Только не разбейся

Я сделан из недаренных цветов.

Я из упрёков, споров, возражений.

Я состою из самых длинных слов,

А также из коротких предложений.

Я сделан из бунтарского огня,

Из силы и могущества горений.

Я из удач сегодняшнего дня,

Но большей частью всё же из падений.

***

До конца съëмок осталось всего ничего. На площадке атмосфера всё такая же тёплая, только приправлена теперь волнением перед предстоящей премьерой. Пока неизвестно как публика примет фильм, но надежды на лучший исход заставляют задуматься о второй части, сюжет которой хоть и смутно, но уже обрисовывается в воображении. В последнее время уже входит в привычку у гримëров пытаться скрыть не только светлые пятнышки Горошко, но и тёмные круги под глазами, намекающие на перенесённую мучительную ночь. Он давно уже не смотрится в зеркало, боится вновь увидеть незнакомого себя в отражении. Всё чаще он замечает, что Тень берёт контроль над ним, не просто существует за пределами его тела, а залезает в его нутро, постепенно врастая в него. Ему хочется кричать: «Помогите! Они забрались мне в голову!», но никто не услышит. Вместо этого он кричит: - Где мой грёбанный кофе? Где сигареты? Вы что, издеваетесь?! - Серёг, ты чего разорался? Вот же сигареты твои, - Артём указывает на пачку на столе, а после и на бумажный стаканчик, стоящий рядом, – а вот кофе. Сам же поставил, забыл? Серёжа, непроизвольно сжав челюсти, хватает свой привычный «завтрак» и уходит на перекур на улицу. Артём тревожится. Артёму надо поговорить с Олегом. Найдя того среди декораций жилища Разумовского, он подходит и спрашивает как бы невзначай: - Ты не замечаешь ничего странного? - Что ты имеешь ввиду? – Трофим нехотя отрывается от изучения каких-то бумаг и переключает внимание на взволнованного Артёма. - Ну я про Горошко. Ты не заметил? Когда он только пришёл к нам, ну… Ферзь, как любит говорить Тихон. - А теперь что, не ферзь? – смеётся Олег. - Не знаю. Такое ощущение, будто я даже в перерывах между сценами иногда разговариваю с Разумовским. Временами мне кажется, что под голубыми линзами скрываются голубые глаза. Спасибо, если не жёлтые. - Да ладно, устал немного человек. Мы все устали, дëрганые все. Всё нормально с ним. - Я так не думаю. Ты видел в каком состоянии он приходит каждое утро? Бегал тут раньше, на уши всех поднимал. Не узнаю я его. Талантливый, не спорю, но невыносимый. - И что ты предлагаешь? - настороженно спрашивает мужчина. - Надо сливать. Глядишь новую роль предложат. Такой красавец не пропадёт. Но Разумовского играть ему больше нельзя. С ним что-то происходит. - Может не надо вот так с плеча рубить? Я слышал, что он таблетки принимает, что-то от бессонницы. - Принимал, правильнее сказать. Он вроде говорил Диме, что больше не пьёт их, не знаю почему. - Потому что под таблетками текст запомнить нереально. – появившийся словно из ниоткуда Сергей глядит поочерёдно то на Артёма, то на Олега. Наступает неловкая пауза. Трофим, как будто пойманный на чём-то запретном, притворно откашливается и уходит, оставляя двоих наедине. – А чё такое? - Серёг, ты только не волнуйся… - Не волноваться? А есть причины для волнения? - Артём готов поклясться, что никогда раньше не видел парня таким. Его рыжая чёлка спадает на бледное уставшее лицо, а в глазах, смотрящих испытующе, какой-то нездоровый блеск. Серёжа всегда был шумным. В хорошем смысле слова странным. Когда он входил, Трофим по традиции оповещал всех: «Ребёнок на площадке!». И все приветственно гудели: ну сейчас начнётся потеха. Подшутит, подмигнëт, крикнет ни с того ни с сего кому-нибудь в ухо забавы ради. А сейчас… Кто знает, может быть, ребёнок просто взрослеет? - Да нет… Нет никаких причин. – Артём улыбается, но получается фальшиво. - Ну хорошо. Но имей ввиду: мои проблемы вас не касаются. Я сам разберусь. - Твои проблемы – это наши проблемы. - Просто отвалите от меня. Я делаю свою работу? Делаю. Всё, закрыли тему. – Артём ничего не отвечает, лишь вздыхает как-то зло и уходит с площадки. Тихон, видевший всю эту сцену с самого начала, хмурит брови и, поймав проходившего мимо Сергея за запястье, шепчет ему: - Ты бы не ругался с Артёмом. Не всегда нужно характер показывать. Как друг тебе советую. - Вообще… – угрожающе шипит парень. - ты лучше о Ваньке своём позаботься, друг.

