Голодная воля

      Колька, спотыкаясь, бежит к дверям бомбоубежища с сестренкой на руках. Пулеметные очереди вперемешку с ракетными взрывами сильно бьют по ушам, а резкий запах пороха и подгоревшего мяса заставляют мальчишку задержать дыхание, но совсем ненадолго. Он глотает ртом воздух, старается не останавливаться, одновременно с этим подначивая родителей быть быстрее сквозь шумный, нарастающий грохот. Чуть позади, спешат скрыться от обстрела несколько семей и кучка детей беспризорников. Колька с силой толкает тяжелые двери бомбоубежища, заручившись помощью отца, быстро спрыгивает по бетонным ступенькам вниз и, наконец, сползает по стенке, оказавшись в душном и переполненном помещении. Здесь люди сталкивают друг друга с ног, стоит тихий гомон. Верочка на руках Николая сдавленно кашляет в свой кулачок. — Успокойся, — шепчет Николай. — прикрой уши, скоро все закончится.       И Колька сам трепетно берет крохотные ослабевшие ладошки сестры в свои огрубевшие мозолями крупные руки, плотно прикладывая их к ее ушам. Глухие взрывы слышатся сверху, кажется, будто вот-вот и здание, под которым находится их убежище, рухнет, заблокирует все выходы. Но заканчивается все, на удивление, быстро. Бомбы, с такой интенсивностью и резкостью начавшие падать с неба, отшумели, а обстрела и вовсе было не слышно сразу после того, как дверь закрылась. В помещении все еще сохранялась немая паника. Колька обнимает сестру, прижимает ее покрепче к себе и прикрывает глаза, прислушиваясь к происходящему наверху. Он не осмелиться заснуть здесь, но усталость во всем теле дает о себе знать. В следующий раз, часа через два, Колька откроет глаза, когда услышит приглушенную ругань и звуки чавканья. Несколько детей и взрослых отчаянно дрались за крысиную тушку, судя по разорванному трупику сзади, уже не первую. Каждый из них пытался вырвать из рук другого хотя бы немного заветного мяса, получить хотя бы немного еды. Только завидев это, у Кольки в желудке предательски урчит, а к горлу подступает тошнота. Он резко вскакивает, перед этим передав в руки отца сестру, и молча поднимается наверх, отчетливо понимая, что даже в такой омерзительной ситуации он может не сдержаться. — Не стреляют. — громко говорит Николай. — Бомб не слышно и не видно.       Одна пожилая пара первой медленно идет к лестнице, а уже за ними поспевают все остальные. Никто не спешит, все плетутся с осторожностью медлительно, даже дети и те, стараются сохранить силы к следующим бомбардировкам, к следующему дню. Дождавшись родителей, Николай обращается к отцу: — Отнесешь Веру домой, я схожу постою с мамой в очереди. — Ладно. Возьми флягу, набери воды. — отец достает из карманов крупную, воинскую фляжку. — Как придете, возьмешь ведро и сходишь к Неве, понял?       Николай кратко кивает и переводит взгляд на мать. Ее лицо впалое с неестественно острыми чертами, а в глазах виднеется вгрызшийся, до боли знакомый страх и беспокойство, но между тем она подхватывает сына под руку, бодро ускоряя шаг. На главном проспекте полно людей и тел, лежащих повсюду. Николай старается не смотреть на них, переводит взгляд на разрушенные дома, следы от пуль и пытается завязать разговор с матерью, тем не менее парочка людей точно провезет маленький гробик на санках прямо около его ног, а человек перед ними неизбежно медленно сползет на землю и закроет глаза навсегда.       Очередь к выдаче еды по талончикам видна издалека. Николай хмурит брови и мечется, когда они подходят к концу. Просто так ждать нельзя, любая минута на счету, учитывая сколько и когда они получали продуктов в прошлый раз. Если бы Вера не заболела, если бы ее состояние было стабильным, он, может, и ждал бы хоть целую вечность, отправил бы мать домой отдыхать и стоял один на холоде. Николай сжимает кулаки и вдруг шепотом обращается к матери: — Подожди немного, хорошо? Я скоро буду.       Юнец поспешно сжимает мамино плечо и уходит из огромной очереди к заваленной досками арке под домом поблизости. Он быстрым шагом минует повороты и дворы, проворно пролезает сквозь образовавшиеся от бомб отверстия и то и дело, что сталкивается с кучей живых мертвецов: с десяток человек во дворах с жуткими синими лицами едва передвигают ноги, потеряли интерес даже к собственной жизни. В итоге, пропетляв минут пять, Николай доходит до своры молодых ребят. — Слава! Привет, дружище. — Петренко протягивает руку одному из них, жестом приветствуя и остальных. — Помнится, ты говорил, что у вас много хлеба в запасах, так? У меня такое дело... Сестра заболела, исхудала страшно, до немцев немного да было, а сейчас даже медикаменты трудно достать... — Ничего не осталось. — отстранённо мямлит Слава. — Сам понимаешь, латаем дома, делаем укрепления, много сил уходит, а еды еще больше, особенно такой. Мне жаль, Коль, нам нечем помочь.       