аварии страшнее, соревнования значимее, смех громче, мат звонче, постановки, проебанный клипэндгоу, красный флаг, финиш-финиш-финиш. Редринг зацвел. Да никому не секрет чьими стараниями, но зацвел, став восьмым чудом света. Леня лежал в прохладном гараже, на собственной куртке, рассматривая новенькую зеленую одноразку, затягивался, пускал колечки, лихорадочно пытаясь сообразить, что говорили судьи на брифинге. В гараже пахло бензином, маслом, чем-то механическим, что резало слизистую. Мозги были кашей, кучей, куда хуже, чем в том году. Тогда его тревожность и излишнюю нервозность оправдывала сессия, а выигранные по итогу подиумы поддержка от Гочи, от инженеров, от родителей и от того, с кем они были близки не только в позициях лидер-догоняющий, и с кем сражаются в итоге. Бред, хорошо хоть в этот раз они по разным сторонам таблицы. Нет, нет, нельзя понять неправильно, Шнайдер обожал гоняться с Ромой, особенно за подиум, потому что это всегда красиво. Рома на физическом уровне, кажется, не переносит плохих заездов, кривых каких-нибудь или чересчур контактных. Губы трогает улыбка, когда красноярец вспоминает наставления Чивчяна Ромке, что необязательно прям двери чужие трогать, можно и чуть подальше, все равно выглядеть будет хорошо. Вспоминает и царапины на пластике каждого, кого Тиводар обыгрывает со скромной и печальной улыбкой. В этом году все иначе, Леня больше не имеет права сильно соваться к Гоче, как например Даня, который спокойно ошивается около Цареградцева, зная о том, что любимого споттера никто в шею не прогонит. Обидно, даже немного завистливо, Леонид то не может найти успокоение в палатке форвард авто, не может зарыться носом в темные волосы, не может услышать "Все получится, мы их сделаем". Потому что собственная команда накладывает некоторые ограничения на свободу передвижений и теперь их мелкие переглядки нельзя назвать встречей, но можно назвать диалогом. Они ни разу не встречались за сезон, на треке совсем, а вне так пару-тройку раз болтали. Это путало еще сильнее, это раздражало и бесило, а от того гоняться с сочинцем не было никакого желания, он ведь сам не знал как это повлияет и подействует на него. Чего ждать от этого заезда? Явно ведь не концентрации, и явно не хорошего заезда. Ниссан сильвия с15 блеснет впереди и заставит отстать настолько, чтобы проигрыш ощущался приторно-позорным. Как воздух с привкусом лайма. Леня думает еще несколько минут, прежде чем подняться, чуть неуклюже, шикая на ногу, тронутую судорогой и выскользнуть из боксов, уходя на крышу штаба красного кольца. Темно. Холода как-такового нет, но в шею все-таки дует. Делать то что? Сто миллионов вложено, машины в порядке, но тайм-ап буквально оправдывают свое название. Время истекло, пора признаться, что это была плохая затея. Он сутулиться, разглядывая свою домашнюю трассу и зачем-то проговаривая судейское задание, которое нельзя завтра исполнить как-то криво, хотя бы чтоб Тиводар, абсолютно точно смотрящий каждый заезд бывшего напарника, бывшего партнера, хоть капельку, хоть на секунду, в глубине души все-таки восхитился им, признавая, что Шнайдер молодец. Черт, да это дороже любой медали, любого кубка, это ценнее чем победа. - так и знал, что ты тут. – Леня аж подскакивает, хватаясь за левую часть груди, спина тут же покрывается мурашками, а южанин только тихонько смеется, вставая рядом и облокачиваясь на перила. – Ты ж не самоубийство тут планируешь? Рома спрашивает, естественно, в шутку, но выдыхает облегченно, когда все еще шокированный Шнайдер мотает головой. — Это тактика? – Он убирает руку от сердца и кивает на чужой взгляд, будто разгадав загадку. – Доводите до инфаркта капитана конкурентов и выигрываете? - Ну разумеется. Темноглазый улыбается. Снова улыбается, как улыбался всегда, снова смеется не громко, снова находится тем самым Ромкой, в белом комбинезоне, слишком смущенным и бесстрашным. Он чешет собственное запястье, а Шнайдер пытается упиться этим моментом, внимательно разглядывая форвардца. Аккуратно руку отнимает чужую, как раньше, не упрекая, зрительный контакт ловит, сдаваться не собирается, знает, что Тиводар нервничает едва ли не сильнее чем он сам. - Ты чего тут делаешь вообще? – Спрашивает почти небрежно, стараясь не спугнуть то ли саму атмосферу, то ли собеседника. - Тебя искал. – Рома отвечает не сразу, собирается с силами, но не сбегает. Он вообще не из таких. Не из тех, кто сбегает. И это не делает Лене чести, потому что из команды ушел именно он, и первым закончил общение, и испарился. Так казалось лучше, а по факту он выставил себя еще большим придурком. Тиводар же смотрит ужасно ласково, слишком с большим теплом, от которого любая сибирская ночь покажется июнем в Сочи. А Леониду вдруг кажется, что он этого тепла не заслуживает. – Поговорить хочу. Шнайдер кивает, зная о чем будет разговор. Они научились еще тогда, в свой год дебютанства, говорить без слов, считывать каждый жест чужой, эмоцию, подмечать, видеть, чувствовать. - То, что мы в разных командах… Мне кажется, что это не преграда. – Жмет плечами Рома, не сводя глаз темных с таймаповца. – в смысле, если причина в этом. - И ты не злишься? – спрашивает, старается в сердце веру в лучшее убрать, чтоб не разбилось, нельзя надеяться. - Нет. Просто не принимай больше решения за нас двоих. Это не честное судейство. – Рома опирается на периллу балкона, спиной стоя к красному кольцу, чувствует, как мизинцы их соприкасаются, у самого румянец на щеках, благо в темноте не видно. Он роняет смешок, ботинки свои рассматривает, голову опустив. - Тогда... OMT, получается? – в ответ смеется Леня, подходя ближе, повторяя Тиводаровскую позу. - Абсолютно точно OMT. Рука на руке. Они больше ничего об этом друг другу не скажут. Все-таки они сами выбрали такую жизнь. Это дрифт, это опасность, идиотизм на крайний случай. Только отбитые будут влюбляться в своих соперников, мало того, что взаимно, так и не отказываясь от бесконечных игр со смертью каждый уикенд. Поэтому если любить, то надо это делать сейчас. А то время истечет.