Только не разбейся

Я сделан из такого вещества.

Из двух неразрешимых столкновений,

Из ярких красок, полных торжества,

И чёрных подозрительных сомнений.

Я сделан из находок и потерь,

Из правильных идей и заблуждений.

Душа моя распахнута, как дверь,

И нет в ней ни преград, ни ограждений.

***

Холодные простыни… Это и есть любовь? Свет одинокой луны просачивается сквозь прямоугольные стëкла, ложится на до боли знакомые предметы в комнате, бьёт в глаза, и не ясно, он ли мешает заснуть, или может быть беспокойство внутри, мысли, которые в ночи становятся всё громче, не стихают до самого утра. "А может быть я уже сплю? Вот сию секунду проснусь, а она рядышком, потихоньку сопит во сне". Озирается вокруг потускневшими зелёными глазами. Пустота в холостяцкой квартире не обманет: в спальне, например, лишь кровать да телевизор, пыль с которого не стирали уже очень давно. Обычно разбросанные повсюду вещи, оставшиеся от неё, придававшие уют жилищу, отправились в мусорку - он сам выкинул их в наивной надежде избавиться от воспоминаний, но больной душе этого оказалось мало. «Жениться бы тебе», - советовала мама чуть ли не при каждом телефонном разговоре, видимо надеясь, что забота и любовь сотворят чудо и принесут её мальчику душевный покой. - "Я же вижу как вы двое светитесь от счастья". Он прислушался к словам матери, и что ещё важнее, к собственному сердцу. Так что в следующий такой раз в ответ обязательно прозвучит: «Да я пробовал». Пробовал, да что-то как-то плохо получилось. Даже думал, что конец настал всему, целой жизни, наблюдая за тем, как его самая красивая на свете девочка собирает вещи, чтобы уйти. На этот раз навсегда. - Мы ведь это уже проходили. Я не отпущу тебя. - парень хмурит брови, нервная улыбка не сходит с его лица. Девушка и самой себе не сможет объяснить почему от этой улыбки ей всегда было не по себе. - А тебя никто не спрашивает. Я уже приняла решение. - Вообще-то… - Не надо. Серёжа, - в чемодан спешно укладываются последние вещи. Парень подмечает, как дрожат её руки. Пытается поймать её взгляд в надежде найти на дне чужих глаз хоть какое-то объяснение, но она избегает смотреть в его сторону. Раньше он и не замечал, что девочка его повзрослела и даже мелкие морщинки пролегли на совсем ещё юном личике. – Ты замучил меня, ты и твои выкидоны. - Ты о чём вообще? Или ты думаешь, что сама святая? - Это всё, что ты можешь сказать мне сейчас? – раздражённо спрашивает она и, подхватив чемодан, выходит из комнаты. – Кстати, я там тебе сюрприз оставила в спальне на память! - кричит уже из прихожей девушка, накидывая на себя плащ.– Прощай! Громкий звук захлопнувшейся двери заставляет парня вздрогнуть. Несколько мгновений он стоит, бессмысленно глядя в пустоту, и, нервно потеребив кольцо на пальце, выходит на балкон. Нежно голубое небо, в котором ещё утром висел яркий диск солнца, не греющий толком, но ободряющий уставших от унылых зимних пейзажей жителей, обволакивают тяжёлые тучи, предвещая грозу. Парень ëжится от холода и дело не в погоде. Самая страшная буря поднимается у него в душе. Подцепив из пачки сигарету, закуривает, провожает взглядом, полным злости и обиды, её удаляющуюся фигуру. Вернувшись в спальню, Серёжа бросает взгляд на стоящую в углу картину, накрытую куском ткани. Тот самый прощальный подарок, судя по всему. Она писала её всю неделю, но так ни разу не дала ему на неё взглянуть. Парень усаживается возле холста и снимает ткань. Нежно розовые лепестки мальвы. Сердце Сергея заходится в бешеном ритме. - Доброе утро, милый. - в проёме появляется миниатюрного сложения девушка. - Утренние потягушки! - сладко протягивает она, распрямляясь, и тянется ладошками вверх, после чего усаживается за стол. - Доброе. – парень лучезарно