Сколько еще придется выстрадать?

Какой психотип у человека, который взял на себя смелость стать террористом-смертником? Обычно такой человек ведет себя весьма нервно и агрессивно, достаточно суетливо, а касательно мимики, то брови нахмурены, глаза сжаты, а в глазах — решимость, или наоборот, отрешённость, абсолютная невовлечённость в происходящее. В принципе, по такому человеку сразу становится видно, что с ним что-то не так, и как-бы он не пытался выглядеть как можно менее приметно, что-то в нём все равно будет настораживающее — если не поведение, то по крайней мере внешний облик так точно. У мужчин это может быть отсутствие даже небольшой щетины на лице, у женщин — отсутствие макияжа, да одежда не по погоде — рассчитанная на более тёплый сезон, чем в данный момент, обычно она неброская, просторная, куда более широкого покрова — чтобы не было сложностей спрятать и пронести пояс шахида. Еще странность может быть в действиях — такие люди могут отличаться неадекватным поведением, когда к ним пытаются обратиться, а также это стремление оказаться в самой гуще толпы, чтобы унести с собой как можно больше людей. Полезная памятка, весьма. Правда, уже, наверное, бесполезная — людей в мире не осталось, — практически не осталось — а это значит, что и по идее террористической угрозы больше нет. К тому же, сменившие их скибидисты и многочисленные разновидности агентов подобным не занимаются в исконном понимании этого словосочетания — да, они могут устраивать какие-либо налёты друг на друга с целью забрать как много больше вражеских душ, но спорное утверждение, насколько это терроризм на самом деле — все же, в конце-концов, они на войне, а это значит, что и живут все они по законам военного времени. Так что и эти налеты террористическими назвать нельзя, о нет. В себе они несут иной характер. Однако… Да, людей в мире не осталось — вроде как. Все же, технически, не все агенты собраны на далеких и скрытых государственных конвейерах из проводков и шестеренок, среди альянса встречаются и более органические участники. Титан часовщиков, например, и вся фракция ТВмэнов — все они люди, ну или когда-то ими являлись. По крайней мере — все время до и некоторое время после смерти. Дальше в полной мере людьми назвать их уже нельзя, все же, куда больше они стали подобны монстрам, которым со временем телевизор заменил голову (хотя технически голова никуда особо и не делась — все там же, даже у тех ТВмэнов, что пережили обезглавливание, просто сама голова поменяла внешний облик), да которых так корежил голод, что его приходилось закусывать чем-то более существенным, чем просто людская еда. Когда-то это были люди, а еще острые специи, но теперь их на этой должности подменяют и свои, и чужие — под своими подразумеваются агенты, все их многообразие, а под чужаками, разумеется, скибидисты. Хотя, возможно, это не совсем верное утверждение, ибо даже на той, вражеской стороне, знакомых и родственников им хватает. ТВмэны, в прочем, достаточно эгоистичные существа — поэтому о родстве по другую сторону предпочли забыть. Либо же просто скрыть — они не идиоты и прекрасно понимают, чем им грозит раскрытие еще более личных фактов про себя. Они и раскрывать-то, что органические, на самом деле, не планировали — просто за них все решил случай. Вот и пришлось держать более честный ответ, чем до этого. Собственно, возвращаясь к теме терроризма, по идее, больше террористов в мире нет — но это не совсем так. И опять это связано с фракцией телевизионщиков — с их фракцией в принципе связано достаточно неприятных моментов, однако едва ли о малой их части кто-то сможет узнать — и после этого не умереть. Телевизоры свое охранять умеют, причём в особенно агрессивной форме. По крайней мере так про себя думали они до недавнего момента, но после некоторых событий, их уверенность в этом пошатнулась. Вообще, несмотря на то, что в этой псевдосемье больно много родственников, какого-то разнообразия там нет — очень много ординарных покойников, которые даже центральной роли не удостоены, а потому их имена не придадут огласке — они не нужны были от нужды — скорее, на них просто поставили масштабный эксперимент. В какой-то степени это даже эксперимент с человечностью. Или над человечностью? Самые главные в этой фракции — парализованный ученый и проявляющий заботу мужчина. Дальше по значимости идёт обезглавленная женщина. На ее уровне — большой олигофрен. Куда ниже — замученный титан. Ученому и титану не повезло — они стали объектом интереса особо хитрых часов, да только вроде как об этом не в курсе. По крайней мере — сами не осознают всю степень трагичности. Чуть позже к ним присоединился еще один мужчина — и он-то террорист. Понятно, что эта его псевдосемья такого не одобряла, и это было одно из их немногих адекватных решений, если так подумать — нормальные семьи, даже людские, такое конечно бы не одобрили и не приняли, а вот какие-нибудь более сектантские — возможно. Да только на этом весь их контроль родственника-шахида и кончился — он был зависим, зависим от них всех, но и при этом абсолютно не управляем. От того за его плечами весьма богатый террористический опыт, да спина, по понятным причинам, в шрамах… У него было крайне много неприятного опыта в жизни, и едва ли терроризм был самым страшным, что с ним происходило. Были на его послежизненом пути вещи куда страшнее, пусть это со стороны весьма завышанно и преувеличенно. Хотя и считается, что за террористами водится особый эгоизм. «Мужчина — он террорист по природе.» — Так пытался не то всерьёз, не то отшучиваться, Смертник, которого так все и называли — Смертник. Обычно именно с большой, ибо своих настоящих имени и фамилии он не помнил — он в принципе не помнил много чего из своего прошлого. Людского прошлого. Просто помнил, что он когда-то был, и был он когда-то живым и свежим. Может, не таким сильным, как сейчас, но при этом он все равно был силен — пусть даже если не физически, так морально, хотя при этом он какой-то частью сознания помнил, что был достаточно силен. Однако смерть, да ещё и более насильственного характера, выбила из него абсолютно все — чувства, внутреннее тепло (во всех смыслах), жизнь и рассудок — когда он смог сбросить смерти оковы, понял, что ничего уже не будет так, как было раньше — и это даже не в отношении вопроса о жизни и смерти, а скорее к тому, что он прекрасно понял — что-то в нем не просто треснуло, оно надломилось. И надломилось оно там, в том месте, в котором ничего уж точно не починишь. У него в душе. Как-бы Полицефалия свято не верил в то, что все починить возможно, Смертник, возможно, даже на порядок раньше других понял, что все, что связано с их сердцами, душами и рассудком, они починить не смогут. И с телами это не сработает — они не смогут заново запустить в себе процессы, связанные с жизнеобеспечением — но в этой области первым проявил разумность и понимание уже ученый. А ему ведь, если так подумать, ничуть не лучше Смертника — если шахид несмотря на все произошедшее, смог сохранить руки-ноги, да голову (не сказать, что совсем уж трезвую — но все еще лучше, чем у Полицефалии), то этот ТВмэн застрял в теле паралитика, и избавиться от паралича он не мог. Даже, наверное, с современным уровнем медицины бы не смог — к тому же, дело там было далеко не только в ногах, вообще там травма спины, что-то с позвоночником — шахид успел застать старшего брата еще ходячим, однако, что удивительно, заполнил этот образ крайне плохо — а вот парализованным, и опосля обросшим щупальцами, запомнил так хорошо, что кажется, словно уже навсегда — такое зрелище из головы даже амнезией не выбьешь. Стереотипный террорист-смертник — нервный, буйный, возможно эгоцентричный — этот же смертник абсолютно спокоен. Не потому, что он труп, и ему положено, и даже не потому, что он от природы отличается более спокойным и покладистом характером, абсолютно нет — этот мужчина истерить и шуметь умеет. Или же умел? Пожалуй, от жизни в альянсе, и в такой не самой здоровой псевдосемье, есть неочевидный плюс — на службе у зацикленных на чем-то своем эгоистов учишься смирению, и спустя время ты уже куда спокойнее относишься ко всему. Это очень полезное качество, особенно когда тебя окружают далеко не обыкновенные субъекты — с одной стороны на тебя давит твоя «семья», а с другой все ничуть не лучше — там война, тебя окружают солдаты, а все эти солдаты — инвалиды. Причём почти на любой вкус — слепые, глухонемые, слепоглухонемые разных размеров. Еще есть один паралитик и один умственно отсталый, но это уже другая сторона. Причём у каждого агента есть своё «второе дно» — слепые пьют водку, пускают прямо по венам, да и без того сидят на игле, ибо все они торчки (кроме, разве что, их титана), а глухонемые свято уверены, что они вполне себе здоровые единицы общества. Конечно, на фоне Спикеров, Камеры действительно еще ничего так, и если бы не их гиперфиксация (даже не их самих, а их руководства) на собственной недееспособности, то было бы ещё лучше. В прочем, не инвалидные фракции в альянсе тоже есть. Хотя с их ментальным здоровьем мужчина бы еще поспорил — Клокмэны слишком зациклены на тех правилах и законах, что им вторит их многоуважаемый Король, и это переходит уже все грани. Вот от того и кажется, что самые нормальные — это фракция Дрелей, которые изначально должны были заменить людскую рабочую силу в шахтах. Денег, конечно, в них вбухано немерено, да только учитывая, что почти всю фракцию перебили, и сейчас остались жалкие остатки — объедки, как называют это ТВ — это было максимально бессмысленно. Хотя, стоит отдать им должное — оставшееся количество бурильщиков боролись с куда большим упорством, чем другие фракции — и это достойно уважения. И, может быть, похвалы — но не более. Смертник сейчас как никогда спокоен, со стороны даже производит впечатление просто уставшего мужчины — не потому, что он в полной мере обрёл смирение, а, скорее, потому, что все силы на более яркие эмоции вышли из него за некоторое время до этого — он последние дни даже не ходил, а как-то неспешно брел, со стороны напоминая контуженного или оглушенного. Не то, чтобы кому-то искреннее было до этого дело — наоборот, всем только спокойнее, что этот… Бронированный ТВмэн, которого некоторые называют папочкой, не пытается быть впереди планеты всей и уж тем более не стремится подорвать не только врагов, но и себя. Вынужденные родственники и до этого могли намеренно доводить его до психоза, после которого он становился крайне вялым и печальным. Очевидно, этот телевизор силен телом — но не нервами. Нервы у него расшатаны не хуже всего, что ниже спины. Сейчас шахид ждёт как раз одного из Дрелей — этот образец решил, что он подобен покойничку, и что они смогут подружиться… И не только. От того происходит все то, что происходит. «И как я мог только согласиться на это?» — с сомнением подумал покойник, после чего чуть поерзал на своём месте — а сидел он на высоком каменном выступе, что из-за розово-персикового, очень красивого и нежного заката, казался желто-янтарным — и из-за его телодвижения чуть задвигалось содержимое его карманов — обычно он по безразмерным карманам распихивал пули, патроны, иногда небольшие складные ножички, ну и еще всякую мелочь, то теперь у него в кармане покоились таблетки и пилюли — он не то, чтобы решил уподобиться Спикерам, просто сегодня они им понадобятся. Им — то есть, ему, да Ассасину. Только последнего он и ждет. Услышав звук перекатывания пилюль, что задорно ударились о пластиковые бока небольшого бутылька, террорист несколько стушевался, да под экраном нахмурился — наверное, сам в полной мере не одобрял, что они затеяли, не хотел и не понимал… Но все равно решил пойти на этот шаг. Потому что-то это было так по человечески. У покойника достаточно широкая, пусть и не такая мясная, ладонь, покрытая тонкой перчаткой — и этой ладонью он аккуратно касается раздутого кармана, на миг даже накрывает — но потом отдёргивает руку, словно его ошпарило, и нервно прижимает конечность к груди — снова мысленно возвращается к Ассасину, и к тому, что они замыслили, при этом стараясь снова не погружаться в воспоминания о том, когда его… ТВмэн весьма агрессивно начинает трясти телевизором из