***

Час пик давно прошёл и теперь в метро не так много народу. Трудно представить, что утром здесь даже дышать было сложно от давки. Теперь в вагоне всего несколько человек, не считая самого Серёжи, и на лицах у всех читается безучастность, каждый погружен в свои мысли. «И слава богу!» - думается парню. Небольшое количество алкоголя внутри усмиряет сейчас как будто бы беспричинную тревогу, которая поселилась в грудной клетке и только больше разрастается в последнее время, не оставляя места для кислорода. Предупреждающее «Не прислоняться»... «Да мне даже не к кому прислониться» - проскальзывает мысль, которой он сам же горько улыбается. - Что, тоже всегда смешит эта надпись? - девочка лет 14-ти на вид, сидящая напротив, с россыпью веснушек на смуглых щеках и тëмно-вишнëвой помадой на губах, лучезарно улыбается Серёже, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. - Вроде того. – Серёжа поджимает губы и хочет уже отвести взгляд, как бы давая понять, что продолжать диалог не планирует, как вдруг замечает у неё в руках холст. – Ты рисуешь? Можно посмотреть? Девочка недолго думая, вскакивает со своего места, подсаживается к парню и протягивает ему картину. В нос ударяет специфический запах акрилового лака, хорошо знакомый юноше. На холсте на фоне странноватого цветастого ковра на манер картин Пикассо изображены детской рукой две улыбающиеся фигуры, по-видимому мужчины и женщины. - Это мои родители, ну то есть бабушка с дедушкой. Они воспитали меня, поэтому я считаю их своими родителями. Нам просто в художке задали в свободном стиле нарисовать то, что делает нас счастливыми. Вот. Готова поспорить, Ленка, подруга моя, нарисует просто огромную гору денег. В долларах! И чтоб эту кучу из космоса видно было. - смеётся ребёнок и заражает весельем своего случайного собеседника. Но взгляд его падает на её веснушки и мрачнеет. Она замечает это. - Что такое? О чём задумался? - Да так… Вдруг вспомнил, что приеду домой, а там никого. Мои-то родители далеко. - Так заведи собачку или котика. Тогда тебя дома всегда будет кто-то ждать, дурачок. Всему вас, взрослых, учить надо! – можно и оскорбиться, конечно, но Серёжа лишь усмехается: против детской непосредственности не попрëшь. - Блин, классная идея! Но не могу: меня часто не бывает дома. - А ты будь. Что может быть важнее котика, который ждет тебя дома? Любовь? Она приходит и уходит. Работа? Ну её к черту! Как говорит бабуля, больше всех в колхозе работала лошадь, но председателем так и не стала. Или ты как моя Ленка? - Мм, как у тебя всё просто! Иногда ты работаешь много не ради кучи денег, а чтобы не сойти с ума в четырёх стенах. - Так ежели много работать, можно и замертво упасть однажды. - Ну упаду, так упаду. – пожимая плечами, просто отвечает рыжий. - Зато представь сколько я успею сделать! Неодобрительно помотав головой, девочка оповещает Серёжу, что ей пора выходить, поднимается с места и, подхватив протянутую им картину, направляется к выходу. Машет рукой на прощание и напоследок кричит: - Когда-нибудь ещё встретимся, красивый дяденька! - Пф, дяденька! Какой я тебе дяденька?! – с наигранным раздражением бубнит Горошко. А перед глазами снова веснушки, те самые, которые он целовал когда-то. И вдруг становится так нестерпимо больно. Поддавшись внутреннему импульсу, он в последний момент проскальзывает меж закрывающихся дверей и, оказавшись в толпе спешащих куда-то людей, замирает. Необъяснимое ощущение фальши всего, что его окружает сейчас, и сопутствующий этому ужас ударяют куда-то в солнечное сплетение. Привычная картина мира видоизменяется, плывет волнами, цвета обретают небывалую насыщенность, а приглушённый свет ламп внезапно кажется болезненно ярким для глаз. Гул десятков голосов, грохот уносящихся по рельсам вагонов - всё сплетается в целое, в единый фоновый шум. Если бы он в состоянии был сейчас шутить, то сказал бы, что выпал из матрицы, но ему не до шуток. Сердце бешено колотится, как будто вот-вот и вовсе остановится. В полной растерянности Серёжа облокачивается об один из столбов и дышит глубоко и часто в тщетной попытке наполнить легкие живительным воздухом, что лишь усугубляет ситуацию: пальцы немеют, голова кружится, парень сползает вниз по стене, чувствуя, что ноги предательски дрожат. По щекам невольно стекают слёзы, и он закрывает лицо руками в попытке скрыть их от всего мира. А миру в общем-то всё равно. Минута за минутой время