улыбается при виде своей второй половинки. Шагнув ей навстречу, он невесомо касается губами её щеки, покрывшейся веснушками вместе с первыми лучами весеннего солнца. – А я уже завтрак приготовил. - торопливыми движениями накрывает на стол. По кухне разливается дразнящий аромат еды. - И не сжёг кухню? Удивительно! - Конечно! Я вообще-то умею готовить, и много чего ещё умею, я же актёр. – игриво подмигивает парень, занимая место напротив. Он глядит на её растрепанные после сна волосы, на свою футболку, которая по его скромному мнению смотрится на ней намного лучше и чувствует, как внутри у него раскрывают свои нежные крылья те самые бабочки, в существование которых до встречи с ней он не верил. - Ну да, ну да, как я могла забыть! Вот только попорченная сковородка всё помнит. - Ой, было один раз! - Ладно, ладно, молчу. Кстати, действительно очень вкусно. Говорю же, нет на свете ничего такого, чего бы ты не умел. – Серёжа действительно сегодня постарался в надежде приятно удивить возлюбленную. Встал пораньше, сходил за продуктами, чтобы приготовить её любимую яичницу-болтунью с сыром. Хотя он и не большой любитель корячиться у плиты, но ей понравилось и это главное. - Спасибо. – на щеках расцветает румянец. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь узоры занавески, ложатся бликами на его лицо. Она замирает, в очередной раз подмечая его невероятную красоту, улыбается ему в ответ. А в груди какое-то странное чувство, словно чья-то невидимая ладонь сжимает безжалостно её сердце. - Я правильно понимаю, это извинение за вчерашнее? – осторожный вопрос. В ответ лишь отведённый взгляд и тяжёлый вздох, означающий: «Давай не будем». Сегодня эта маленькая кухня – самое родное и тёплое место для двоих. Сегодня за столом напротив сидит самый родной человечек, и запах его тела – запах рая. И в зелёных глазах бесконечная нежность. Но вчера всё казалось совсем иным. Накануне вечером уже ближе к полуночи какой-то незнакомец открыл дверь своим ключом, скинул привычным движением кроссовки и, пошатываясь, зашёл на кухню. Незнакомец кричал что-то несвязное, а в ответ на попытки успокоить его запустил первой попавшейся под руку тарелкой в стену. Нет, это был не Серёжа. Мой Серёжа нежный, заботливый. Он подложит руку мне под голову заместо подушки и не шелохнется во всю ночь, боясь потревожить мой сон, несмотря на то, что рука его затекла и болит. Даже после тяжёлого рабочего дня он повяжет фартук вокруг талии и встанет рядом, чтобы помочь с готовкой. А этот до боли знакомый незнакомец кричит о том, что устал от всего этого, устал воевать. Воздух вокруг него искрится, а взгляд исподлобья внушает страх… - А я, знаешь, такой странный сон видела. Будто мы с тобой стоим у вырытой для меня могилы. Причём я отчетливо осознаю, что вырыл её именно ты. И вот теперь ты кидаешь в неё цветы мальвы. Спрашиваю тебя зачем, а ты отвечаешь: «Я подумал, что среди них ты будешь красивее смотреться». Серёжа внимательно слушает, всё больше хмурясь, и в конце концов выдаёт смешливое: - Ты случайно не заболела? Такое могло только под температурой присниться. - Другого я от тебя и не ожидала. – щурясь, смеётся девушка. - Ну серьёзно, какая могила? Если я вырою её для тебя, то вместе с тобой в неё лягу. Всё, забудь. Это лишь глупый сон… Серёжа глядит на точно выверенные розовые мазки, мыслями витая в воспоминаниях о том утре. Смех и признания в любви, некогда звучавшие здесь, отдаются эхом где-то внутри, так глубоко и так неясно, что кажется, это всё было лишь сном. Холод белоснежных стен проскальзывает под ткань рубашки, впиваясь когтями в нежную кожу. Становится трудно дышать. Снизу вместо подписи её узнаваемый почерк: «Мальва – на языке цветов означает «измучен любовью».

