Иллюзия

      Нетронутая ядовито-зеленая трава, тянущаяся своими острыми концами к небу, к самой владыке луне, как руками, растет по-настоящему свободно и, плавно покачиваясь от прохладного летнего ветерка, что, лаская ее, умудряется заигрывать, создает собственную мелодию. Спокойную, умиротворяющую, которую дополняют лишь певчие насекомые - цикады, издаваемые треск, отлично уловимый человеческим ухом и в какой-то момент позволяющие себе взять соло, что эгоистично заглушает шелест травы и все ее старания.       Под темным, словно полностью пропитанном чернилами небом с яркими точечками, неуклюже разбросанными по нему - звездами, что, казалось, были необходимы там, как бриллианты на роскошном платье, чтобы предать тому сияния, красоты и богатства, все это кажется сказочным миром. Таким защищенным, созданным подсознанием специально для того, чтобы позволить себе показать свою слабую сторону, скрытые ото всех эмоции, что таились долгое время под замком, и просто наконец-то сделать глоток свежего и столь необходимого воздуха.       Юра сгибает ноги в колени, подтягивает их к груди и, защитно обнимая руками, смотрит куда-то перед собой, не моргая. Таким пустым, расфокусированным взглядом, который обычно встречается у людей, переместившихся в совершенно другое измерение. Но Юра не уходит в собственные мысли, нет. Не дает этой хитрой черной дыре, нагло протягивающей руку к нему, затянуть себя. Он просто ждет подходящего момента.       — Я не боюсь холода. Никогда его не боялся, - язык пробегается по пересохшим губам, смачивая их, будто это поможет выдавить из себя больше слов. - Но боюсь одиночества. Знаешь, такого.. такого..       Он делает необходимую паузу, отмирает и, быстро-быстро начиная моргать, переводит взгляд на рядом сидящего мальчишку с двухцветными, растрепанными из-за ветра волосами - Костю. Впивается глазами в чужие, такие янтарные и круглые, словно призывая своим видом помочь закончить предложение.       — ...невыносимого? - голос звучит тихо, осторожно, но Юра слышит. Юра кивает.       — Да, именно. Чертовски невыносимого, - подтверждает он. — Настолько, что хочется забиться в угол и рвать себе волосы на голове, как это порой делают психически больные.       Наступает молчание. Бесшумные, совершенно бесцветные переглядки, прерываемые лишь необходимостью обоих моргнуть.       Психически больные? Как Юра вообще додумался до такого сравнения? Откуда он, еще небольшой несмышленный городок, толком ничего не повидавший, знает о том, как ведут себя психически больные? Костя сглатывает, прикусывая язык.       — Это глупо, я знаю, - на губах темноволосого появляется слабая кривоватая улыбка. — Но январь каждый год приносит то самое чувство одиночества, которое преследует меня три дня подряд. Три дня..       Он снова делает паузу, словно давая собеседнику возможность сказать что-нибудь, но как только Уралов открывает рот, продолжает:       — Мало. Всего 72 часа. Но они тянутся мучительно долго, и начинает складываться впечатление, что кто-то специально не дает стрелке часов двигаться дальше. Держит ее, бедняжку, с ехидной улыбкой наблюдает за мной и, думаю, получает полное удовольствие от происходящего. Псих.       С каждым словом голос темноволосого теряет свою силу, как будто он стыдится сказанного и не хочет, чтобы все четко донеслось до друга. Как будто это какой-то бред сумасшедшего, напридумавшего себе всякого.       Но при этом Татищев не сумасшедший. Он тот, кто рассказывает о своих переживаниях крайне редко, сунув настоящие чувства в огромный сейф, который лупи не лупи, а открыть не получится, пока владелец сам этого не захочет.       И нужно благодарить всех Богов мира (в которых Костя даже не верит) что Юра сейчас делится этим с ним.       — И как ты..как ты борешься с подобным? - Костя хлопает длинными ресничками, не сводя глаз со своего друга. — Данис помогает?       — Данис? - глаза Юры слегка расширяются, но лишь на мгновение, и спешат обратно принять свою естественную форму. Из груди вырывается смешок. Такой короткий, странный. Не самый искренний. — Данису нет дела до этого. Он считает, что мужчина должен справляться со своими проблемами сам. Да и.. - Татищев медлит, расцепляет руки и, решая подняться, разминает затекшие ноги. — ...не знает он. Это последнее, в чем я бы хотел ему признаться.       Костя слегка щурится, внимательно наблюдая за действиями друга: Вот он встает, отряхивает штаны и переминается с ноги на ногу, словно пытается придать конечностям сил после посиделок в не самом удобном положении. Вот он поворачивается спиной, явно чувствуя, как Уралов прожигает в нем дыру своим взглядом, и поднимает голову наверх, устремляя свой взгляд на звезды так непринужденно, как будто несколько минут назад не было важного разговора для него самого.       Молчит, прячет глаза, словно боится, что друг заметит ту самую уязвимость, готовую вот-вот хлынуть наружу, как самая горячая лава из вулкана. Боится показать другую сторону. Ту..израненную, возможно, плаксивую, которая сидит за решеткой с оковами на руках и надрывает голос, так и крича, что ей страшно. Что Юре, черт возьми, страшно оставаться одному в январе.       — Тогда я. Я помогу, - наконец произносит Костя, в голосе которого мелькает уверенность.