стороны в сторону, даже выдыхает, лишь бы успокоить поднявшийся нервоз, даже начинает смотреть на небо — в этом тихом месте оно воистину красивое. Людей тут нет, правда, в их пропаже все может быть весьма неоднозначно — это место вроде как скибидистами тронуто не было, однако дома по большей части все равно разрушены. Немного уцелел один-единственный домик, хотя первый этаж все равно достаточно пострадал — может, из-за людей, а может, из-за стихийных бедствий или животных, которых теперь тут нет — Смертнику, в прочем, до этого дела нет. Ему в принципе в ближайшее время будет не до того, и его тело будет в распоряжении у Дреля, что где-то задерживается — и чтобы потерять связь с реальностью, ему понадобятся таблетки. Много таблеток, хотя он не уверен, сколько точно, поэтому взял сразу не одну пачку. Вид полуразрушенного деревянного домика террориста немного успокаивает, как и розоватый отблеск от неба — у него появляется какая-то неясная уверенность в том, что все точно пройдет хорошо, и пока он будет в отключке, ничего страшного не произойдёт — на них не нападут Астро-скибидисты (обычных скибидистов уже никто не боится), ему не будет больно, он не придёт в себя, на них не обвалится эта крыша, покрытая кровлей, ничего страшного не произойдет в принципе — и когда он очнётся, он не вспомнит ничего. Они это совершат по быстрому — и все будет в порядке. Смертник бы и на камнях мог, если бы не триггеры, да снующие туда-сюда Астро, пусть на этих землях их и нет. Опять в крону древа телевизионных вплетаются новые вопросы. Что? Где? Как? Когда? Почему? Началось все с того, что альянс решил, что пятерых элитных агентов им мало, надо больше. И вроде бы как идея не самая плохая, в конце-концов, двум Спикерам, двум Камерам и одной ТВ-женщине действительно не помешала бы подмога — да только все это привело к тому, что элитных агентов стало как-то слишком много. Сначала к ним присоединились Дрели, Дрельвумэн и Дрель-Ассасин, которые, кажется, в полной мере сами не осознавали, зачем их запихнули в это подразделение элитарных псов альянса, а затем к ним протащили еще и младшего брата ТВвумэн — элитного ТВмэна, коим и является Смертник. И того, элитных агентов из пяти стало восемь. Очень много на один квадратный метр, и ладно бы, работай они на разных направлениях, и оказывай поддержку другим, так нет же — их всех выдвигали всегда вместе и на какое-то одно направление, что было полезно лишь отчасти — однако лучше ситуация едва ли стала, альянсу столько элитных бойцов (по крайней мере — на одной територии) не нужно. Ладно Смертник, у него хотя бы есть полезные способности, но вот Дрели ситуацию лучше не сделали — они пусть и зрячеслышащие, но почти как Камеры — то есть близкие к бесполезным. В том плане, что пока колонки и телевизоры могли существенно перевесить ситуацию, глухие Камеры и слышащие Дрели были вынуждены ориентироваться на более способных товарищей — но в остальном же… Бесполезные. Особенно учитывая, что и у Смертника, и у Вантуза, может наступить без видимых причин психоз, да еще и не ясно, кто в управлении сложнее. Знакомство вышло тоже непростым — Спикер и Смертник сразу друг другу не понравились, и проще относится друг к другу со временем не стали, Вантуза и Спикершу террорист также не принял — к сестре он и до этого относился не особо уважительно, что, в прочем, не мешает ему весьма ревностно оберегать и защищать ее. С Дрелями внешне тоже особого контакта не было, хотя нельзя было не признать, что они не так сильно раздражали шахида — Дрель и Камера —вумэны в принципе были весьма тихие и покладистые, а Смертнику, что не любит, когда много шума, такие нравились. Но не как любовный интерес, а скорее просто как коллеги — после той позорной истории с изнасилованием, любые отношения для него стали табу. Да и не отношения тоже — даже просто более тесный контакт, даже без подтекста, стал для Смертника триггером, переводя на современный язык. И пусть прошло слишком много времени, ужас пережитого в нем все еще силен. Поначалу все было нормально — по крайней мере, не так плохо, как предсказывали. Черный Спикер, по мнению многих ТВмэнов, конечно та еще свинья, но это не помешало ему и Смертнику все же сойтись на мировой и просто не трогать друг друга — хотя бы на поле боя, там и так все далеко не сладко, а с другими проблем и так не было. Почти. Повеяло с той стороны, откуда, признаться честно, вообще не ждали — Дрели. Ну, не сразу с двух сторон, а то был бы вообще сюр. Себя решил проявить Ассасин, который при первой встрече тоже отнёсся с холодом к новоявленному участнику, что тогда показался ему весьма странным — человеческое мышление, его подобие, у этого шахтёра было развито на порядок хуже, чем у других агентов, даже чем у женщины с их фракции, а потому сразу он понять Смертника, и его явную любовь к террору и терроризму, не смог. В прочем, положа руку на сердце, никто в этом плане покойника понять не смог, даже его псевдосемья — наверное, он и сам в полной мере не знает, зачем ему. Можно было бы оправдать его тем, что это что-то вроде травмы, что открылась у него после изнасилования, и это его такой способ унять триггеры, да только ТВмэны от всей этой психологии далеки. И от толерантного отношения даже друг к другу тоже. Хотя, пожалуй, именно это и зацепило — то, что по началу отвернуло, со временем стало казаться, скорее, изюминкой покойника. А Ассасин по своей натуре действительно ассасин — он уважает силу и себе подобных, так что если поначалу Смертник воспринимался еще как враг, то потом стал ощущаться другом. Причем сам ТВмэн долгое время все еще придерживался старого мнения о своей персоне, пока кто-то ему любезно не сообщил — это был точно не Дрель, он долгое время, несмотря на изменившееся мнение, держался в сторонке, да наблюдал, но возможно, что это была ТВвумэн — она всегда была в курсе обо всем происходящем внутри альянса. Даже такие интимные подробности, которые было принято скрывать, от нее не улизнули. Особенно от нее ничего не утаивается, если это что-то связано с их семейством. Прошло еще достаточно времени, прежде чем Ассасин к нему подошел лично, и то, поначалу без любовного подтекста — Смертник встретит его холодно, без интереса, но бурильщика не отвернет даже это. Ибо более гибкими эмоциями и большим пониманием ему еще предстоит заиметь. По первым впечатлениям самого террориста — ничего такого. Ни в нем, ни в Дреле, нет, самое в Дрельмэне уникальное то, что он робот, который еще и вроде как предан идеям альянса. Смертник как сейчас помнит — это был весьма бессмысленный диалог. Но зато он хотя бы внес хоть сколько-то ясности в понимание чувств агента с навыками профессионального шахтёра. Ассасин, если не считать отсутствия головы, вполне себе красавец — широкоплечий, в одежде он производит впечатление человека с атлетическим телосложением, видимо, делали его по подобию образцовых людей. Да и форменная черно-золотая одежда шарма только добавляет — Смертник мог и смог оценить его по достоинству, даже сквозь толщу своего скептицизма. По крайней мере — самому ТВ показалось, что по достоинству, хотя в действительности же он отнесся весьма холодно. В прочем, иногда кажется, что образцовасть присуща этому агенту только в одежде — но во многом другом он действовал далеко не по людски заветам для альянса, и один из подобных пунктов — это проявление любовного интереса, и уж тем более — сексуального. Как такового запрета в альянсе на это нет — втихую жить интимной жизнью, даже самой грязной, можно — но только тайно. В открытую же более яркое проявление чувств в альянсе было под запретом и вроде как порицалось, особенно ТВмэнами — в прочем, несмотря на существование официальных регламентов, у каждой фракции был свой взгляд на подобное. Операторы, конечно, старались жить только в узких рамках регламента и не вылезать за его пределы, даже можно сказать, что они его действительно чтят — у Спикеров же отношение куда более плевое, что, в прочем, не удивительно. У них такое отношение практически ко всему, но все же на индивидуальное усмотрение каждого, хотя они в состоянии устроить и оргию, если захотят. У альянса не получается их сдерживать, да и есть ли смысл? Безумие Спикеров можно было бы легко обернуть против них и во вред ним. Либо же, если постараться, то их энергию можно было бы направить аккурат против врагов, да только альянс, судя по всему, предпочитал делать многое себе во вред. Хотя они бы в любом случае ничего из этого сразу не заметили. Отношение Клоков к любви и интимным игрищам неизвестно — сложно сказать, можно ли им, или нельзя. Также, как и только им самим известно, влюблялся ли из них кто-то хотя бы в человеческую душу. Иногда кажется, что нет, и что только Короля они в состоянии любить и обожать, — возможно, только потому, что им это в голову «любезно» вбили, а сами они были не в том состоянии, чтобы что-то изменить. Бесполезный, бесполезный диалог, в альянсе такое не одобряют, да и сам Смертник не любил чесать языком без дела — Ассасин тоже. Возможно, он даже не планировал начинать диалог в принципе — покойник его вынудил, ибо ему надоело терпеть на своей спине слишком сладостный взгляд и слышать какие-то дале любовные, мечтающие вздохи. Начиналось все более-менее невинно — Дрель тогда тихонько сел телевизионщику за спину, между ними было достаточно расстояния, ещё и сильно сгорбился, закинул ногу на ногу, да сложил руки на корпусе — вроде какой-то угрозы его действия не несли, он даже ничего не сказал, однако этот ТВмэн очень не любит, когда кто-то находится у него не перед глазами, а за спиной. Даже несмотря на то, что будучи более массивным, террорист обладает прекрасной гибкостью. Чтобы обозначить, что он шахтера услышал и заметил, элитарный чуть скосил телевизор через плечо и коротко кивнул, оставаясь все еще напряжённым и молчаливым — если до этого, этот маленький закуток, что им выделили, пах пылью и отсутствием перспектив, то сейчас его наполнили новые, куда более сладостные, обнадёживающие, запахи — нежная, трепетная влюблённость пахла клубничной сахарной ватой, и какой-то особый интерес отдаёт восточным, очень крепким и горьким, чаем, да пахлавой из не так давно расколотых орехов — Смертник тоже не фанат сладостей, но если его таким угощали, то он никогда не отказывался. Восток, на землях которого Смертник какое-то время жил, скрываясь от семьи, был местом гиблым потому, что Смертник сам выбирал себе для жизни такие места, так ещё и иногда самолично устраивал там террор, однако, если отбросить эти условности, лично ему эти земли подходили. Пусть надолго он там и не задержался, о чем частенько жалел. Когда Дрельмэн в таком ключе вздохнул в первый раз — ТВмэн не предал этому значения. И на второй раз проигнорировал — мало ли, что там у бурильщика на уме. Эту фракцию особо никогда в серьёз и не воспринимали, так что Смертник и не видел поводов прекращать это делать. Но потом… Когда вздохов стало как-то слишком много, Смертника аж в брезгливости как-то неестественно выгнуло, кости в нем разом хрустнули — и он корпусом развернулся к Дрелю, что искусно притворялся невинным набором черных тряпок, что расшиты золотыми нитками. — Так, все! Хватит! — Смертник даже не пытался изобразить спокойствие, он просто в бешенстве — Чего тебе от меня надо?! — Последнее он как-то слишком отчаянно рыкнул, чернея на глазах. Сначала бурильщик молчит, наполняется удивлением — после чего аккуратно, лишь бы сильнее не растревожить покойника, спрашивает: — А с чего такая уверенность, что мне что-то именно от тебя надо? — Он старается говорить как можно короче и по существу, не желая проверять выдержку покойника, однако и сам осознаёт, что просто безбожно палится. Ну, собственно, Дрели никогда хитростью и не отличались, это больше по части ТВ и Клок —мэнов. — Считай, что угадал… — Террорист переходит на угрожающее шипение, чем-то даже подражая учёному их фракции, после чего выпускает когти — длинные, острые, Ассасин видел, что эти когти способны крушить плоть скибидистов и их керамику, после чего, чтобы придать вес своим словам, начинает неспешно так «вгрызаться» когтями, оставляя в столе глубокие царапины — этот скрип достаточно неприятный, чтобы оно не