***

- Ты никогда её не любил. - Маам! - Не мамкай! Я знаю о чем говорю. Кто знает своего ребенка лучше матери? Измучил бедную девочку… - причитает женщина, хлопоча у плиты. Обычно яркие, как всполох огня, рыжие волосы мамы сегодня уже не кажутся такими яркими; если честно, Серёже абсолютно всё кажется серым в последнее время. Он сидит за столом, насупившись, как дитя, щурясь, когда дым сигареты попадает в глаза. Мама приехала проведать сына, накормить домашней едой, вкус которой он, кажется, позабыл давным-давно. «А заодно прочитать мне нотации» - думает парень. Но он ни в коем случае не злится. В глубине души он знает, что заслужил. – Ты с детства был таким: с характером. - Я понимаю. Я давно для себя уяснил, что характер у меня скверный. - Да не то чтобы скверный… – тяжело вздохнув, женщина усаживается за стол напротив сына и, подперев голову рукой, задумчиво продолжает. – Ты какой-то другой, понимаешь? Всё у тебя не как у людей, всё с надрывом. С детства нам покоя не давал. Она прекрасно помнит. Учителей, к примеру, которые на собраниях не упускали возможности напомнить: «Мы понимаем, что отличник. К учёбе претензий нет. Но трудный он у Вас. Займитесь его воспитанием, иначе нам придется принять меры». Но ведь на то он и ребенок, чтобы шкодить, огрызаться и отстаивать свою точку зрения любыми способами. Да, трудный, да, краснеть приходится частенько за него, но… - Ты ведь мой сын. И я тебя принимаю любым. И отец принимает. Ты наша кровь и плоть, понимаешь? Мы поддержим любое твоё решение. - Но? - Но то мы, а мир в разы сложнее. И далеко не все люди готовы будут принять тебя таким, какой ты есть. Тем более если это касается любви… - Зачем ты мне всё это говоришь, мам? Чего вы все от меня хотите? Я хороший - не то, я плохой - снова не то! Каким я должен быть, чтобы угодить всем? - Ты не обязан никому угождать. Но я же вижу, как ты злишься на неё. - Да не на неё я злюсь, ма! Это моя вина. Я старался быть к ней внимательнее, но видимо этого было недостаточно. Я даже не заметил, как она выскользнула из моих рук. Эгоистичный козел, даже отрицать не буду. Ты думаешь, я не понял этого? Или ты думаешь, что не помню, как вас с отцом мучил? То ли дело другие дети! Золото, а не дети! А я что? Заноза в жопе. – Докуренная сигарета отправляется в пепельницу. Парень нервно поправляет спадающие на лицо волосы и вздыхает. – Я понял уже всё, что ты пытаешься до меня донести. Но вот такой я, мам, и не знаю как мне стать другим. Мне страшно становиться другим, ма. Как будто это буду уже не я, а кто-то другой в моем теле.