течёт, поторапливая живущих ускорить свой бег, а до парня, который сидит у всех на виду и давит в себе крик отчаяния, никому нет дела. Привычная всепоглощающая пустота внутри заполняется до краёв болью и тревогой, и он на краю, и ему жизненно нужен кто-то, кто смог бы его удержать. Материнское сердце где-то очень далеко от сыновьего, но оно тоже болит. Когда Серёжа, утерев слёзы ладошкой, как дитя, достает надоедливо вибрирующий телефон и отвечает на входящий, слышит мамин встревоженный голос: - Серёжа, всё хорошо у тебя? - Да, мам, - "лучше ей не знать…" - всё хорошо. - Не ври мне. Говори правду. Я же чувствую, что-то случилось. Парень глубоко вздыхает, борясь с собственными сомнениями, и наконец решается: - Почему мне так одиноко, мам? Я же хороший… И всегда был хорошим. Я ведь стараюсь, почему я в итоге всегда один? - Ты не один, Серёж, мы с тобой. Разве мы с отцом когда-нибудь отталкивали тебя? - А разве когда-нибудь принимали? Разве я когда-нибудь был достаточно хорошим? Вы ведь хотели только лучших оценок? Это ведь самое главное? И я их получал, чтобы вам стыдно за меня не было. А кто-нибудь на этом долбанном свете любит меня безусловно? Я устал заслуживать любовь. - подступающий к горлу ком мешает говорить. Нервное движение головы, язык проходится по губам, солёным от слёз. - Где же вы были, когда мне было плохо? Когда я был ребёнком и нуждался в вас?! Чем я хуже тех детей, которым вы с отцом уделяли внимание? Разве вы не видели, что ваш собственный сын тонет в омуте? - Мы не думали, что всё настолько плохо. Мы думали, что ты справишься. – Серёжа слышит, как мама тихонько всхлипывает на том конце провода и проклинает себя за то, что говорит. Но остановиться уже не может. - И я бы справился. Я справляюсь сейчас и буду справляться впредь. Но я один. В этом грëбанном страшном мире взрослых я один. И в жестоком мире детей я был один. Знаешь сколько раз я врал, что синяки набил, когда с велика упал? Я втайне мечтал, что ты поймёшь откуда эти синяки на самом деле. Я, представляешь, воображал, что отец однажды за меня заступится. Но быстро понял, что у меня есть только я. – тело пробивает дрожь, эмоции сменяют одна другую, заставляя сердце биться чаще, чем когда-либо. - А впрочем, прости, мам. Я не должен был всего этого говорить… - Нет-нет, говори, я слушаю тебя. Ты только говори. - Да что тут говорить? Я не могу объяснить это чувство. Я такой наивный дурак, мам. Все эти фальшивые друзья, тусовки, выпивка… У меня огромная дыра в груди, и она разрастается с каждым днем. Я не знаю чем её заполнить. Скоро она поглотит меня всего и от меня ничего не останется. А я всё ещё надеюсь, что успею сделать что-то классное. Надеюсь, что вы сможете мной гордиться. - нервно смеётся сквозь слёзы юноша. - Серёж… - Да, я знаю, вы меня любите и всё такое. И то, что вы старались ради нас с братом и сестрой, я тоже знаю. Дело не в вас, дело во мне. Я, наверное, всё-таки каким-то неправильным вырос. Возможно, я так и не научился любить и доверять. И я, наверное, плохой человек, раз меня так сложно полюбить по-настоящему. Но если так, то…. Почему же мне так больно? Выходит, что злодеи тоже страдают? - Из всех, кого я когда-либо знала, сын, у тебя самое большое и доброе сердце. Я бы сделала всё, чтобы никто на свете не смог разбить его. Но я не могу. Ни одна мать не может, как бы сильно она не любила своё дитя. Я могу лишь утереть твои слёзы, когда в очередной раз оно разобьëтся. - Сейчас самое время, мам. Я думал, что выдержу, но с каждым днём мне всё меньше в это верится. Иногда мне мерещится её лицо в толпе и кажется, что моё сердце разорвётся от боли. И нет на свете никого, кто разглядел бы... что эта боль стала больше, чем я. - Серёжа прикрывает глаза, пытаясь сдержать застывшие в них слёзы, и тихо стонет. Никто не увидит, как их зелень утопает в холодной синеве. - Всегда, когда тебе плохо, Серёж, возвращайся домой. - Домой? Я заблудился и не знаю теперь где мой дом. - Твой дом здесь, здесь тебе не придётся больше врать, что тебе не больно. - откуда-то из детства возвращается на мгновение ощущение тепла на душе: тонкие ветви деревьев, что вечно стучали в окно старенькой кухни, отбрасывая причудливые тени на бежевые стены, отцовская ладонь треплет волосы маленького непоседы, мама возится на кухне со старшенькой с утра пораньше, гремя посудой, и этот запах... неповторимый запах дома... - Хорошо, мам. Я… Я прилечу сегодня же.