понравилось даже роботу, отчего кажется, что даже сверло бурильщика как-то сжимается, кривится. Смертник на такое ухмыляется образовавшимся ртом, да вдавливает когти в стол сильнее — кажется, что он веселится, хотя при этом все еще очень зол. В прочем, он рад тому, что этот способ воздействия все еще работает. Ассасин сдаётся до обидного быстро, разочарование проступает у жмурика прямо на экране — но вроде как чистосердечное признание несколько осаживает его. Это придаёт бурильщику смелости. — Ладно, ладно, я сдаюсь. — Усмехается робот, даже вскидывает руки вверх, да неспешно встает начинает двигаться прямо в сторону покойника — теперь уже ТВмэн весь скукоживается, да прячет пасть, вмиг снова начиная выглядеть тоже как робот. Почти. Смертнику кажется, что Дрель его сейчас так и зажмёт, но нет — шахтер останавливается в трёх шагах от покойничка, да чуть склоняет свое сверло, все ещё выглядя так, словно пытается заглянуть ТВмэну в само нутро. Террористу, признаться честно, от этого взгляда не по себе. — Ну так и что?.. — Уже не так уверенно, но все еще достаточно злобно, шипит ТВмэн, неспешно втягивая когти, со стороны напоминая кошку, которая вот-вот сбежит. — Ты слишком напряжённый. Последние несколько дней так точно. — Словно издалека начинает шахтёр, после чего берёт стул себе (все это время покойник сидел за старым деревянным столом на стуле, чей возраст был эквивалентен возрасту стола) и садится, животом упираясь в спинку — в прочем, там и живота как такого нет, только очень жёсткий пресс — в прочем, учитывая что у него там металл, это естественно. Даже Смертник куда более мягкий, особенно в столь интимных, по его мнению, зонах. — Что случилось? Сначала жмурик молчит, долго и упорно, явно намереваясь отмолчаться — но, пересилив себя, тихо скрипит: — Не поверишь, но это у меня такая реакция на витающий тут запах. — Запах? — Дрель искренне удивляется — для роботизированной части агентов (и агенток) запахов нет, да и кажутся они, скорее, пережитками чего-то людского, отчего на специальные фильтры для определения запахов тратиться не стали. Хотя сначала в планах были, но в самый последний момент свернули, ибо так и не придумали, куда их засунуть — строение голов не позволяло. — А чем тут пахнет? Сначала ТВ ещё молчит — а потом с раздражением вздыхает и бросает, сложив руки на груди: — Отсутствием перспектив. В прочем… — Террорист как-то слишком категорично усмехается, чуть косит голову, отчего с определённого ракурса даже чудятся тени острых зубьев — …Может, это меня здесь ничего не ждёт. Не то, чтобы я тут что-то и ловил. Проявление явного инакомыслия сначала даже чуть отворачивает Смертника от Ассасина, это заметно по небольшим внешним изменениям — сверло становится куда более недовольным, плечи и грудь заметно так расправляются, и Дрель явно намерен уже отчитать ТВмэна за подобные слова и мысли — да отворачивает, видимо, не тем углом, отчего сначала Дрель, фигурально выражаясь, набирает по больше воздуха в грудь — но потом с громким вздохом сдувается и куда более сочувствующим тоном ласково шелестит: — Ты слишком мрачно смотришь на вещи… Смертник. Не так, как принято в официальном регламенте. Не боишься, что за такое тебе на хвост сядут? — Хвоста у телевизора нет, зато когда-то была шикарная, длинная коса, которую ему испортил их подлый титан. Этого шахид ему простить так и не смог. — Нет, не боюсь. У меня, да и моей семьи в целом, исключительное положение в этом инклюзивном обществе. В прочем — пусть только попробуют, хотя не думаю, что это сильно что-то решит. Кто у них там этот утырок в шляпе? Камерамэн? Ну так и флаг ему в руки, сильно дёргающихся операторов в альянсе не любят. Да он и не успеет, я себя знаю — я физически до этого не доживу, ибо велика вероятность, что подорву себя быстрее, чем до расследования моего случая у них руки дойдут. В этот раз террорист превзошёл себя, сказал достаточно много за один раз, что для него можно назвать рекордом — обычно он не многословен и отвечает односложно, кратко — это другие ТВ под настроение могут почесать языком, но не шахид — видимо, годы, отданные горячим точкам, радикально настроенным группировкам и спланированным терактам, дают о себе знать. Хотя назвать его умения безопасными или сильно его тормозящими нельзя, даже от них есть польза. Отвечает Дрель не сразу, вполне возможно, что он даже немного подзавис, обрабатывая сказанное — а потом, что-то обдумав, бросает: — Ладно, скибидист с ним, с этим оператором. Я вообще не с этого хотел начать диалог. — Смертник не успевает среагировать, и уже ощущает тяжёлые, металлические клешни на своей широкой талии, в самых чувствительных местах (в прочем, в случае Смертника казалось, что он сам — одно большое чувствительное место, куда не тронь, везде его нельзя касаться), в то время как неприлично близко от его экрана маячит огромное сверло, а потом руки начинают двигаться — из-за возросшей в покойнике паники, террорист не сразу понимает, что руки эти начинают двигаться нежно, интимно, вверх-вниз, как будто гладят поверх рёбер, пересчитывают их — хотя, зная Ассасина, вряд ли он заморачивается с пересчитыванием чьих-то ребер, однако учитывая, что у Смертника в практике было такое, что ему рёбра считали (иногда для того, чтобы сломать, иногда как раз из интимных соображений), он воспринимает эти поглаживания именно в таком ключе. Ассасин ему не то, что говорит — склоняется к месту, где у органического предположительно должно быть ушко, и, кажется, жарко шепчет: — Ты слишком напряжён последнее время, телевизор. Да и не ты один — все мы устали, особенно в эти дни… Давай поможем друг другу, м? — Дальше Смертнику кажется, что это сверло расходится по швам, образует пасть, а из пасти выходит длинный, юркий, широкий у основания язык, который к концу сужается, и этот самый язык двигается сначала к экрану шахида, но потом меняет свой курс, и начинает искать человеческое ушко в боковой стенке экрана. На самом деле этого нет, и какой-то частью затуманенного сознания мертвец это понимает, но сейчас иллюзии воспринимаются за явь. Это только Смертник загоняется, что это все даже не неправильно, ему на правильность все равно, он просто снова сталкивается со своей травмой, которую как-бы он не пытался зарыть глубоко, она все равно каждый раз оказывается прикопанной где-то снаружи, а Дрель же в этом отношении проще — Дрели в принципе в отношении всего, что связано с сексуальной связью, проще. Они не парятся, что это нельзя или это неправильно, как обычно принято у Камер (и в какой-то степени и у Спикеров), и уж тем более у них нет этих загонов, какие присущи ТВмэнам, которым пришлось столкнуться с изнасилованием — Дрели в принципе в отношении многого куда проще. Подавляющее их количество, возможно, не было способно на более яркое проявление эмоций или чувств, они старались относиться друг к другу просто… Просто. По-товарищески, по дружески, либо же выдерживать нейтралитет, и когда дело касалось секса, бурильщики просто выбирали себе того (может, кому-то повезло выбрать ту, ту самую, единственную на всю фракцию), с кем у них наиболее комфортные и неплохие отношения — и все, просто выбирали время и делали то самое дело. У этой фракции особо не было жадности до секса и отношений, для них смыслом жизни была честная и плодотворная работа в шахтах — потом эту работу вытеснила война, честное нахождение на фронте — сейчас же жалкие остатки Дрелей для хоть какой-то сохранности спустились обратно в шахты, где они вернулись к более привычному ремеслу — пока только так, ибо денег на конвейеры по производству новой партии бурильщиков у альянса нет. И не будет еще долгое время. Дрель, может, поэтому особо над своими чувствами к Смертнику и не парится, если они есть — он неплохо живёт и в состоянии однобокой, невзаимной любви, хотя так может даже показаться, что он и сам не понимает, что влюблён. По этой же причине бурильщик и не заморачивался с темой секса — просто по привычке выбрал того, с кем у него наиболее удовлетворительные отношения, и решил за счёт этого удовлетвориться и сам… Сверло не понимает, что он делает не так, и почему старые методы соблазнения уже не работают — в его понимании, Смертник от такого должен был сразу разомлеть, размякнуть и согласиться, ибо это работало на тех Дрелях, с кем у Ассасина было, и именно так на его действия реагировали они, а Смертник от такого начинает вести себя как-то слишком уязвимо и нервно, даже Ахмед понимает, что это вызывает у покойника неподдельную панику — несмотря на то, что монстр не обладает дыханием (мертвые же не дышат), он начинает словно даже задыхаться, его всего неестественно выворачивает, а еще он начинает как-то слишком нервно работать руками — сначала с силой вцепляется в металл, причем так цепко, словно намеревался роботу руки продырявить, а потом просто метким и резким движениям их как-бы «стряхивает», с силой ударив жесткими рёбрами крупных кистей — Дрель попытался его перехватить, да только Смертник в таком состоянии оказывается куда более скользким, чем обычно, и потому он оказывается посреди комнаты, сильно дрожа, тяжеловато дыша, да словно даже поскуливая — Смертник не понимает, где он, и в какой компании — мысленно снова оказывается в той ситуации, когда его… Он не понимает, что находится в закутке на одной из баз альянса, он сознанием снова оказывается в том самом моменте, а потому перед глазами у него сначала все плывет, мутнеет, а затем и темнеет, потому по привычке накрывает голову руками, особенно пытаясь накрыть локтями, даже не осознавая, что сейчас у него даже головы в ее традиционном понимании нет, есть лишь подобие телевизора, да медленно присаживается на корточки, судорожно дышит — ему тяжело, ему душно и жарко, при этом в этот момент он не помнит, что у него нет ни температуры, ни дыхания, однако он все равно находит в себе силы чуть выглянуть из-под накрывших его рук — у него перед глазами все еще темно, разве что он видит маленький колеблющийся огонек, так горела свеча, еще он видит человеческий силуэт, что этот огонек сдвигает, а потом и вовсе закрывает собой. Силуэт что-то говорит, однако как бы покойник не вслушивался, слов он разобрать не может — он слышит сильный звон, который перекрывает мужской, обманчиво-нежный, голос, а по телу Смертника словно снова начинают бродить чьи-то руки — они сильные, грубоватые, и обманчиво-нежные, и трогают они мужчину везде — гладят шею, живот, грудь, бока, спину, поясницу, даже бедра — их слишком много, словно где-то за спиной у немертвого есть ещё сколько-то силуэтов, хотя в реальности такого не было — телевизор прекрасно помнит, что он подвергся изнасилованию со стороны одного лица, но не нескольких, это не было групповым изнасилованием, — в прочем, даже этот маленький огонёк сознания весьма быстро гаснет, а ещё он был настолько коротким, что монстр даже не успевает за это осознание зацепиться, что все это было в прошлом, и что сейчас это все нереально — когда-то это его настолько глубоко травмировало, что не отпускает до сих пор, и сейчас тяжёлая бредь для него — реальность. Дрель не понимает, что происходит с ТВмэном, к этому террористу прилагается динамит обычно, но не инструкция, а потому стоит где-то сбоку, наблюдая за этим покойником с ужасом, а сам Смертник медленно выпрямляется в полный рост, все ещё накрывая голову (или, скорее, лицо/экран), даже, кажется, начинает что-то неразборчиво бормотать, и сначала делает один мелкий шажок назад, потом еще один — а затем он дёргается и весьма резко впечатывается затылком в стоящий там старый, деревянный шкаф, который опасно пошатнулся — и сверху на Смертника падает его же пальто, что было скручено в тяжёлую толстую улитку, и это неплохо так приводит Смертника в себя — два этих тычка производят воистину бодрящий эффект, Смертника резко вырывает из тьмы и тягостной бреди, словно как рыбу выдёргивают удочкой из ее водной среды, пусть даже и окончательное осознание приходит уже тогда, когда он как-то нелепо оказался на полу, со слишком широко раздвинутыми ногами, на пространство между которыми шахид ладонями и упёрся, все ещё находясь в процессе осознания. А осознание доходит весьма туго, мыслями он какое-то время находится