Любовь, тюряга, два дебила

Фадель предпочитает не удивляться ничему. В его жизни каждый день происходит какая-то дичь. Сил и нервов не хватит, если реагировать на всякую херню. Поэтому каменная невозмутимость – единственный ответ на любой выкрутас Жизни. И есть только один человек, способный поразить Фаделя до глубины души. Его действия никогда не поддаются логичному объяснению. Его дурость не знает границ. Его взбалмошность поднимет мёртвого из могилы и заставит бежать от него, сверкая пятками. Лишь бы не встречаться с сияющими лёгким сумасшествием глазами. И, о боже, как же Фадель скучает по этому придурку. Как сильно хочет снова быть причиной его широкой улыбки и безумных идей. Грохот открывающейся двери привлекает внимание. Фадель выныривает из омута невесёлых мыслей, когда слышит холодное: — За мной! Переглядывается с Байсоном, видя в глазах брата непонимание. Послушно встаёт к стенке, позволяя заковать себя в наручники. Идёт по коридору, сверля взглядом пол. Пытается представить, что такого стряслось в десять часов вечера, раз срочно понадобилось рассаживать братьев-убийц по… разным камерам? Они вроде тихо себя вели. Не вступали в никакие конфликты.

«Что происходит?»

Двухместная камера. Маленькая и чистая. Фадель закидывает сумку со своими скромными пожитками на верхние нары и устало вздыхает, собираясь взобраться следом. Снова гремит дверь. Фадель цепляет на лицо непроницаемое выражение и поворачивается к вошедшему, готовясь… ко всему. Но застывает с приоткрытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Ему и жарко, и холодно одновременно. Жарко от разгорающейся в душе ярости, а холодно от ужаса, затмившего разум. — О, мой Хмуроволк верен себе! Это хорошо! Мне есть над чем поработать! — напряжённая пауза. — Что? Так и будешь жрать меня своими колодцами? Отлично! Я готов упасть в них, не раздумывая! — по-прежнему потрескивающая тишина. — Кстати, моя нижняя! Фадель всегда предпочитает ничему не удивляться. Но сейчас он во все глаза таращится на вальяжно разлёгшегося на нижних нарах Стайла, закинувшего руки за голову. Тюремная роба болтается на нём мешком. Лицо бледное, осунувшееся. И только глаза блестят привычным озорством и… любовью. Безукоризненной. Искренней. — Не скучал по мне? Я по тебе да! Так что, оттай, наконец, и поцелуй меня! У Фаделя много вопросов. И все они пестрят в голове ярким матом. Смачным таким. Чувственным. Но ответы на них подождут до завтрашнего утра. Потому что они тут застрянут надолго. Будет уйма времени и попиздиться, и объясниться словами через рот, и выяснить мотивы очередной дурацкой выходки. Но… всё потом… Сейчас же Фадель нависает над Стайлом, несильно придавливая своим весом. Смотрит в потемневшие глаза, ища в них хотя бы намёк на разгадку происходящего. Прослеживает мягкую улыбку на пухлых губах, понимающую и манящую. Всё же выдыхает в беззвучный смешок: — Зачем, Стайл? — ловит вспыхнувший наигранной досадой взор. И ответ, щекочущий ухо жаром: — Потому что воля без тебя — клетка без окон и дверей. Извини за пафос. Стайл говорит это пугающе серьёзно. Без тени шутки. И Фадель решает отложить серьёзные разговоры, дабы совсем не поехать кукухой. Их поцелуй полон тоскливой радости. Он нежный и глубокий, обволакивающий теплом и горчащий счастьем долгожданной встречи. Стайл целует так отчаянно, будто завтра для них уже не наступит. Так исступлённо, словно от ласковых соприкосновений их губ зависит его жизнь. Судорожно прижимается к Фаделю всем существом, дрожа от жара, окутавшего озябшее тело. Ловит успокаивающий шепот жадным поцелуем, языком любовно проводя по цепляющимся трещинкам на бархатной коже, увлажняя, утоляя иссушающую печаль и заставляя