***

Захлопнув дверь за очередным гостившим у него приятелем, имя которого вылетело из головы ещё вчера, сразу после знакомства, Серёжа возвращается в спальню. Его утвердили на роль, и он воодушевлëн. Может это начинается та белая полоса, которую ему пророчили все, кому не лень? Впереди долгие месяцы подготовки. Обычно он не учит даже свой текст, потому что ну нельзя же ко всему в жизни относиться серьёзно! Но на этот раз такое не прокатит. Сбросить вес уже задача не из лёгких, да ещё и герой не из простых. Серёжа бросает взгляд на лежащую среди одеял тетрадь. Открывает её, долго смотрит на пустые пока ещё прочерченные клетки, и тихо произносит: - Ну привет, Сергей. Давай знакомиться. День за днём, покуда тетрадь Разумовского заполняется новыми выдуманными фактами о нём, фотографиями и размышлениями, приписываемыми ему, покуда молодое тело трансформируется, изнуряемое диетами и тренировками, Серёжа всё тщательнее скрывается от внешнего мира. Всё чаще он отказывается от встреч, всё реже он отвечает на сообщения и звонки. Это настораживает, потому что все, кто знаком с Горошко, знают: в него самим Создателем встроен моторчик, который работает днём и ночью, подгоняя его к великим свершениям. Никто из тех, кто знаком с ним, не знает, что это лишь форма бегства, и марафонец этот бежит от самого себя. - Да, пап, всё хорошо. Готовлюсь просто, сам понимаешь – работа такая. Некогда мне сейчас. - Матери хоть звони иногда, она волнуется. - Нет причин волноваться. Просто устаю немного. – желание поскорее закончить разговор просачивается сквозь рваные фразы, и мужчина на том конце провода улавливает это. - Хорошо, сын. Дело твоё. Как считаешь нужным, так и поступай. Только береги себя. Нажав на кнопку отбоя, парень уходит в ванную. В неприкрытую полностью дверь льётся свет из соседней комнаты, ложась полосой на кафель и зеркало над раковиной. Тишину нарушают лишь мерно капающие с крана капли. Серёжа вглядывается в своё отражение и замирает, когда видит в нём кого-то другого: болезненно худого, с несвойственным ему холодным пронзительным взглядом, со сжатыми в тонкую линию губами. - Разгляди меня, Серёжа. – шепот, такой же реальный, как звуки падающих капель, заставляет парня вздрогнуть. Резко обернувшись на звук, парень сталкивается взглядом с как будто покрасневшими от недавних слёз голубыми глазами. – Не пугайся. Я тебе не враг. - Твою мать! – мысли одна за другой проносятся в голове в попытке найти объяснение происходящему, и именно мысль о сумасшествии кажется сейчас более логичной. Парень оказывается прижатым к раковине. - Я так же реален, как и ты. Ведь ты реален? - отвечает рыжий на проскользнувший в чужом сознании вопрос. - Теперь уже не уверен. – инстинктивную попытку Серёжи вырваться из плена пугающего фантома пресекают чужие сильные руки. - Никуда ты от меня не сбежишь. Я буду здесь и тебе придётся принять меня. - Чего ты хочешь? Почему именно я? - страх перед неизведанным пульсирует в венах, но ведь всему должно быть объяснение, верно? - Им не понять каково это – быть нелюбимым. Но ты знаешь… Они говорят, что принимают тебя таким, какой ты есть. Но мы с тобой знаем правду. Для них ты изгой, фрик, пустая трата времени и сил. Они не понимают что ты такое. – исхудавшее лицо, так сильно похожее на его собственное, всё ближе, чужие холодные пальцы ложатся на разгорячëнную кожу щеки. - Ты справлялся с жестокостью улиц в одиночку, будучи ребенком. Ты выдержал то, что им даже в кошмарах не снилось. Но никто так и не смог полюбить тебя по-настоящему. Как будто в подтверждение прозвучавшему старые шрамы начинают ныть, давнишние синяки снова расцветают на теле, болью отзываются когда-то сломанные кости. - Любовь надо ещё заслужить. А я ничего не сделал, чтобы меня любили. - Неправда. Неправда. Ты заслуживал принятия, потому что ты гораздо сильнее. Ты заслуживал любви и защиты, как и любой другой ребёнок на этом свете. Я, я заслуживал любви… Голос голубоглазого снова переходит в шёпот, крепкая хватка его рук слабеет, не ощущая былого сопротивления. Напряжение в теле, вызванное испугом, постепенно сходит на нет. Серёжа глядит на него, склонив голову набок, с нескрываемым любопытством. - Ты хочешь, чтобы я рассказал о тебе? Хочешь, чтобы все тебя полюбили? - Я лишь хочу, чтобы ты принял меня. Я хочу, чтобы ТЫ любил меня. Нахмурившись, парень неуверенно кивает; он не совсем понял, чего от него хотят. Может быть поймёт со временем. А пока он произносит едва различимо: - Я хотел, чтобы зритель полюбил меня. Я сделаю всё для этого. И я расскажу им твою историю. Они и тебя полюбят, вот увидишь!