***

В баре, где двух друзей уже давно знают в лицо, как обычно играет бьющая по мозгам музыка. Слишком шумно для Ромы, но разве возможно противиться желаниям рыжего? - Слушай, а тебе ведь идёт этот цвет. Почему не оставишь его? - Да, - проведя рукой по непослушным волосам, выдыхает парень. – сразу видно: рэд флаг. Рома улыбается. Он один из тех, кто очарован: таким странным ломаным смехом с безуминкой, голосом, так непохожим на однообразные поставленные голоса других актёров, пронзительным взглядом, под которым всегда чувствуешь себя нагим до самых косточек. Но более всего очарован какой-то безрассудной смелостью, с которой рука об руку идёт по жизни этот человечек. - Ну в природе чем ярче самец, тем он привлекательнее. - А ты думаешь, я ищу себе самочку? - А разве нет? Все хотят любви. Большой и чистой любви. – уже в который раз за вечер парень игриво приподнимает бровь. - Ты многого ещё обо мне не знаешь, Роман Игоревич. – длинные пальцы скользят куда-то во внутренний карман пиджака. В приглушëнном свете горящей над их столом лампы что-то сверкает. Приглядевшись, Рома видит в чужой ладони кольцо. - Охренеть. - Да-да. Предвещая твои вопросы: она ушла. Потому что я придурок. И я, - закинув кольцо обратно в потайной карман, Сергей указывает на себя пальцем, - придурок, всегда ношу кольцо с собой. И вряд ли когда-нибудь с ним расстанусь. - Серёж… - Забей. Это дела давно минувших дней. Но любви мне больше не надо. Я теперь ношу гордое звание отшельника любви. Не хочу больше мучить ни себя, ни кого-то другого. - Ну так если вы оба мучились, разве это любовь? - И ты туда же? Что вы все заладили одно и то же? То мама, то… - осекается рыжий, - Ай, неважно! Давай лучше выпьем. - Я тебе серьёзно говорю: дай себе шанс. По молодости мы все совершаем ошибки, это не повод перестать верить в любовь. - Ох, какие же вы все мудрые, один я дурак. – огрызается, как подросток, в нетерпении увести разговор в другое русло, чтобы не дать другу прикоснуться к чему-то слишком сокровенному. Чему-то, что ещё болит. - Какой же ты ещё ребёнок, Горошек! – Рома берёт пачку сигарет со стола, достаёт две, одну протягивает другу. Его кружка пива почти нетронута, в то время как кружка Серёжи практически осушена до дна. - Я же говорю: всё хорошо. Мне ок. У меня вот работа любимая, друзья хорошие, которые в любое время пойдут пиво со мной пить. Что ещё для счастья нужно? - Как-то ты поверхностно судишь и о счастье, и о дружбе. - А зачем усложнять? В дыму едва различимо, как рыжая макушка откидывается на спинку диванчика, обнажая тонкую шею. Серёжа даже будучи не совсем трезвым, понимает отчетливо, что говорит совсем не то, что чувствует на самом деле. Но пускай настоящее останется где-то внутри, невидимым миру. Пускай разрастëтся ядовитым плющом, цепляясь за ребра. Так будет правильнее. «Рано или поздно растение поднимется вверх по гортани, и все услышат в твоих словах его яд». - Голова раскалывается. Пойдём отсюда, проветримся. – внезапно поднимается с места Котков. - Кудааа? – возмущается парень. – Я ещё не напился! - Давай-давай, чертëнок! Хватит с тебя на сегодня. Я понимаю, что бухаешь ты тоже талантливо... Но не обязательно нажираться до беспамятства на каждой вылазке. Через десять минут двое уже бредут по наиболее безлюдным питерским улицам и оживлённо что-то обсуждают. Обычно по ночам довольно холодно, но друзьям вполне комфортно. Один подогрет алкоголем, второй, слишком увлечённый беседой, не замечает пронизывающего ветра. Серёжа не изменяет своим привычкам, спорит до талого, отстаивая свою позицию. - Понимаешь, его нельзя осудить. Он борется за то, что считает правильным. - Но способы у него неоднозначные. Цель не всегда оправдывает средства. - Может быть. Но мы же не можем судить о поступках человека в отрыве от его личности. И тем более, в отрыве от его жизненного опыта. Он ведь СТАЛ таким. - Никакой опыт не может оправдать того, что человек выбирает стать воплощением зла. - Оправдать не может. Но может объяснить. А выбор – ну не факт, что мы можем выбирать. Мне кажется, существует лишь иллюзия выбора. Ведь на происходящее отвечает наша психика. А насколько она будет устойчива уж точно нам самим неподвластно. - Не знаю, не знаю. Я верю, что выбор всё-таки возможен. И что в любом случае человек должен оставаться хорошим. - По-моему это утопия какая-то. – фыркает рыжий, глядя куда-то в сторону, чтобы золотистый отлив в глазах остался незамеченным другом. - Не бывает так. Без зла не было бы добра. И с чем тогда твоё добро будет сражаться?