все еще в прострации, и первое, на чем он себя ловит — это то, что он тяжело и загнанно дышит, хотя потребности в дыхании нет, однако заставить перестать себя так жадно ловить воздух у него получается не сразу, при этом все равно с какой-то надеждой прислушивается к сердцу — но нет, все также, без изменений. Тоны не просто глуховаты, их нет вообще, как и нет воздуха в лёгких — когда он, наконец, все же приходит в себя, органы в этом теле даже не ощущаются. И все же террористу кажется, что он не в полной мере пришел в себя, его сознание все равно пытается вернуть своего обладателя в симуляцию и воспроизведение тех самых событий — в прочем, спасибо тяжёлому пальтишку, которое покойник нащупал случайно — сначала он с сомнением шарит рукой по этой улиточке, судя по экрану — даже с сомнением морщится, словно видит этот комок впервые (в прочем, ощущает себя все еще контуженным, пусть не настолько тяжёло), а когда тонкий шнурок, что эту улитку сдерживал, лопается, и монстра поверху накрывается толстая ткань, он окончательно приходит в себя (позорно вздрогнув от этого). Осознаёт в полной мере, что это о себе дали знать его триггеры, которые уже глубоко укоренились в нем, а еще до него доходит, что Дрель увидел то, чего ему видеть ни в коем случае нельзя было, и у него в груди снова все холодеет — в этот момент в голове нет установки о том, что от свидетеля надо избавиться, а заодно и потом от его тела, в голове все ещё сильная тяжесть и даже потерянность — разве что в груди есть искра гнева, но душа настолько оцеревшая, что у искры не получается разразиться до пожара. — И… Что это было?.. — с сомнением спрашивает Ассасин, не уверенный, как на это реагировать, после чего чуть кряхтит и встает на одно колено, да протягивает руку — Так, ладно, давай. Вставай. Нам явно есть, чего обсудить. Сначала Смертник все еще тупит — но потом все же у него в голове как будто что-то простреливает, и он весьма агрессивно и резко вскакивает во весь рост, практически как солдат (которым одновременно был всегда и никогда им не был), и быстрым шагом уходит из комнаты, по пути натягивая на себя пальто. Ассасин не успевает обработать информацию, как дверь, которую Смертник открыл ногой с хорошего такого пинка, снова открывается, и в дверном проеме оказываются недовольный чёрный Спикер, удивлённый Вантуз, да крайне скептически настроенная ТВвумэн — Смертник умудрился столкнуться с ними в коридоре, и не удосужился их обогнуть — пошёл напролом, просто грубо растолкав в стороны. И ладно колонщик, он широк, плечист, а вот тоненькие и хрупкие Вантуз и ТВвумэн рисковали слиться со стенами буквально. — Что у вас тут произошло? — почти прошипел слепой агент, недовольно складывая руки на груди, своим красным светящимся оком смотря одновременно вроде как и на бурильщика, и куда-то словно поверх него — в прочем, учитывая, что колонщик слеп, Дрель не был уверен, что к Спикеру вообще корректно употреблять слова, обозначающие способность видеть. Как и не корректно употреблять по отношению к Камерам все, что связано со способностью слышать, однако в альянсе по этим моментам особо и не парились. — Я тебя поздравляю, сверло, ты мне брата сломал! — Со злой усмешкой шипит ТВвумэн, по-женски упираясь руками в деформированные и такие худые бока — Теперь нового купишь, понял? Очевидно, это были пережитки какого-то людского юмора, однако Дрель даже не стал разбираться, что это должно значит — он проскрежетал и махнул на этих троих рукой, после чего также растолкал и поспешил за Смертником. Все же, им надо один вопросик решить. Находит Ассасин, вооружившись большой стеклянной бутылкой с мутно-белой жидкостью, которая ещё и дурно пахла, Смертника в одном из подсобных помещений, которые были совсем уж маленькими комнатами, и сидит Смертник, вжавшись в угол, прижав колени к груди, свои ноги обняв, а экраном уткнувшись в колени (ноги, к слову, террорист накрыл пальтищем, как одеялом) — Ассасин не был уверен, но ему казалось, словно покойник мелко дрожит, а его экран периодически начинал шипеть и идти мелкой рябью, но быстро затихал. Бурильщик не особо разбирается в эмоциях — лишь предполагает, что Смертник ощущает страх, печаль и возможно даже разочарование, отчего агент испытывает сожаление и стыд, а также желание оказаться как можно подальше отсюда, пока все не уляжется, но все же пересиливает себя и привлекает к себе внимание тихим скрежетом шарниров. Сначала ТВ от неожиданности вздрагивает, потом словно исподлобья с ненавистью косится на Дрельмэна, очевидно раздумывая, послать его сразу же, или послушать чисто сердечное — и все же отдает предпочтение второму пункту. — Чего тебе? — злобно шипит он, практически шепчет, все же подняв экран на сверло — И зачем тебе бутылка? — Распить ее с тобой. — С сомнением шелестит робот, неловко склонив голову вниз — Ты нам… Что-то не говорил, и судя по всему, просто так раскрываться не собираешься. А я слышал, что вы, люди, под большим количеством алкоголя становились куда более распущенными на язык. — Ну даже если и так, то тебе-то что? — Сухо и грубо интересуется Смертник, ёрзает, словно даже пытается слиться со стенкой — не то, чтобы у него это удачно получается. Да и не то, чтобы он теперь просто так мог с этой лодки сбежать, а улизнуть посредством самоутопления — радость так себе. — Имей совесть, мне больших трудов стоило выпросить у Спикеров эту бутылку. — С мольбой просит агент, после чего закрывает дверь на внутреннюю щеколду, опускается перед немертвым и садится по-турецки (что, к слову, подсмотрел у ТВмэнов), а затем ставит между ними бутылку и из рукава достаёт парочку шприцов для себя — рта у него нет, поэтому ему придётся, как и Спикерам, гнать по вене. А шприцы эти новые, специально рассчитанные на агентов, у них длинная и тонкая игла, почти не острая, чтобы свести травмы к минимуму — покойничек долго и с сомнением косится на эти шприцы, после чего неспешно переводит куда более спокойный взгляд на Дреля. — Ну допустим… — С сомнением буркает тихим, не просто усталым, а именно пустым, голосом террорист, после чего аккуратно берет бутылку, чуть крутит ее, внимательно следит за тем, как в ней плескается мутно-белая жидкость — а затем выпускает коготок и выкручивает деревянную пробку (которая больше похожа на винную), давая запаху распространяться. — Что это хоть за муть? Я потом почки не выссу? — Не знаю. — Буркает бурильщик, закатывая форменный рукав — Колонщики сказали, что это называется самогон. — Самогонка, значит… — под нос усмехается телевизионщик образовавшимся ртом, после чего делает большой глоток с горла и со стуком ставит на пол — Закусывать, как понимаю, не будем? — Чего-чего? — С сомнением интересуется Ассасин — Ты о чем? — Неважно, — коротко бросает монстр, отмахиваясь буквально и фигурально — Кстати, ты не против, если я буду называть тебя Ахмед? Людское имя, то ли арабского, то ли тюрского, происхождения. Там какая-то мутная история с его зарождениением. — Ахмед? — Задумчиво повторяет Дрель, всерьёз призадумывается над этим, после чего снисходительным тоном отвечает: — Хорошо, я согласен. Можешь называть, это звучит неплохо. В тот раз они выпили не очень много, но достаточно. Достаточно, чтобы Смертник все выложил честно, как на духу, и пусть он сказал слишком много, Ахмед пообещал, что унесёт то, что ему доверили, с собой в могилу, на что Смертник сделал то, чем давно уже не помышлял — он доверился, поверил. А заодно зачем-то, видимо, из соображений жалости, пообещал, что он что-нибудь придумает. Сам себя на это мероприятие подписал, нечего теперь жаловаться. Предаваясь тяжким воспоминаниям, Смертник и не заметил появление его потенциального партнера сильно поодаль от него. Зато он хотя бы нашел с себе силы признать, как же он истосковался по душевным беседам. А ещё понимает, что соскучился по настоящему, в смысле, что из цельных зерен, кофе, которое очень вкусно и самостоятельно варил его знакомый араб, имя и внешность которого покойник уже и забыл — он просто уверен, что когда-то у него такой был. Может, конечно, это на самом деле ложное воспоминание — но если оно ложное, откуда у него такие яркие воспоминания о вкусе самого чудесного в его жизни кофе?.. В его старой, давно почившей, семье, кофе никогда не было — возможно, его просто даже не знали, Смертник помнит, что он происходил пусть не из бедной, но и далеко не богатой семьи. А его новая, приобретённая семья, которая состояла из людей разного сословия, но более-менее схожей национальности, кофе все же знала. Хотя тут, скорее, подходит слово узнала — когда какие-то аристократы впервые принесли зерна, рецепт и заварили. Смертнику тогда не понравилось, хотя делали вроде все, как надо — в прочем, если готовил Полицефалия, или титан, или уж учёный, то ничего неудивительно — они были жадны до изменений, так что вполне были в состоянии добавить что-то от себя, внести какие-то «авторские правки», о которых, конечно, не стали предупреждать заранее — вот и вышел кофе так себе. Однако Смертник на этом не успокоился, похоже, все же вошёл во вкус, и по возможности стал пробовать ещё и еще, и долгое время так и не смог найти свой вкус — всегда что-то там было не так, особенно он не смог понять тенденцию делать кофе с какими-нибудь сиропами, хотя, например, кофе на Блю Кюрасао радовало его глаз (не то, чтобы Смертник был эстетом — о нет, он просто куда более холодный, жестокий и прагматичный террорист, который, в прочем, не лишен какой-то даже трогательной наивности в некоторых местах — на самом деле, Смертник куда слажбе большинства из своей новой семьи, просто успешно накинул на себя пояс шахида и образ) — но это все еще не то… Вот только скрываясь от своей семьи на жарком, даже, можно сказать, знойном, и крайне беспокойном в то время, Востоке, общаясь действительно с хорошими представителями тех нации и религии, Смертник наконец нашел свой вкус. Тот забытый араб готовил традиционный арабский кофе, который готовится без сахара, но подаётся с чем-нибудь сладким — Смертник, помнится, к нему часто захаживал, всегда пряча автомат где-то под складками тяжёлой черной одежды, и не потому, что чего-то опасался или вынюхивал — а, скорее, просто по привычке, туго обматывая тогда еще человеческую голову черным платком. Друг — а был ли он ему другом? — этого европейца, очевидно, не понимал (в прочем, почему, догадаться не сложно — в глазах местных Смертник выглядел как сбежавший на чужбину неверный, который бежал от своей семьи в попытках отречься от нее, при этом этот неверный сам не понимал, на чьей он стороне, и каких взглядов придерживается — может, они его и неверным-то не считали — для них он был просто потерянным), может даже и опасался, ибо оружие видел, как и от друга иногда вскользь узнавал о том, что тот достаточно зла в мир принес, однако в душу никогда не лез, за что Смертник его действительно ценил — особенно на фоне того, как семья неплохо так покопалась у него в мозгах, пытаясь что-то в нем только сильнее надломить. Может, он потому и пытался от них сбежать, да ещё и так далеко запрятаться, лишь бы все перестали пытаться заглянуть в его душу… …А кофе у того араба было воистину вкусное, причем он готовил его полностью сам, разве что зерна откуда-то заказывал — его нельзя было назвать богатым, но он был достаточно зажиточным, чтобы содержать сразу трёх жен и их маленьких детей (правда, Смертник не видел ни тех, ни тех — лишь по скупым рассказам знал, что они очень красивые, да только будучи жертвой изнасилования, тот араб зря их всех от этого неверного прятал, опасаясь, что он может захотеть завладеть ими — Смертника никогда не интересовали людские души — особенно женские. Он вообще никогда не делил людей на категории и подвиды, когда уносил их на тот свет вместе с собой), а еще у него было свое хозяйство — Смертник его животинку видел, однако только наблюдать он и мог — араб опасался, что неверный может загубить ему животных (он был еще и достаточно религиозный, но это, скорее, особенность людей на местности, не их нации — в прочем, это не мешало ему быть достаточно хорошим и душевным парнем), а потому каждый раз вежливо отваживал, сманивая дурно пахнущего иностранца своим фирменным кофе — на животных