***

- Стоп, снято! – раздаётся бодрый голос Олега, и вся площадка начинает гудеть. Прошло достаточно много времени с начала съëмок, все успели привыкнуть и даже привязаться друг к другу. На площадке царит атмосфера веселья и во многом это заслуга режиссёра. Доброта и тепло, излучаемые им, заражают собою всех остальных; ни усталость, ни какие-то промахи не стирают с его лица добродушной улыбки. Да, это где-то там, на других площадках другие режиссёры измываются над актёрами, подвергая их психологическим или даже физическим пыткам, дабы выжать из них всё без остатка. Здесь такое не приветствуется. "Мы должны быть добры друг к другу, мы должны быть одной дружной семьёй, иначе у нас ничего не получится!" - говорит он, и никто, конечно же, не усомнится в таком подходе. Здесь каждого принимают таким, какой он есть, у каждого есть право на ошибку, нет места упрëкам и обидам. Действует негласное правило: "Никакого насилия над артистами на площадке". Более гуманного режиссёра не сыщешь. Но Серёже не нужен режиссёр-мучитель, он сам себе судья, перфекционист, который никогда не будет доволен собой. Он сам поставит над собой опыт, сам выложится на все сто и сам же скажет себе: " А нужно на двести". Дима каждый раз тепло улыбается ему, довольный результатом их совместной работы в кадре, но парень нервно потирает ладони, улыбается в ответ одними губами скорее из вежливости, а в глазах ни намёка на удовлетворение. Правда, Серёжа ценит то, как коллеги поддерживают его, и хотя вначале волнение пересиливает, потребуется совсем немного времени для того, чтобы он окончательно расслабился и открылся всем в своей легкой безуминке, которую полюбят все. - Очаровательно, просто очаровательно! Я же говорил, что надо его брать. – Рома как никогда рад тому, что настоял на кандидатуре Горошко во время кастинга. – Он идеально подходит. - Да, только я до сих пор не понимаю, как вы ему доверили настоящие огнемёты. – усмехается Артём. – Вы только поглядите на него. Все трое - Олег, Артём и Рома - стоят, уставившись на рыжего, который в приступе детского восторга жмёт на кнопочки, встроенные в костюм, и заразительно смеётся, когда из устройства вырывается всполох огня. - Интересно, он щас кого покалечит, Тихона или себя? - Подозреваю, что основной урон он нанесёт нашему реквизиту, ну ничего, мы ж миллионеры. – по-дружески подтрунивает над Артёмом Олег, поддерживающе касаясь его плеча. – Ламбу уже поцарапали, нам уже нечего терять. Стоимости твоей почки хватит и на ремонт машины, и на новый реквизит. Никто не догадывается, что Серёжа не спал уже несколько суток. К концу съëмочного дня парень сидит в гримëрке в полном одиночестве. Тьму рассеивает лишь свет встроенных в зеркало ламп. Голова болит так, словно чьи-то невидимые руки обхватили её и сдавливают что есть мочи. Хаотичные мысли, мешающие спать, работать и в принципе жить, кажется как раз и вызывают эту боль. Надо ехать домой, но Серёжа не хочет. Дома опять голубые глаза, опять разговоры до утра с привкусом самокопания. Размышления, тревоги и страхи постепенно сводят с ума. Но разве можно сбежать от собственной тени? Внезапно дверь распахивается и в проходе показывается фигура Чеботарëва. - О, ты ещё не уехал? - Нет. - Серёжа не успевает войти в роль весельчака и даже натянуть улыбку. Честно говоря, на это уже просто нет сил. - Даже не переоделся. Я бы на твоём месте поторопился домой, в таких условиях каждая минута сна имеет вес. Парень уже не помнит когда спал нормально. Тень следует за ним по пятам, и ладно бы она была безмолвной, но нет, она знает обо всех потаëнных мыслях и страхах, которые парень тщательно скрывал даже от самого себя, и она не упускает возможности вытянуть их все из самых глубин подсознания. Произносимые ею слова оседают в голове, будоража и без того измученные нервы. - Не страшно. Я привык. – вздыхает Горошко, поджимая губы, и Дима подмечает нотки смертельной усталости в чужом голосе. Он хватает салфетку и присаживается на колено перед парнем, чтобы стереть грим с Серëжиного лица. - Ну дитя, дитя! Надо за тобой пристально следить, да? Ничего, я тоже таким был. Убивался ради роли. А теперь… - грим смывается, обнажая кожу с молочного цвета пятнами. – Теперь ничего, научился беречь себя. Работа работой, а себя в нашей профессии нужно уметь сохранить.– в небесного цвета глазах, обрамлëнных длинными ресницами, озорной блеск. - Знать бы ещё что такое это «я», да? - А разве это сложно? - откровенно говоря, это вопрос, который чаще других крутится в воспалëнном разуме в последнее время. Вопрос, на который можно искать ответ всю жизнь, но так и не найти. Говорят, себя не находят, а создают. Но то кирпичики, которые ты уложишь поверх фундамента. А что такое сам фундамент? И почему порой кажется, что твой фундамент очень ненадёжный? - Ну знаешь, и не легко. Каждое «я» многогранно, и чаще всего мы сами не знакомы со всеми своими гранями. – Дима так близко сейчас, не просто физически, а на каком-то ином уровне, и от этого становится так спокойно, и зревшие в молодом сознании вопросы, как будто ждавшие своей минуты, просятся быть заданными. - И опасность актёрской профессии заключается в том, что ты можешь открыть те свои грани, которые тебе не понравятся. А при худшем раскладе дашь своему герою поселиться в тебе, и куда тогда денется наш любимый горошек? - мужчина слегка надавливает пальцем на кончик носа юноши, и парень улыбается искренно, так что на щеках его появляются ямочки. - А что если твой герой так сильно похож на тебя, что ты перестаёшь понимать когда говоришь своим голосом, а когда его? - Серёжа невольно тонет в этой всепоглощающей синеве. - Чем же, позволь полюбопытствовать? - Не знаю... - парень опускает голову в раздумьях о том, какие слова подобрать, чтобы быть понятым. Какие слова объяснят то, в чём ты сам запутался? - Что если я сам разбит на части? - Знаешь, японцы преподали нам всем один важный урок: у них принято разбитые чашки склеивать золотом. Это искусство называется "кинцуги". Такие чашки ценятся много больше обычных. Их "шрамы" - это их история. - Звучит интересно. - задумчиво, словно мурлыча, произносит юноша, и хотя тон его голоса игрив, дрожащие пальцы выдают волнение. - А как быть, если отколовшиеся части тебя, как ты и говоришь, тебе совсем не нравятся? - А как же? Я был бы удивлен, если бы встретил хорошего человека, который вот так просто способен полюбить себя в плохих проявлениях. - добродушно смеётся Дима. - Не волнуйся об этом, время и опыт расставят всё по местам. Это на тебя Разумовский так влияет? Выслушай его. Может он хочет сказать тебе что-то важное. Парень тяжело вздыхает и озирается по сторонам. Может в словах Димы есть доля истины, но Серёжа пока не готов принять это. Приблизившись к пониманию, он пугается и отталкивает это понимание от себя. - Кстати, в нашу первую встречу не заметил этих пятнышек. - переходит вдруг на шёпот мужчина. - Выглядит потрясающе. Как будто через твою кожу просвечивается чужая. - Это витилиго. Болезнь такая. – Серёжа смущается, готовый буквально сквозь землю провалиться от такого внимания к своей особенности. - Дим, а ты сам-то чего ещё не уехал? Поздно ведь уже. В ответ Чеботарёв лишь пожимает плечами: - Как же я тебя одного здесь брошу? В гримëрке горит лишь свет от ламп, встроенных в зеркало. В гримëрке никого нет, кроме Серёжи.