любимые уста растянуться в трепетной усмешке. — Так скучал по твоей улыбке! — сетует парень, и улыбка напротив становится шире. — Она стоит моей свободы. Определённо стоит! — Идиот! — по-доброму журит его Фадель. Злиться на Стайла сейчас нет никаких сил. Нары слишком узкие для двоих. Но этим двоим плевать. Они просто физически не могут выпустить друг друга из своих рук. Стайл лежит на Фаделе, оплетая его всем собой. А Фадель до умопомрачения рад служить ему одеялом и матрасом. — Будешь тихим? — шипит Стайл, оставляя на шее алый засос. Смотрит на поднявшего бровь Фаделя с хитрющей ухмылкой, побуждая закатить глаза. — Ты неисправим, Стайл! Откуда в тебе столько энергии? Боюсь, из тюрьмы ты выйдешь в одиночестве. Потому что слопаешь меня с потрохами своим натиском! — Фадель тихо хихикает на возмущённые пинки. — Ладно-ладно. Вперёд! Стайл не торопится. Ему не хочется отпускать Фаделя из объятий так быстро. А потому он плавно передвигается чуть ниже, скользя губами по мужественному подбородку и слабо прикусывая. Ведёт языком по шее, обрисовывая вздувшиеся венки и играя с дёргающимся кадыком, прихватывая губами и сладко посасывая. Оттягивает ворот рубахи и прокладывает дорожку любующихся поцелуев по крыльям ключиц и рельефной груди, раздразнивая нежную кожу горячими мазками и чувствуя вибрирующее шипение. — Ни звука! — ощущает свирепый взгляд, простреливший макушку, и коварно усмехается, сползая и устраиваясь в разведённых ногах. Фадель обещает себе, что это безобразие случится здесь в первый и в последний раз. Но он должен признать: Стайл, облачённый в тюремную робу, лежащий в ногах и теребящий шнурок на его штанах с дьявольским прищуром, выглядит горячо. Очень горячо. — И кто кого сожрёт, ммм? — смеётся Стайл, рывком стягивая с Фаделя штаны вместе с бельём. Облизывает пересохшие губы. А потом обнимает крупную головку возбуждённого члена, голодно посасывая. Нежная ладонь проходится по всей толстой длине, очерчивая пальцами пульсирующие венки и сжимая цепким захватом, вынуждая зарычать сквозь стиснутые зубы. Язык свободно порхает, вылизывая каждый доступный дюйм пылающей плоти и щекоча рычащими стонами. Стайл медленно толкается, разрешая растянуть свои влажные припухшие губы, и принимает с довольным урчанием первый толчок, обдавая чувствительную кожу мурашками. Чуть склоняет голову набок, втягивает щёки для тугого проникновения и стонет, стонет тихо, но сладко и жарко, двигая головой навстречу вскинутым в нетерпении бёдрам, устанавливая единый темп. Фадель… сходит с ума. Ему хочется опрокинуть Стайла, подмять под себя и трахнуть до тёмных мушек перед глазами, выбивая каждым ударом из него дурь. Но он может только прикусить запястье до крови и сдерживаться из последних сил, чтобы не кончить от одного вида развратного Стайла, так красиво улёгшегося на его коленях и так страстно, с сумасшедшим остервенением обнимающего его… всего... В каждом звуке, в каждом неистовом движении, в каждой мимолётной улыбке, вспыхивающей перед глазами. Во всём этом ощущается Стайл. Фадель тонет в нём. И не хочет выныривать… Нары скрипят, когда Фадель выгибается до хруста позвонков, кончая и почти теряя сознание. Он слышит нежное мычание и громкий глоток. Притягивает к себе Стайла и жарко целует, слизывая остатки собственного вкуса. Вопросительно смотрит в глаза, видя в них сытую усталость. — Сегодня придётся тебе служить мне кроваткой! — мямлит Стайл и сворачивается клубком на Фаделе, сразу же проваливаясь в беспробудный сон. Фадель предпочитает ничему не удивляться. Но отныне и навеки это предпочтение теряет смысл. Потому что теперь Фаделю не скрыться, ведь удивление приняло человеческий облик. А Фадель и не против…