ТВмэн не претендовал, а от чашечки горячего и вкусного кофе никогда не отказывался. Пусть даже оно и имело несколько специфичный вкус, но террорист определённо наслаждался горечью и температурой. Поначалу, когда они только знакомились, шахид заходил по утру, ближе к обеду, и всегда он приходил как-то не вовремя, отчего его после кофе вежливо выпроваживали. А потом он выучил, что лучше всего заходить вечером, уже на ночь глядя, что араба устраивало куда больше, и если Смертник все правильно помнит, то они всегда садились снаружи, на холодные каменные ступеньки, когда уже упала температура — тот мужчина готовил сначала гостю, а потом уже и себе, кофе, и опрокинув в себя по чашке, они о чем-то много говорили — Смертник не в состоянии вспомнить, о чем конкретно, но он прекрасно помнит, как всегда смотрел на темно-синее небо печальными глазами, в душе желал вернуться, а рядом на ступеньках растягивался тот араб, неспешно потягивал кальян и говорил какие-то подбадривающие вещи, которые делали Смертнику только хуже, доставляя нестерпимую боль. Но этот добрый человек хотя бы старался… В прочем, долго такое счастье не продлилось — тот край уже был беспокойным, когда мертвец приехал, он, собственно, специально нашел себе наиболее беспокойную маленькую глубинку, и когда там начались волнения, ему пришлось в срочном времени бежать — местные подняли волнение, сопротивлялись тем особенно радикально настроенным мужчинам с оружием, которые попытались завербовать себе и Смертника, решив, что этот дурно пахнущий неверный в черном, очевидно, разделяет их идеи — местные тем мужчинам отпор давали слабо, может даже не очень уверенно, однако Смертник для них был куда более легкой жертвой — в конце-концов, он неверный иностранец, его не жалко. Они были решительно настроены вершить над ним самосуд, отчего и пришлось в срочном порядке бежать — не то, чтобы Смертнику было, чего уж прям оставлять (крошечный на фоне других домов домик на самом отшибе было не жалко — в конце-концов, не так уж и много денег в него вбухал шахид, а обустроиться там еще не успел), кроме, разве что, того араба и его чудесного кофе. В прочем, потом, уже перед самым вылетом из той страны, Смертник узнал, что того мужчину убили — зарезали его и его семью, даже маленьких детей. И только тогда, впервые за много лет, немертвый впервые снова испытал сочувствие. Конечно, себя он пытался убедить, что это сочувствие по ушедшему вкусному кофе — но остаткам человека в нем было куда виднее, по чем это тоска на самом деле. В прочем — и по кофе он тоже сильно тосковал. А попытки повторить его дома не увенчались успехом. Особенно ему было неприятно, когда он сжёг настоящую джезву Эдмунда — турку, проще говоря, однако Эдмунду нравилось называть турку ее вторым названием, то есть джезвой, — которую на тот момент ещё-не-титан выкупил тоже где-то в пределах Востока, правда, уже куда более спокойного, с клиентоориентированностью на более европейских потребителей, да и на европейский рынок в принципе — понятно, что бабок он в нее вбухал немерено, Эдмунд в принципе не любил дешёвой конвейерной работы, настоящий аристократ, и предпочитал вещи подороже, но точно ручной работы, так что и гнев более старшего (но для семьи все еще младшего) брата понять было можно — поэтому Смертник почти не обиделся, когда более высокий покойник в натуральную попытался его передушить собственной косой — в прочем, не страшно, Смертник уже привык существовать с эфемерной удавкой на шее, и в этом он очень схож с названным братом — когда-то у Смертника были очень длинные, густые и жёсткие волосы, которые он заплетал в простую косу, но на более восточный мотив, подвязывая хвост где-то в районе макушки, ибо так было удобнее. Ну, почти, ибо все же приятного мало. К тому же, убийство этой джезвы Эдмунд припоминал ему долго, а Смертник предпочёл не варить, а заварить уже готовый кофе. Вкус, конечно, был уже не тот… Но нынешний Смертник был бы рад и этому. Черт, эта война так быстро разрослась, что покойник даже не успел сделать запасы хоть какого-то кофе — а в их кошмарном мире снов вряд ли что-то осталось, вещей Смертника в нем в принципе было мало… Если только попросить ученого что-то придумать, да только у него и без этого есть, чем заняться… Никогда ещё Смертник не испытывал такую острую потребность в кофе и душевной беседе, но именно сейчас ему это было настолько нужно, что в его теле от волнения что-то даже сжалось. Видимо, монстр в нём от страха пред предстоящим отступил, а сам он не настолько законченный террорист, каким его все видят — и ему что-то человеческое все еще доступно. Да только кофе теперь не достать, а за душевными разговорами надо идти к Клокам — только они были куда более совершенной заменой людей. В прочем, может, у них и чашечка кофе для покойника найдётся?.. Мечтать, в прочем, не вредно, мечтать ОЧЕНЬ вредно — никто туда, к ним, Смертника не отпустит (мало ли, монарх времени захочет, чтобы террорист пояснил ему за их телевизионную культуру), да и сами Клоки вряд ли будут его компании рады, так что душевная беседа с чашечкой ароматного, горького, кофе, так и останется тягостной мечтой умершего. В прочем, может, из этого можно будет сделать некий смысл жизни — все равно Смертник, да и другие ТВмэны тоже, в идеалы и принципы альянса не верит… И все же покойнику помимо этого чего-то не хватает. Куда более человеческого. Но чего? Предаваясь размышлениям — или, все же, воспоминаниям — Смертник и сам не уверен, что за бардак у него в голове, настолько давно он в своем больном сознании не рылся, — он не замечает — не слышит — появления Ахмеда, которого, пожалуй, так прозвал потому, что восточная культура со временем стала ему куда ближе, чем родная, английская (он же откуда-то из самого сердца Англии, да?) — к тому же, сидит он к лесной полосе спиной, со своего места как-то рассеяно и скучающе смотря на немного разрушенный дом, а заодно накрывающий их розовый закат — ему тоскливо, но он, наконец, абсолютно спокоен, и может, если бы не чувство тоски, то он был бы даже счастлив — но это не отменяет того факта, что его прекрасно видет Дрельмэн. Ну, конечно, не прям его, а больше его широкий размах плеч, да часть спины (все, что ниже локтей, было накрыто толстым, сползшим прямо по пояснице, пальтищем, что накрывал крепкие бёдра, которые ещё и накрыты чёрным, достаточно обтягивающим, на самом деле, комбинезоном, который при этом очень удобный, а ещё изобилирует всякими застёжками и даже туго затянутыми ремешками — вряд ли от них есть практическая польза, это, скорее, все для красоты — ТВмэны в принципе весьма трепетно относятся к своему внешнему виду, они не лишены вкуса и стиля, и передалось это всем названным родственникам, даже неотёсанному шахиду) — в прочем, невидимые глаза Ахмеда даже этому радуются, что, наверное, не удивительно — многие испорченные души относятся к ТВмэнам с таким трепетом и обожанием. Но у каждой испорченный души эти черты сервируются по своему — каждый агент любит по своему, не так, как другой, даже если они представители одной фракции. И любовь со стороны Дрельмэна подается вычурно, аккуратно, как какой-то сладкий десерт — у покойника ближайшая ассоциация — это крем-брюле, который он не смог полюбить за вкус, но который ему нравился за одно лишь название. В прочем, если вкус этой любви ещё ладно, не такой противный (у кого-то вкус любви хуже — от 512 несет спиртом, бензином и прозаком, а от Короля исходит поветрие желчи с привкусом ореха, сырого чили и что-то более легкое, цветочное), то вот в подаче этой любви Смертник отчасти и сам виноват — в конце-концов, не Ахмед виноват в том, что ужас пережить это снова покойника не отпускает после смерти, после стольких смертей, до сих пор, не он его тогда снасильничал. Но, если так подумать, он собирается снасильничать его сейчас — в конце-концов, это нельзя назвать в полной мере обоюдным решением, скорее, это просто дают из жалости — причем технически он снасильничает покойника тогда, когда он будет под веществами — сложно ответить однозначно, на сколько это хорошая или плохая затея, хотя никто из этих двоих не может похвастаться наличием хоть сколько-то более годных идей. Но это, пока что, самое лучшее, что они могут предложить немертвому — наркоз, седация, а лучше вообще лекарственная кома, при которой Смертник не будет ни откликаться, ни реагировать, и уж тем более будет не в состоянии отреагировать на какие-либо раздражения, даже если они будут маячить у него совсем уж перед глазами, да настойчиво дёргать за рукав тостого пальто — одним словом, для Смертника предпочтительнее так. Не факт, конечно, что если после неправильно рассчитанной дозы, он вообще придёт в себя, но террорист просто уверен, что он сможет вернуться — в конце-концов, это даже не самый плохой способ умереть, если так подумать. Подрывать себя намного больнее, чем тихо уйти во сне, пусть даже и в искусственном. А что касательно настоящего, то этот ТВмэн уже даже и не помнит, когда он последний раз спал — днем он занят войной, в которой защищает свою семью (и немного альянс), а ночью обычно обходит уже отвоеванные территории, деловито свесив двустволку, как дамскую сумочку, молча переглядываясь с теми, кто в этот раз попал в ночной дозор — и иногда с некой даже тоской думает, что они ведь все — ну ладно, не все, но явно половина — больше не вернутся. Причём это не обязательно будут скибидисты — и среди своих душегубов много. Да и голодных ТВмэнов количество не снижается, наоборот, оно словно только растет — агенты пока это вряд ли заметили, ТВ в принципе редко когда открыто вступают в войну, по большей части предпочитая наблюдать из тёмных углов, однако это прекрасно заметил Смертник. И может более внимательные часы, что этой войной уже сыты по горло, кажется, не меньше альянса. В прочем, от этой горстки шестерёнок нередко так и веет словами «НаМ пРаВдА жАлЬ», именно таким заборчиком, да, отчего у ТВмэнов есть свои причины им не доверять. Но это уже другая история и Смертник к ней не причастен. Удивительно, да? Умом Дрельмэн понимает, что надо бы как-нибудь обозначить своё присутствие, однако, тихонько выскальзывая из сухой почвы, он старается вести себя действительно тихо, даже сухую грязь не стряхивает, лишь бы Смертник его не заметил — как-бы он не хотел внимания со стороны именно этого органического, сейчас ему не хочется разрушать этот интимный момент, где единственный источник шума — это ветер. В этой местности он особенно силен. Смертник, конечно, не кисейная барышня (среди ТВмэнов таких и нет — все они пусть и несколько исхудавшие, но крепкие телом — а вот их крепость духом уже более спорный момент), и Ахмед прекрасно понимает это — но все равно позволяет себе любоваться мёртвым человеческим телом, да еще и в такой невинной, сильно расслабленной позе — очевидно, Смертник теряет хватку, совсем не следит за тылом. Томные изгибы мужчины, его широкий размах в круглых плечах, уныло висящие нижние конечности, словно в них нет костей, очень видный бюст, мощный позвоночник, спрятанный даже не в одежде, а сразу под кожей — как-бы террорист не пытался скрыть великолепие своего тела, Ахмеду доставляет удовольствие одно лишь знание того, что под этим тяжёлым пальтищем скрывается. Ассасин, признаться честно, как только узнал о существовании испорченных душ, сначала их не понял и не принял — ему казалось странным бредить о людских умерших телах, что отчаянно косят под роботов, просто поменяв человеческую голову на телевизор, поэтому поначалу он этих агентов не понял и не принял — в прочем, он и людей-то не застал, и знал о них лишь только с сохранившихся изображений и видеозаписей, а также из рассказов более старших агентов, что их ещё застали (а таких на сегодняшний день осталось совсем немного) — но только став таковым, наконец смог немного приблизиться к тому, что ощущают испорченные. И то, пожалуй, не сразу — он видел ТиВи — или не ТиВи — рядовых Ассасин не различал, — видел их женщину, видел большого парня — которого, пожалуй, было уместнее называть большим мальчиком, — видел титана, мельком даже видел ученого — и какого-то душевного отклика они в нем не вызывали, особенно, пожалуй, их ученый — Ахмед в принципе