***

Среди сотен лиц, что видел, Дима пытается припомнить хоть одно, столь же красивое, как и то, которое видит сейчас перед собой. Не получается. Не видел он больше нигде такой зелени глаз, таких ямочек на щеках, не видел такой россыпи родинок на светлой коже. И чтобы к каждой из них хотелось прикоснуться губами. Мужчина не первый раз ловит себя на том, что на площадке подвисает, забывает не то чтобы текст, а даже дышать в присутствии юноши. Сейчас, стоя совсем близко к нему, нависая над ним, хрупким и нежным, грудой мышц, он не может сдержаться: текст итак позабыт, кадр испорчен, так что он наклоняется ещё ближе к его лицу и нарочито злобно ворчит что-то несвязное, вызывая взрыв смеха на площадке. "Это интимное давление, чтоб жизнь малиной не казалась!" - говорит он другим, и в первую очередь самому себе. В какой момент он увлёкся им? Что такого в этом парне, что никто не может остаться равнодушным к нему? Что такого в нём заставило взрослого мужчину, давно уже остепенившегося, вдруг гореть желанием быть ближе? Залезть в личное пространство. Вдыхать с упоением запах его духов. Ловить каждый его взгляд. Касаться. Что это за болезнь такая и в какой момент он заразился? Красота? Так ведь красивых миллионы и миллиарды. Нет, что-то ещё особенное выделяет его на фоне других, необъяснимое, как и само зарождающееся чувство. Однажды Дима рискует: очерчивая пальцами границы пятен как будто из праздного любопытства, он поддается соблазну и как бы невзначай проводит большим пальцем по приоткрытым алым губам. Что-то неясное птицей бьётся внутри. А Серёжа как назло не отстраняется, позволяет, не замечая. "Вот именно, что не замечая!" - с досадой думает мужчина. Может быть открыться и будь что будет? Нет, нет, этот неудачный кадр никогда не будет обнародован. Неужели ты сам не чувствуешь? Неужели не замечаешь, что значишь для меня всё? Разве трудно тебе увидеть то, что увидели кажется все? Я хожу за тобой по пятам, я храню в памяти каждое твоё слово, я люблю каждое твоё пятнышко и каждую родинку. Я еженощно воображаю как в свете завтрашнего дня смогу заключить в своих объятиях твой тёплый-тëплый стан. Но дальше больше. Уже после съемок начнётся "Тихон то, Тихон это". И места будут занимать всё чаще соседние. Это сводит с ума. "- Разумовский или Волков? - Гром!" - не задумываясь. "- Разгромы или Сероволки? - Кхеразгромыкхм" - и ревущая от восторга толпа. Дима не пропускает ни одного интервью, ни одного выступления Серёжи, чтобы убедиться, что со временем Тихон становится парню ближайшим другом. А может и не просто другом. Воображение с радостью дорисует то, чего в реальности может быть и в помине нет. Больно. Это какая-то форма мазохизма, который никогда не был ему присущ. И хочется злиться. И замечания в адрес юноши потихоньку станут более едкими. "Он невыносимый на площадке!", " Не кокетничай, ешь спокойно". Раздражаться, ревновать, и несмотря ни на что, всё равно любить.

***

После нескольких суток без сна Серёжа наконец засыпает, но спит неспокойно, ворочаясь на простынях, дыша тяжело. Сны его как будто бы лишены всякого смысла, и только он сам узнаёт пустые коридоры, по которым бродит в полутьме. Только он сам распознаёт силуэты и голоса из прошлого, изменённые больным воображением до неузнаваемости. Это его сокровенные страхи, понятные лишь ему одному, врываются в его сны, заставляя кричать, нет, беспомощно хрипеть. Ужас селится где-то внутри, в районе сердца, заполняя собой пустоту, парализует, выбивая из легких последний воздух, и только резко пробудившись, парень кричит, наконец, что есть мочи. Дышит, как загнанный зверь, пытаясь унять беспокойно бьющееся сердце. - Что такое? Кошмары замучили? – раздаётся голос совсем близко. Серёжа поворачивается к источнику звука и ожидаемо сталкивается взглядом с голубыми глазами. В полутьме комнаты едва заметно в них загораются оранжевые огоньки. Наверное, это лишь отблеск от блеклой лампы. Парень недовольно цокает, рукой пытается нащупать баночку пива, которую вчера ещё осушил наполовину и оставил на полу рядом с кроватью. - Что ищешь? - ухмыляется Серый. – Здесь её нет, сразу говорю. – до этого сидевший у кровати в позе лотоса парень встаёт и нависает над Горошко, грозно сверкая оранжевыми глазами. И лампа здесь точно ни при чем. – Чё, думал, наклюкаешься и дзен словишь? - Честно? Думал. Поспать, в конце концов, думал. Мой косяк. - Твой косяк. Ты вообще часто косячишь. - Да, спасибо, что напомнил. - Такова человеческая натура. На ошибках только учитесь, да и то не всегда. Зуб даю, завтра опять нажрëшься. - не унимается фантом. - Много ты понимаешь в человеческой натуре. - словесная перепалка могла бы длиться ещё долго, но Сергей, предчувствует неладное, пристально вглядывется в фигуру, ставшую как будто крупнее; да и ощутимая разница во взгляде, в тоне общения... - Я понимаю в ней столько же, сколько и ты, ведь я - это ты. - чужая ладонь опускается на грудь Серёжи, и прикосновение это разливается теплом по всему телу. – Мои мысли – твои мысли, моё зло – твоё зло. - Ты не Сергей. – шепчет парень, зелень глаз утопает в черной бездне расширившихся от ужаса зрачков. Собственная беззащитность ввергает юношу в панику, он инстинктивно пытается приподняться в постели, но ночной гость лишь сильнее придавливает его к кровати. - Конечно, нет. Он – это ты, я – это ты. Но я - не он, и он – не я. - Чего? Что ты вообще несёшь? - Расслабься, доверься и ты всё поймёшь. – шепчет рыжий, наклонившись к уху Серёжи, в то время как кожа под его ладонью начинает гореть. Боль от его жгучего прикосновения заставляет парня проснуться. Вокруг ни души. Только пропитавшееся пóтом, неприятно липнущее к телу бельë морозит кожу. Серёжа нащупывает у кровати полупустую банку пива и облегчённо вздыхает. Сон, всего лишь сон. В комнате горит яркий свет.