Повисает тяжелая тишина и Николай понимающе опускает на секунду голову, а потом разворачивается и стремительно выходит из закоулка.       Юнец, вернувшись и заметив, что очередь так и не продвинулась, а матери в ней нет, с нарастающей тревогой врастает в землю. Он с трудом опускает глаза в ноги стоящим, боясь увидеть то, чего остерегался с самого начала войны. Он судорожно осматривает чужие измученные лица, ищет рядом и под ногами очереди намек. Однако даже так не замечает ничего, ни маминого тела, затоптанного в снег, даже кусочка ее тусклой шубы он не видит под грузными телами. Николай обходит толпу и еще раз с тяжелым грузом на сердце осматривает очередь. Он не увидел маминого затоптанного тела, но увидел с десяток других, забытых в борьбе за выживание. Смерть стала привычным делом.       Петренко резко уходит, почти что сбегает от проспекта и от этой треклятой очереди и спешит домой. Совсем немного пройдясь, во дворах, Николай замечает открытое окно и бурлящий около него котелок. Он внезапно останавливается посреди улицы с разинутыми глазами и вдруг остро ощущает пустоту в желудке. Там может быть что угодно. Обычная вода, покрошенный хлеб или он вовсе может быть пустым, а звуки, исходящие оттуда, могут быть издевательским голодным плодом воображения. Еще это может быть суп. Не очень наваристый, но все же суп, может быть, даже с консервами. Юнец сжимает рукава своего облезлого полушубка и сглатывает, пересилив себя, поворачивает голову в сторону и уходит прочь от этого окна.       Дома его встречает пронизывающая до ужаса картина. Сестренка закашлялась кровью, сквозь толстые слои одежды и тяжелое порванное одеяло видно, как она еще сильнее потеряла в весе. Мать, сама будто не в себе, шепчет что-то у ее лба. Коля зажмуривается, буквально чувствует, как задыхается, а потом проходит внутрь, грязными ботинками оставляя следы, падает на колени около кровати сестры рядом с матерью. — Все будет хорошо. Потерпи чуть, — шепчет младший Петренко с дрожью в голосе. — я принесу поесть. Потерпи, Вер, все будет хорошо.       Вера отвечает только тяжелым кашлем. Мать вновь начинает лепетать над ней, грубой половой тряпкой обтирать ее выступивший пот. — Все будет хорошо. — повторяет он. — я скоро буду...       Коля, боясь упустить даже призрачную возможность, выдвигается к котелку бегом. Окно закрыто. В горле до сих пор стоит ком, и Коля застывает в смятении, его рука зависает над дверной ручкой в парадную. Над мальчишкой возвышается величественное, большой здание. Он поднимает голову и пытается убрать невесть откуда взявшееся чувство вины, забыться, разглядывая резные окна, облезлую штукатурку. За углом, он точно знает, нет целого куска этого дома. Бомба разорвалась на днях, унесла с десяток жизней и оставила после себя лишь сгоревшие доски и уродливое отверстие на главной улице. Рука Николая дергает за ручку парадной, и он попадает внутрь.       При входе, сразу в нос бьет сырость и приятный, давно забытый запах еды. Настоящей еды. Ноги Коли делают шаг, руки Коли рывком открывают ненадежно запертую дверь, а сам Николай теряет остатки контроля сразу же, как лицом чувствует жгучее тепло из дальней комнаты. Он все еще может повернуться и уйти, стоять в нескончаемой очереди сутками, вмерзать в окоченевшую сотнями трупов землю и в итоге, может, и получит несчастные сто граммов хлеба, чтобы сразу за этим, за его смерть медальку получил какой-то немец, однако... Жгут книги. Колька видит это из замочной скважины. Обмякший старик рвет страницы в огонь, а потом медленно усаживается в кресло напротив и прикрывает глаза. То, что нужно. Юнец приоткрывает скрипучую дверь, проскальзывая внутрь. У него в голове вертится целый рой мыслей, к лицу приливает кровь, все чешется и жжется, но даже это не мешает ему протянуть дрожащие, огрубевшие от холода руки к котелку и рывком его стянуть. Раскаленное дно старого чугуна оставляет ожоги, мажет копотью, а то немногочисленное внутри злобно булькает, выливается за края.       У Коли кружится голова и сбивается дыхание, заплетаются ноги и красными волдырями покрываются ладони. Он совсем не осознает, в какой момент оказывается уже на пороге собственного дома, не слышит ничего вокруг, вплоть до того момента, пока не замечает сгорбленные плечи матери и широкую спину отца над кроватью сестры. Он, было, улыбается, уголки его губ дергаются в чем-то наподобие улыбки, кожа трескается и больно кровоточит, но всего на пару мгновений. Затем Коля подойдет ближе, оставит наконец обжигающий котелок и увидит, что сестра не дышит, что у его матери давно высохли слезы, а отец до хруста сжимает челюсти. У Веры безжизненный пустой взгляд, и Коле хочется закричать.