так подумал и понял, что щупальца не в его вкусе. Один лишь Смертник смог встревожить в нем что-то такое дикое, первобытное, а то даже и людское — раньше Ассасин испытывал такое только к агентам своей фракции, которая сильно так порядела, только их он любилой той нежной, тягучей, как карамель на молоке, и даже интимной, любовью, и относился к их хрупким телам трепетно — он в принципе по натуре был тем еще националистом, пусть и не топил за превосходство именно своей фракции — сейчас же все свои чувства он проецирует на Смертнике, на его теле, и, иногда даже кажется, что от отчаяния, разве что тело ТВмэна ни разу ни хрупкое. Если говорить про мясо, то органическое тело, конечно, куда мягче, чем абсолютно металлический корпус, даже несмотря на атлетическое телосложение (в прочем, Смертник ещё такой, мясистый — ученый этой органической фракции на его фоне кажется более сухим), хотя в местах костей, и особено суставов, иногда кажется, что эти места у человека — человека ли? — более грубые и сильные, и напоминают обточенные камни. Еще и часто хрустят — походу, жидкости между суставами совсем не осталось. Смертник производит впечатление агента, что не создан для нежности и мягкости от слова совсем, он в принципе кажется тем еще кремнем, однако его телу требуется именно мягкость, ласка — в Ахмеде ее много, а раз уж его ребятки во многом мертвы, то он намерен проецировать ее на этом людском теле — может, так даже и лучше, чем как он до этого — всегда умудрялся менять себе партнёров, у него никто надолго не задерживался, он всех любил, и его любви на всех хватало. И на Смертника хватит тоже — Дрельмэн в этом не сомневается, а проверять покойничек и не намерен. Террорист об этом знал, Дрель это ему рассказал, причём едва ли не в подробностях (неотёсанный шахтёр умудрился в весьма графические описания, да так, что Смертника чуть опять крыть не начало) — не то, чтобы Смертника это прям задело — на самом деле, не тронуло вообще, он не из ревнивых, да и это зацикливание на их мёртвых телах не понимает в принципе, так что и к такому отношение у него более плёвое. Он даже попытался пошутить про гарем, однако Ассасин, походу, его не понял, а Смертник от этих интимностей далек, поэтому предпочёл вопрос закрыть. Не на замок, а так, просто прикрыл, ибо понимал, что однажды это все равно всплывет на поверхность и ему придётся помогать Ахмеду закрывать пробелы в образовании (именно в той сфере, что касается всего людского и людей в принципе). Хотя бурильщик не такой уж и плохой парень… Может, Смертник не сильно такому исходу против. Может, он вообще не против. Ибо ему начало казаться, что сверло в принципе едва ли не единственный, кто хотя бы захотел его понять. Ассасин невольно даже ещё сильнее замедляется, любуясь монстром — ему сложно представить, какое у него было человеческое лицо, а сам мертвец не говорил (да и все равно у шахтёра все плохо с фантазией), но при этом агент свято уверен, что оно какое-то красивое, замудренное, утомлённое людскими войнами, терроризмом, и ещё этой напастью с туалетами. Возможно, оно унылое, безрадостное, может даже с впалыми скулами, кругами под глазами и морщинами вокруг рта, которые делают ТВ старше на десятилетия — сохранить красоту своего лика в таких условиях очень сложно, а этот ТВ себе такие цели бы и не поставил… Возможно, он был бы некрасив на лицо, хотя он все еще красив телом — может, у них более платонические отношения, однако Ахмед предпочитает думать, что любовные. Они, в конце-концов, равны тем, что у обоих никогда не было отношений, даже самых коротких, в принципе. А еще на них обоих есть определенный ярлык, которого они вынуждены придерживаться, да только если Ахмеда этот дурацкий регламент нередко убивал (морально, не физически — физически ему просто так никто сдохнуть не даст), то Смертник к своему ярлыку относится куда проще — ему, на самом деле, так даже лучше. У него хотя бы есть облик, у него есть репутация — многие его боятся, считают невменяемым, а потому лишний раз не тревожат. А для агента, что достаточно нервный, о большем даже мечтать не хочется — и так все устраивает. Так Смертнику хотя бы каждый раз не приходится сталкиваться лицом к лицу со своими демонами, устоями, психозом, и не приходится проверять себя на выдержку. Тогда телевизор, ближе к концу их сессии, поделился, что у него есть желание найти предел своих сил, есть желание найти рубеж, после которого он никогда больше не вернётся — что-то вроде форменного самоубийства, он же смертник, в конце-концов. Ахмед такое не одобрил, все же, у него были на тело шахида планы, и в них не входит так рано попрощаться, но вот бы террориста это еще волновало. Возможно, Дрель бы долго так ещё волновался, ТВ по каким-то причинам его не слышал, не чувствовал, да только он виноват сам — случайно задел камешек, который слишком громко хрустнул и чуть откатился, отчего мертвец вздрогнул и сразу же свернул голову назад (именно голову, но не все тело), однако, поняв, что это свои, сразу же несколько расслабился, да принял уже более привычный унылый вид. Смертник не выглядел шибко радостным от появления потенциального партнера, но шахтёр к этому быстро привык, как и другие испорченные души в принципе — ТВ всегда встречают своих фанатов холодно, без интереса и энтузиазма, а они и не обижаются. К тому же, такой холод со стороны мёртвых людей иногда даже забавляет. — А, это ты… — уныло, даже, кажется, немного печально, вздыхает шахид, после чего чуть склоняет свою телевизионную коробку вперёд, начинает просматривать на свои колени, которые с этого ракурса не видны — в прочем, Дрель их уже видел, и он до этого никогла не думал, что колени, особенно у человека, могут быть сексуальными. Хотя ведь на самом деле суставы у мужчины далеки от идеала, они разбитые и воспалённые, от того, возможно, и крупные (даже при учёте того, что может быть крупная кость, они что-то слишком увеличенные, как будто даже отёкшие), разве что форменные узкие брюки, штанины, немного утягивают, да сглаживают (и колени, и впечатления) — Дрель бы эти колени целовал, но вот досада, ему нечем. А своим сверлом он рискует эти колени просто продырявить, отчего предпочтёт любоваться издалека, да просто трогать. Он рассчитывает потрогать этого ТВмэна везде. Интересно, сам ТВ в курсе? Не то, чтобы Смертник его не рад видеть… Просто, наверное, он нервничает, сомневается, от того и такой немощный, вялый — по крайней мере, так себя убеждает агент, а телевизор ему никак не препятствует — не пытается достучаться до здравого смысла, не пытается раскрыть правду — сейчас ему в какой-то степени все равно, однако он не понимает, чего больше хочет — чтобы их разврат никогда не начинался, или чтобы он уже поскорее кончился?.. Хотя технически они еще ничего не начинали. Да тут и до начала ещё долго, так много надо сделать… Знания о том, как много еще надо пройти, чтобы Ахмед заполучил долгожданный приз, наваливаются на покойника тяжким грузом, он ощущает внезапную усталость физически, практически не двигается, словно его прижало огромным камнем, даже на эмоциях с силой сжимает кулак и прижимает его к груди — ему ничуть не легче, хотя он честно пытается сбросить с себя это бремя, внутри него словно образуется узел, который еще сверху дополнительно перетягивают стяжками, и единственное его спасение — это знание о том, что скоро для него все кончится. Не на долго, но на сколько-то этого все равно хватит — а потом уже и не до этого будет. В прочем, как говорится — еще успеется. Когда-то каждый получит из них по заслугам. До этого просто дожить надо. Ахмед стряхивает невесомую пыль со своих форменных пелёнок на ходу, пока весьма бодро шагает к Смертнику, что так и не шелохнулся более, при этом даже умудряется издавать как будто даже повизгивующие звуки механизмов — очевидно, это он так рад видеть террориста — абсолютно не впечатляет, если честно, но вот когда Ассасин берет и резко хватает Смертника за талию, а потом приподнимает над собой, даже выбивает из мертвеца дух. При этом Дрель держал стойко, словно ТВмэн не был перекаченным и тяжелым трупом, а тонкой, нежной и живой барышней — в прочем, стоит признать, выглядит это действительно занятно, особенно сейчас по своему занятно выглядит пальто террориста, что так и свисает у него с локтей, образуя даже некий тяжёлый, глухой шлейф — на миг экран телевизора идет чуть розоватой рябью, но потом все же замолкает, под стать своему хозяину, что так и не решился что-либо сказать. — Однако дерзко… — немного удивлённо скрипит немертвый, после чего аккуратно накрывает достаточно широкими ладонями плечи Ассасина — жёсткие, металлические, даже несмотря на наличие большого числа тряпок, тактильно ощущается металл, да тонкий, почти хирургический, шов. — Я просто рад тебя видеть. — Уже на человеческом отвечает ему Дрельмэн, выглядя так, словно он даже улыбается, да еще так по-юношески невинно и счастливо, что образует в душе мертвеца пропасть — ему кажется, что сам он физически больше к таким эмоциям не склонен — Я соскучился. Увы, но незадолго до этой встречи их наконец отправили в разные направления, причём Смертнику досталась куда более горячая часть, а потому возможности встретиться еще раньше у них не было. Вот и пришлось каждому добираться своим ходом, да только если ТВ воспользовался телепортацией, шахтёру пришлось старым-добрым способом — подземным. Это не так быстро, но все ж безопаснее, чем так. — Да? Сильно же тебя контузило… — С сочувствием вздыхает элитный, чуть ведет руками по плечам партнёра, не зная, куда их деть, лишь бы было не так стрёмно — Дрель сразу же на такое спешит ответить, задорно дернув плечами, чем-то со стороны даже напоминая храброго и милого котика, который хотел получить ласку от суровой хозяйки в чёрном — Не боишься, что так тебе позвоночник в штаны сейчас и посыпится? — Нет, а что? — удивляется в ответ Дрель — Ты же мягкий и приятный. Не сказать, что прям лёгкий, но… Нас, агентов, в свободное время частенько заставляют таскать тяжести, чтобы нормы в нужные моменты успешно перевыполнять. Так что ты — не самая тяжелая моя ноша. Ноша… В том-то и проблема, что Смертник частенько ощущает себя именно ношей, каким-то редким и экзотическим товаром, а не частью семьи и полноправным членом общества — видимо, мертвец как-то упустил момент, что увлечение оружием и терроризимом сделали его весьма антисоциальным элементом, как и страх того, что его снова изнасилуют, отчего его всерьёз как личность не воспринимали — в глазах общества он скорее просто неадекват, которого приходится на себе тянуть, пока он сам случайно не подорвется где-нибудь опять. В прочем — он сам как ящик с тротилом, который вот-вот взорвётся — не то, чтобы это сильно лучше… Да и не то, чтобы вообще был смысл выбирать, все из этого плохо. Уж ему ли не знать. Сейчас этот ТВ действительно похож на какую-то ношу, которую из жалости завернули в пальто, Смертник отдаёт себе отчёт в этом, как и отдаётся отчёт в том, что со стороны они сейчас выглядят как минимум смешно. А как максимум — грустно. Это у Дреля с фантазией все плохо, а у Смертника достаточно неплохо — и он вполне способен представить их в других условиях, подобных к тому, какая яма сейчас у него на душе, а на душе у него зима — вот он их и представляет в куда более прохладном, заснеженном биоме, в куда более человеческом обличии — и Ахмед в его голове предстает как мужчина даже не восточной, а, скорее, латиноамериканской, внешности, атлетичного телосложения с весьма крепким позвоночником (таким позвоночником, который просто так не лопнет, такой позвоночник в состоянии выдержать многое и не лопнуть), с темными волосами, что короткие для женской длины, но длинные для мужской, и наивным, хотя и симпатичным, личиком, на котором сверкают полные счастья и нежной, трепетной любви, черные глаза в золотом ободке — ТВ так глубоко уходит в свою бредь, что на эмоциях даже тянется к лицу Ассасина — впервые, чтобы приласкать, а не в морду дать. Себя же Смертник представляет примерно так, как когда-то, уже после смерти, выглядел он — бледная кожа (с которой еще долго не сходили ссадины, синяки, а то даже глубокие засосы и следы от зубов насильника), сильно впалые