***

- Алло, привет, Дим. Как дела? – голос Серёжи дрожит, но эта дрожь остаётся незамеченной мужчиной на том конце провода. - Привет! Всё отлично! Как сам? - Чеботарёв и сам не знает как унять своё бешено бьющееся сердце и говорит громче, чем стоило бы, сам того не замечая. Под боком лежит дочь, задорно смеётся, кричит, пытаясь привлечь внимание отца, но для Димы в это мгновение не осталось ничего, кроме прерывистого дыхания в трубке. "Говори, Горох, говори. Я так долго ждал этого звонка". - Да потихоньку. Сон не берёт, а так всё нормально. - Тебе бы таблеточек каких-нибудь попить. Режим сбил, с нашей работой неудивительно, сам знаешь. - Я пил уже, не особо помогает. – Серёжа не хотел говорить об этом, но рано или поздно пришлось бы. «Да, я ходил к врачу. Да, мне прописали антидепрессанты. Нет, про чуваков, которые ходят за мной по пятам, я врачу не рассказывал. Не хватало ещё в психушку угодить». – Да и чёрт с ним. В кармане пачка сигарет, а значит всё в порядке, да? – усмехается парень. - И то верно! – кивает Дима, не чувствуя подвоха. – А что случилось? Может, помощь моя нужна? Парень пожимает плечами, понимая, что не сможет сказать правду. Очень хочется ощутить душевную близость, как в тот вечер в гримëрке, услышать мудрый совет. Серёжа надеется, что Дима поймет, приободрит, ведь он сумел тогда увидеть его насквозь, но этого почему-то не происходит. Мужчина молчит, освобождая для него пространство, надеется услышать что-то важное для них обоих. Впору было бы кричать: "Мне ОЧЕНЬ нужна твоя помощь, Дима!", но выходит сказать только кроткое: - Да нет, просто... Ладно, извини, если отвлёк. Домашним привет. - Звони в любое время, чем смогу помогу. И тебе от них привет. Давай, удачи. - мужчина отнимает телефон от уха, но на кнопку отбоя не нажимает, только смотрит с надеждой на экран. "Что ты хотел сказать, но не смог?". Серёжа сбрасывает и остается один на один с голубоглазым. Снова. Достаёт из кармана сигареты, с которыми в последнее время вообще не расстаётся, цепляет одну зубами и закуривает. - Собирался рассказать о нас? Не советую. - А смысл? Сочтут за сумасшедшего. - А разве ты не сумасшедший? Только сумасшедший будет так остервенело уничтожать самого себя. А главное чего ради? Нет, мы тебе не позволим. Это и наша жизнь тоже. – худощавый парень сидит на кровати, склонившись над тетрадным листом. Звук пишущего карандаша по бумаге раздражает Горошко, и он то и дело бросает злобный взгляд на «соседа» по квартире. – И зачем же ты ему позвонил? Вы же только вчера виделись. «Как дела?» - передразнивает. – Чтоб тебя, идиот. – поднимает голову, а в глазах его загорается пламя. - Да я и без вас её прекрасно жил. - Это ты так думаешь, что без нас. Мы всегда были с тобой. Далеко ли убежишь от своих боли и злости? Настало время принять нас. – синева разливается по радужке чужих глаз, взгляд снова смягчается, становится жалостливым. Внезапно раздавшийся телефонный звонок прерывает мысли парня. - Але! Салют, Горошек! Как жизнь? Мне тут Дима звонил, сказал, что тебе одиноко. Врываюсь в твой вечер с предложением пропустить по пивку. - Рома, ты не представляешь как ты вовремя! На нашем старом месте? Уже лечу. – засунув телефон в карман штанов, парень бросает окурок в пепельницу и начинает спешно собираться, ощущая на себе недовольный взгляд. - По-твоему это выход? – раздаётся мягкий, но уверенный голос. - А есть какой-то другой?! Покажи мне, мать твою! – внезапно срывается парень. – Или ты только пиздеть горазд?! - Это… - рыжеволосый, сверля взглядом собеседника, указывает пальцем на пустые банки и бутылки из-под алкоголя, которые успели превратиться в естественную часть интерьера. - тебя устраивает? Так ты решил с нами бороться? - Бороться? В