***

- Я же говорил, они нас полюбят. Съëмки закончились и все вздохнули с облегчением. Теперь результат трудов предстоит оценивать зрителям. И отдача с их стороны говорит сама за себя: несмотря на некоторые негативные отзывы критиков, фанбаза фильма стремительно растет. Так же стремительно увеличивается количество фанатов каждого отдельного участника каста. - Не обольщайся, они любят лишь отдельную часть тебя. – указывает пальцем на самого себя, подмигивая отражению янтарным глазом. - Ой ли! Это я тут вообще-то веселю всех. – Готов поспорить, некоторых твоё чувство юмора пугает. Ну ничего, это пройдёт с возрастом. – отмахивается Птица. - А вот малóго советую вообще не выпускать. Я категорически против того, чтобы он показывал миру свои душевные раны. Люди воспользуются его слабостью рано или поздно, если он продолжит так открыто заявлять о себе. То ли дело мы с тобой – само очарование. - То ли дело ты, из-за тебя приходится очки надевать постоянно. - Они нам идут, не вижу проблемы. Годы идут и Серёжа постепенно привыкает. Волнение, так сильно проявлявшееся в хаотичных движениях и дрожащем голосе ещё в самом начале карьеры, сходит на нет. В конце концов, жизнь не стоит на месте. Тысячи людей скандируют твоё имя, они ждут тебя и только тебя. И это значит, что теперь можно всё. Можно пробовать, ошибаться, снова пробовать и достигать успехов – и тебя всегда поддержат. Тысячи голосов будут петь в унисон с твоим и это непередаваемое чувство для человека, которого никогда не слышали. Но иногда всё-таки страшно. Стоя на сцене, перебирая струны на гитаре, парень чувствует, как его разум горит. «Я схожу с ума. Это всё нереально. Кто я?». Новая волна раздражительности накрывает с головой, всё вокруг становится таким громким, ярким, что хочется бежать. Снова оказаться в темноте, в своей родной ванной с её протекающим краном. Снова говорить шёпотом, слыша в ответ успокаивающий голос. Жажда признания и любви давно уже не главенствует в воспалëнном разуме. Всё, о чем ты мечтал, теперь в твоих руках. Но тебе это больше не нужно, верно? В тебе зреет новая мечта: всё потерять и начать заново. Хочется тишины. Но ты не можешь остановиться. Ты зашёл слишком далеко и отдал слишком много, чтобы теперь уйти или хотя бы взять паузу. Да и что тебя ждёт там, в этой тишине? «Я не могу больше. Ты здесь?» - «Я здесь. Я никогда тебя не оставлю». В лица в зале вглядываются золотистые глаза. Кто ты, Серёж? Нежный, ранимый юноша, который хранит в себе всю невысказанную боль? Кто ты, Серёж? Почерствевший, циничный мужчина, который стремится защитить свои «я» от всего мира? Кто ты, Серёж? Артист, желающий оставить след в сердцах людей, даже если ради этого придётся ярко вспыхнуть и сгореть до тла? Или ты одновременно каждый из них?