щёки, печальный и потерянный взгляд глаз фиолетового цвета — Смертник не помнит, какой у него был цвет глаз раньше, но прекрасно помнит, что когда ему наконец разрешили взглянуть на себя в зеркало, его глаза были чуть светящиеся, нечеловеческо-фиолетовые, хотя, стоит признать, очень красивые. В этой псевдосемье только у двоих были фиолетовые глаза, у него и у Эдмунда, только если цвет радужки Смертника можно было назвать кислотно-насыщенным, то у титана они были куда более прозрачного оттенка, чем-то даже напоминали стекло. А еще Смертник весьма реалистично представляет себе тугую и широкую косу из темных, практически чёрных, волос, что не были подвязаны лентой, отчего уже изрядно расплелись, и при этом эти волосы у него за спиной, накрывают лопатки, плечи, уходят куда-то в это теплое, но сейчас словно какое-то даже промерзлое, пальто — а ведь это пальто очень старое, ему, должно быть, лет двадцать, но при этом оно смогло сохранить хоть какой-то внешний лоск за счет того, что Смертник от природы был куда более трудолюбивым, чем большинство других ТВмэнов, вещи был приучен беречь, как и ухаживать за ними — пожалуй, от его более бедного сословия все же есть плюсы. Пусть даже в некоторых аспектах он так и не смог нагнать вынужденных родственников из более обеспеченных семей. В ушах у шахида шумит мрачная, суровая зима, метель и вьюга, а его сознание услужливо дорисовывает по бокам деревья — высокие, жёсткие елки, ели, чьи зеленые иголки накрыты клейким снегом, сам Ахмед в бреди Смертника стоит с испачканными в снегу тряпками и сапогами, а потом и вовсе начинает идти снегопад, правда такой мелкий — и эти белые хлопушки начинают падать сначала на Ахмеда, но ему не страшно, у него капюшон, а затем и на Смертника — сначала они падают ему на волосы, в густую копну, начиная чуть сверкать, да производить впечатление мелких украшений, затем начинают касаться плеч террориста — и в сознании мертвеца на нем не более практичный и модный комбинезон, а тоненький и светло-фиолетовый свитер из кашемира — такой не греет, он и не должен греть, такое пододевают чисто для красоты — но мужчине при этом почему-то и не холодно, он ощущает зиму, но не ее промерзлость вообще, хотя снега и становится куда больше. В прочем, потом, у мужчины все же начинают от холода чутка крутить руки, да особенно крупные снежинки падают ему на нос — а нос у Смертника красивый, он слышал это и в своей новой семье, и за ее пределами, многие люди, с которыми ему доводилось работать, всегда первым делом замечали его нос, а уж потом — и все остальное. У него был настолько красивый нос, что тело всегда замечалось в самую последнюю очередь, хотя Смертник, должно быть, потому предпочитал носить тяжёлое пальто, а когда-то еще и платки — не только для того, чтобы скрывать пояс шахида, а чтобы скрывать все тело вообще — по его мнению, другим там вынюхивать нечего. Поэтому из всей семьи он запахивался ещё более глухо, чем стоило бы, где-то даже на манер женщин Востока — Смертник в принципе многое перенял у них, за что потом ещё долго выслушивал насмешки от Луизы и Эдмунда. В прочем, сейчас это не имеет значения, ведь их больше нет — никого из них больше нет в живых, все умерли. Луиза, возможно, стала жертвой, что умерла насильственной смертью с серьёзными травмами, а вот Эдмунда, скорее всего, просто тихо утопили за его дерзкий язык — он частенько умирал за одну лишь свою дерзость и гордость, которую, к слову, семья так и не смогла в нем искоренить — лишь надломить. Ни Луизы, ни Эдмунда, больше нет, нет самых противных Тейлоров — есть лишь ТВ- титан и вумэн. И они оба на порядок хуже, да ещё они и куда более живучие — теперь их старыми способами не возьмешь. К тому же, обезглавленная женщина предпочитает прятаться в тени, а замученный титан в состоянии своего обидчика просто раздавить. А заодно разрубить весьма футуристическим мечом — однозначно можно сказать, что будущее наступило. Черт, а ведь Смертник не собирался так долго жить. Покойнику начинает чудиться, словно зимнее небо чуть смеркается — определённо, начинает темнеть, пусть и не так сильно, как должно быть — зимой время начинает работать иначе. В прочем, летом тоже иначе, однако это лето вышло настолько отвратительным, что Смертнику его даже вспоминать не хочется (одно лишь радует, что кому-то этим летом было ещё хуже) — поэтому сознанием быстро переключается на очеловеченного Ассасина, который в людской шкуре начинает выглядеть еще ничего так — террорист даже допускает мысль, что встреть он такого парня (не обязательно именно Дреля, да и Дрель все равно бы вряд ли появился, если бы сначала не новый политический курс, а потом и эта дурацкая война) раньше, лет на двадцать раньше, в пыльных и праздных двухтысячных (в нулевых, как это было принято называть в миру), которые Смертник запомнил как наименее паршивые года, возможно, они бы… У них бы… О, это была бы прекрасная история любви, да только Смертник, даже несмотря на боль от осознания, должен быть прагматичен — и он отдаёт себе отчёт в том, что в Америке, в которую они переехали на десяток лет раньше, аккурат в девяностые, таких людей было бы и сейчас не встретить — тогда уж тем более. Для этого шахиду надо было махнуть в Латинскую Америку, да в регион по-бедней, в какую-нибудь глухую фавелу, через которую свой наркотрафик вел какой-нибудь влиятельный картель… Вот там бы он такого парня встретил. А опираясь на опыт, этот парень был максимально чистым и невинным, почти что ребёнок, и был бы обычным бедным работягой, что все равно бы помогал всем нуждающимся — покойник бы такого обнаружил сразу, у него на подобных людей всегда была чуйка, он и сам таким был. Возможно, такой бы парень, узнав, что около него крутится террорист-смертник с опытом, попытался бы от него откреститься, да стало бы поздно — и такой, как Смертник, в состоянии прикипеть, главное своего человечка найти — но у него таких не было. Раньше. Теперь у него есть пусть не человечек, а робот, но все-таки свой — и он как раз отвечает персональным критериям Смертника, которые принадлежат даже не ему, а, скорее, человеку, которым он когда-то являлся и был, пусть даже террорист, по сути и не знает, кто он — но откуда-то же в нём это есть. Ахмед, конечно, боец-молодец, хотя и каких-то человеческих качеств не лишён, пусть его становление и происходило в условиях войны и геноцида — в прочем, возможно, общение с ТВмэном его исправит, выбьет из него всю добрую муть — пожалуй, немертвый нуждается в себе подобных, и обновлённый Ахмед бы был бы ему бальзамом на душу — Дрельмэн в принципе производит впечатление машины, что только и была создана для хауса и террора, Смертник бы просто отточил в нем до совершенства такие навыки, как пытать и убивать — а Смертник бы смог, в нём сомневаться не стоит. Да, возможно, как личность, он нервный, но учитель из него был бы хороший. В прочем, возвращаясь к тому идеальному парню, от которого бы телевизор не отказался… Какая жалость, если бы он был бы по девушкам. Хотя Смертник про себя когда-то думал, что он не мужеложец, да и в принципе миловаться с мужчинами не способен — но, видимо, изнасилование поменяло его куда более масштабнее, чем можно представить. Смертник слишком замечтался о том, какие у него могли бы быть прекрасные двухтысячные, да только если трезво смотреть на его уровень удачи, в его фантазии все было слишком хорошо, точно не его былые дни, однако затуманенное сознание понять это не в силах — вот Смертник и бродит в своих воздушных замках, от холода уже до костей продрог, и пусть ему грустно, в своей душе он даже немного рад, что все по итогу вышло к этому, он даже на эмоциях тянется к этому светлому лицу, намереваясь погладить, и… Воздушный замок разбивается подобно стеклу, Смертник прямо-таки слышит этот звон, обычно с таким звуком что-то выбивает оконные стекла — рукой он натыкается не на человеческое лицо, обтянутое кожей, а на большую, тяжёлую и достаточно острую Дрель, к тому же сверло это даже не холодное, а вполне себе тёплое — очевидно, когда-то оно было горячее, и покойник весьма болезненно спускается на землю, а чем выше ты забрался, тем всегда больнее падать — виды зимнего биома проходят, являя тёплый и спокойный — как будто не его — вечер осени, даже ветер легкий и тёплый, и никаких заснеженных деревьев со снегопадом — везде, несмотря на участки залысины, ещё есть трава и даже немного листвы, а еще их двоих ждёт чуть разрушенный, но все ещё хорошенький дом. И Дрель — именно Дрель, он вовсе не человек, даже близко не похож — Смертнику, признаться честно, больно отпускать того идеального парня, которого он для себя придумал, однако отпустить все-таки приходится — в конце концов, это все равно лишь глупая фантазия воспалённого сознания, и такого уже не будет — технически все люди мертвы (но если смотреть не технически, то сколько-то людей все еще живы — скибиди-учёный был человеком, большая часть скибидистов была людьми, ТВ на какую-то часть все ещё люди, еще Король есть, в конце-концов), и восстанавливать человечество будет сложно — в конце-концов, на это при любом исходе нужны будут люди, и им начинать придется все с нуля, они тоже будут своего рода диким, первобытными, даже несмотря на то, что они-то, в отличии от предков, придут на все готовое, да еще им будут помогать совершенные машины-агенты. Среди которых много инвалидов, причем тотальных, и людям придётся иметь с этим дело — но, может, это хотя бы научит их относиться к не таким, как они, как-то более буднично и уважительнее?.. Да уж, много же ТВ понадобится сил, чтобы этих людей ещё в младенчестве не слопать. Хотя что-то Смертнику подсказывает, что, скорее всего, при таком исходе, ТВ просто молча вернутся в свой мир и будут там отсиживаться, пока не вернется все на круги своя. А может и вовсе захотят прорубить себе путь в еще один мир, возможно даже в такой, где все еще война, а альянс все ещё населен инвалидами — такой исход никого не удивит, да и он в принципе будет правильный. Хотя, возможно, их титан предпочёт здесь остаться — все ТВ уже заметили, что у него тут сразу два любовных фронта ведётся, и один с Карандашницей, которая, в общем-то, хорошая и хорошенькая, и с подлым монархом времени, Королём, от которого частенько разит желчью. Не ясно, правда, чего ТВ надо от женщины и чего Королю надо от покойника, но болели ТВмэны за Короля — он в принципе походил на того самого, у которого больше шанс. Шанс на то, что что-то вообще получится. Да и вид того, как компания Короля даётся ТВ тяжко, радует их хитрые экраны. К тому же, не ясно, железы какой именно нации у альянса запрятаны, но лично Смертник ставит на то, что это в основном американцы, может англичане и канадцы, возможно даже японцы или корейцы — самые продвинутые, одним словом. Очень многие народы стали лишь частью истории и более возвращению не подлежат. А жаль, на самом деле. Смертник с радостью въехал бы в какую-нибудь страну с терактом, либо же ввязался в мутную историю с каким-нибудь картелем, не обязательно нарко… Эх, мечтать, оказывается, все ещё больно. Хотя террорист был свято уверен, что он смог убедить себя в том, что теперь мир принадлежит ему. Хотя бы иногда, на какие-то периоды. «Главное, чтобы Король об этом не узнал.» — С сомнением думает телевизор, смотря на это счастливое сверло с ещё более сильным сомнением, чуть сжимая и разжимая на его плечах пальцы — «А то еще начнёт видеть во мне конкурента.» — мужчина тихо и тяжко усмехнулся. Внезапно это самое сверло снова зашевелилось, и поскрипывая шарнирами, поудобней перехватило мёртвое тело, и весьма бодрым шагом понесло его… Куда-то. Смертник не смотрел, да и к тому же был лицом к Ассасину. — Ну и куда ты меня потащил? — На тяжком вдохе интересуется мужчина, все ещё испытывая неясную даже для него тоску. — Как куда? — С неподдельным удивлением спрашивает шахтер, правда, все ещё достаточно бодро, даже прижав свою ношу к себе чуть крепче — В дом. В спальню, если тебе нужна конкретика. Или ты уже забыл?.. — В его тоне появилось сожаление. — Да нет… Что ты… — Отрывками бросает шахид, в душе даже удивляясь, что он настолько ушёл в свои мысли, что действительно умудрился выкинуть это из головы — в прочем, не то, чтобы