этой борьбе остался хоть какой-то смысл? Я уже не помню каким был до вас. Мне бы просто забыться… - Может оно и к лучшему. Человек должен меняться – это нормально. Парень усмехается в ответ, стучит нервно пальцами по подоконнику, обводя невидящим взором городской пейзаж. За окном вечереет. На улицах зажигается свет фонарей. - Даже если меняется в плохую сторону? - Почему в плохую, дружок? Может хватит нас демонизировать? – даже не заглядывая в чужие глаза, Сергей понимает по шутливой интонации кто взял верх в чужом сознании. - Да если и в плохую, то что с того? Кто определил что есть хорошо и что есть плохо? Быть свободным в своём выборе – плохо. Выбирать своё благополучие – плохо. Очерчивать личные границы – плохо. Позволить себе проявить слабость - и вовсе катастрофа. Ты даже о помощи попросить не можешь! Это тебе внушили? И любовь этих людей ты ценишь больше, чем самого себя? - каждое слово пропитано ядом нескрываемого раздражения. Парень чувствует как Тень приближается к нему, останавливается позади, опаляя своим дыханием его кожу. - Давай признаем один до ужаса простой факт: тебе не нужна ничья любовь. Что вообще для тебя любовь? Как загнанная лошадь, в попытке достичь идеала! А знаешь для кого ты уже идеал? Кто способен любить тебя и заслуживает твоей любви? Ранимый юноша, который смотрит на тебя в отражении, и молит тебя, чтобы ты его принял. Ему нужен ты и только ты! А другие… Ну так даже твоя девчонка не выдержала. Помогли тебе твои старания? - Ни слова о ней, понял? – нервное напряжение отдается новым приступом головной боли, парень не хочет продолжать этот разговор, но разве он в силах повлиять на это? - Она тебя любила? Тут бы я поспорил с матушкой. Когда тебя любят, тебе не приходится притворяться кем-то другим. - Что ты имеешь ввиду? - Не задавай глупых вопросов. Ты прекрасно знаешь о чём я говорю. Пытаться быть правильным… удобным для всех. Сбрось, сбрось это обличье! Невозможно так жить. Это добровольное заточение. - в отражении в стекле окна не различить выражения лица, но Серёжа точно знает: Птица хищно улыбается. – Помнится мне, ты кричал в тот вечер, что устал воевать. Ты хоть осознаёшь с кем воюешь? - А с кем я не воюю? - Ни с кем, кроме самого себя. «Нет, нет, у меня все хорошо! Только иногда подбухиваю, иногда срываюсь на близких, иногда… эм, нервно закуриваю сотую за день сигарету. Ах да, иногда совершаю очень опрометчивые поступки, которые буквально грозят моей жизни». Наверное, в этом есть своё очарование. «И похабничал я, и скандалил для того, чтобы ярче гореть», да? Нужно быть мазохистом, чтобы терпеть всё это и оставаться рядом. Но разве это любовь? - Всë-то ты рассуждаешь о том, чего никогда не испытывал. - Её счастье, что она выбрала себя. Только небесам известно, чем бы всё кончилось, останься она здесь. – продолжает гнуть свою линию рыжий. - Останься она здесь, вас двоих не было бы в помине. - Мы кажемся тебе настолько чужеродными? У меня лично одно предназначение: защищать нас. Спросишь от кого? От всего мира. И прежде всего от тебя. Я, может быть, удивлю тебя, но ты причиняешь себе намного больше боли, чем кто-либо другой. За что же ты так нас ненавидишь? За что себя ненавидишь? Ты можешь отрицать нас сколько угодно, но мы уже в твоей голове и были там всегда. Совсем скоро у тебя кончатся силы и ты уступишь нам. Так может хватит спускать их на бессмысленную борьбу? - Я теряю себя… - Или приобретаешь? Парень чувствует, как крепнет эта связь, знает, что рыжий прав, и аргументов, которыми можно было бы продолжать защищать своё привычное «я», уже не осталось. Последнее, в чём он видит своё спасение хотя бы на ближайшую ночь, это бегство. Сорвавшись с места, парень быстрым шагом покидает квартиру.