это сильно удивляло, определенные проблемы с памятью у него наблюдались и до этого. Были ли они при жизни?.. А кто сейчас вспомнит? Это должно быть известно только Смертнику, но он не помнит — так что и эта информация утерянная, и похоже на ближайшую вечность. А ведь вечность — это так долго… Уж этой псевдосемье ли об этом не знать. Возвращаясь к бурильщику, стоит признать, что несут его достаточно бережно, аккуратно, с некой даже заботой — возможно, просто потому, что Дрелю нужен этот акт секса, но ТВ предпочитает думать, что дело все же в куда более светлых и искренних чувствах. Даже если это на самом деле не так, но одна из чёрт Смертника — это периодически возникающая в нем наивность. В прочем — это и про Ассасина тоже, и у шахида откуда-то в этом едва ли не святая уверенность. Робот так и несет его до дома, не останавливается даже на небольшой дорожке с крупными камнями, которая тянется до деревянной двери, на которой какие-то умники додумались сделать вырезку в виде серда с большим глазом на нем, что смотрит на этот мир с раздражением и скептицизмом, а еще в роботе оказывается достаточно силы, чтобы поудобней прижать тело к себе одной рукой, а другой легко толкнуть от себя дверь и юрко войты в нее, да потом ещё и манерно прикрыть дверь за собой ногой — Смертник, признаться честно, не уверен, какая эмоция в нем сейчас сильней — удивление или восхищение. В прочем, в его случае, обе эти эмоции имели тёмный оттенок. — Так, ладно, молодец… — Без особой радости бурчит покойник, даже ёрзает — бурильщик на такое заявление начинает смотреть с толикой возмущения, недовольства и даже грусти — А теперь поставь меня на ноги, мне нужно время. — Что? Это зачем? — С сопротивлением в голосе интересуется он. — Ты что, забыл? — Передразнивает его ТВ со злым торжеством, однако вздох получается слишком тяжким — Время. Мне нужно время, чтобы таблетки меня взяли. — Ааа, ну да… Таблетки, точно… — С ощутимым сожалением вздыхает Дрель, после чего очень нехотя опускает свою ношу — и в близи они оказываются почти одного роста. — И все же… Ты уверен? Может, попробуешь без них?.. — Если я попробую без них, то отходить буду еще дольше, чем с ними. — С усталостью и даже раздражением вздыхает террорист, позволяя пальтищу плавно сползти с его острых локтей — Боюсь, что это необходимость, и для меня так будет лучше. — Мужчина сначала неспешно и деловито сложил свое пальто, образовав подобие подушечки, а потом впихнул пальто в руки робота, жестко втиснув в грудную клетку шахтёра, что поспешил пальто это с трепетом к себе прижать. — Воды, как я понимаю, тут нет… — это Смертник сказал себе, не бурильщику — уж ему-то эта информация ни к чему — Ты подожди тут, внизу, и дай мне 20 минут. Я у брата взял самые лучшие, так что сработать должны быстро. — Покойник направился на второй этаж, не став даже рассматривать дом. А заодно и проигнорировав тяжкий вздох Дрельмэна и его унылое «Ладно…». Дом этот двухэтажный, если не считать того, что крыша полая, и имеет небольшой, очень низенький, чердак, который подходит для хранения всякого барахла, причём основная масса комнат расположилась именно на втором — не то, чтобы это какая-то жизненоважная информация, просто Смертник, неспешно бредя по второму этажу, сложив за спиной руки, отмечает это, смотря с некой ленцой и равнодушием, весьма деловито склонив телевизор на бок, под нос, фигурально выражаясь, что-то себе намурлыкивая — какой-то знаковый мотив, покойник вспомнил его несколько дней назад, но вот что и про что, и откуда это, он не помнит. Также, как и не помнит автора, да и сам мотив помнит обрывками, однако откуда-то в нем есть установка о том, что когда-то это ему очень нравилось, и что это была прекрасная музыка. Вроде даже и не песня, хотя на нее вполне можно было бы положить и слова. Вообще, весь дом, особенно снаружи, явно принадлежал каким-то молодожёнам-романтикам, что ещё и до боли наивные, слащавые — все было выполнено в мягких, сливочно-белых и красно-розовых, тонах, везде были символы и атрибутика ввиде сердца, множество сердец, больших и маленьких, и идя по узкому коридору (не настолько узкому, что плечистому Смертнику тяжело протиснуться, но для более полного человека тут места было бы мало), у террориста невольно возникало ощущение, словно это специально было сделано для них — к тому же, они уже были в этом доме раньше, когда искали подходящее место, так что с его убранством знакомы были. Особенно надолго они задержались в спальне, кажется, на этаже это была самая широкая комната, шире нее была только кухня на первом, и выполнена она была в таком же… Издевательском стиле. По другому Смертник его назвать не мог. Стены там были мягкого белого оттенка, разве что покрылись грязными и серыми пятнами, кровать была деревянная, резная, достаточно широкая, чтобы вместить и выдержать два тяжёлых громадных тела, а на ней было несколько больших подушек. Они тоже белые. Есть матрас, на нем такая же белая ткань, а сверху одиноко лежит одеяло, что с одной стороны тоже белое и простое, а на лицевой его стороне было изображено много сердечек, что еще и неприлично близко друг к другу, и были они маленькие и больше, причём одни были темно-малиновые, и они поменьше, а были более мягкие, красные, и они были побольше. И вроде бы ничего такого в этом нет, по-своему забавный пододеяльник, да только вспоминая, какой он ванильный, мужчина поймал себя на том, что все его и без того напускное спокойствие лопнуло, как пузырь жвачки, и ноги его туда уже не так сильно идут. Эта кровать, весь этот дом, такие ванильные, что ему в принципе тошнотворно здесь находится. Но варианта лучше они в не такой уж и близкой округе не нашли. Стоило бы, конечно, по-хорошему, в недрах базы или еще лучше шахты, да только там ТВ не очень хочет — боится. Боится, очевидно, реакции тех, кто их может за этим постыдным делом застать, хотя никто в здравом уме не будет тревожить и без того нервного телевизора. Хотя он во многом себя накручивает… Смертник поймал себя на том, что это все похоже на начало не особо удачной порнографии, хотя так оно и есть — все с самого начало пошло не так. Хотя если так посмотреть, то у Смертника все с самого начала пошло не так ещё до начала этих времен — сначала изнасилование, хотя вроде бы к этому ничего не располагало, потом еще смерть в мучительной бреде, затем новая жизнь (не жизнь, а посмертие, посмертие), одна, вторая, третья… В них тоже все никогда не шло так, как надо. Какой-то частью сознания мужчина это знал всегда, но особено острое понимание наступило почему-то именно сейчас — и на душе стало так тяжело… Именно сейчас на покойника напала дикая тоска, сожаление за свою жизнь и безрадостную судьбу, и оно настолько накрыло с головой, что поначалу внутреннее убранство комнаты начало казаться еще более издевательским, чем до этого — а потом и вовсе ушло куда-то на второй план, настолько стало не до этого, отчего на край кровати мертвец сел в каком-то глубоком беспамятстве, действуя крайне слабо и аккуратно — его состояние таково, что когда он забирался на кровать, он словно оглушён, а перед глазами картина мира, размытая от набежавших слёз, которые все равно не видно из-за экрана. Мертвец под экраном все же находит в себе силы сморгнуть набежавшие слёзы, ощущая в душе сильнейшую тяжесть, а в горле был словно ком — до того ему стало за себя обидно, да только плакать об этом уже поздно — в конце-концов, сделанного не воротишь, да только и возвращаться было не к чему — раньше было не сильно-то и лучше. Нынешнее кажется и то более щадящим. Смертник никогда не был тем, что считал, что проявление слабости и слезы в принципе — удел только женщин, просто сам старался быть холодным не только телом и эмоций не проявлять — прекрасно понимал, что лишние эмоции им все равно ни к чему, и от его истерик никому легче не станет, так можно сказать, что все эти года он держал пост смирения и покорности. Однако именно сейчас в нем снова что-то надломилось, вернулось ощущение, что он — уже не он, да и что он ситуацию в принципе не контролирует — оно бывало и раньше, но не так часто, да и Смертнику всегда удавалось его загасить без посторонней помощи. И это же опять придётся делать сейчас. Не только из-за того, что он дал слабину, которую все равно никто кроме этих обшарпанных углов не увидит. В прочем — сегодня чуть проще. Ибо у Смертника будут таблетки, много таблеток, подушка, которую очень приятно обнимать, и сколько-то часов тяжелого, но спокойного сна, во время которого ему не должны даже сны сниться — в прочем, террористу сложно представить, когда именно они ему снились последний раз. Не двадцать лет назад, это уж точно, у него при всем желании не получается быть постоянно так на ногах — и иногда даже он отправляется в царство Морфея. Правда, сон его обычно длится не долго, а ещё он слишком тяжелый, утомляющий — обычно Смертник во сне переживает все то, что успевает пережить за последнее время наяву, и пусть обычно совесть его не терзает, он все равно просыпается с такой тупой болью в теле, словно прилег не на относительно мягком матрасе, что относится к тяжёлому мёртвому телу весьма щадяще, а на огромных цементных блоках. Нет, конечно, бывали случаи, когда особо не приходилось выбирать, где спать, по-большей части в горячих точках, ибо тогда в приоритете был не комфорт, а безопасность, но это было давно, еще раньше, чем началась такая война — тогда Смертник не был настолько мрачным, у него был азарт и аппетит до терроризма ради самого терроризма, и у него не было ощущения, что он развалится. Тогда все было куда проще, он отдаёт себе отчёт в этом — а потому в реальном времени ему становится ещё только хуже — обида за свою судьбу вытесняется сильнейшим желанием оказаться в более приветливых двухтысячных, когда Смертник был уверен, что мир у него под подошвой тяжёлых сапожищ с металлическими вставками, однако без помощи со стороны Клокмэнов у него это не получится, хотя глобально от их вмешательства толку нет — может, перенести-то в то время они его смогут, да только скорее всего сие действие будет заключаться в том, что Смертник будет наблюдать события тех лет как кино. Ну а даже если у него и будет возможность поучаствовать в тех событиях лично, или снова, он ни в коем случае не должен будет говорить или поступать как-то по другому, а только так, как было тогда, чтобы не произошло изменение дальнейшей истории. А зная Смертника… Он вполне мог бы попытаться что-то там изменить. Так что нет, в прошлое ему точно нельзя, к тому же в те былые годы он был достаточно неуправляемый, так что Клоки потом просто задолбались бы после него все «чинить». Сначала Смертник немного сидит на самом краю постели, смотря себе под ноги с явным сомнением — думает, раздеваться ему, или Ахмед его сам разденет, и после внутренней борьбы решает избавиться только от обуви — в конце-концов, этот шахтёр уж явно разберётся в его застёжках и одежках, а вот ноги у мертвеца уже достаточно устали, даже несмотря на то, что он покойник — он слишком много времени проводит на ногах, да еще и в жёсткой, сильно стягивающей обуви — был бы он человеком живым, то стер бы себе ноги в кровь, так ещё и ногти натоптал. А учитывая, как сильно он зашнуривает себе высокую обувку, жёсткие форменные сапоги, возможно, у него были бы и проблемы с венами — он бы их просто жестко перетягивал, отчего, возможно, были бы синяки, онемения, покалывания, а затем бы и привело к отекам. Может даже дошло бы до появления тромб или язв, а может и до того, что ноги бы просто отнялись — перспективы открываются наимрайчнейшие, поэтому Смертник стал относиться к своему комфорту несколько иначе. Ибо стать подобным ТВ-ученому этому телевизору не очень-то и хочется. В прочем — не он один таков. Хотя от этой жёсткой утяжки есть неочевидный плюс — террорист-смертник уже до этого заметил, что у него происходит что-то с суставами, что-то не очень хорошее — они одновременно и разболтались, и воспалились, иногда на ноги встать было вообще невозможно (обычно колени у мужчины просто отекали, а вот щиколотки разбалтывались и сильно ныли, за что Смертник их частенько проклинал), отчего очень жёсткая шнуровка на узкой обуви была настоящим спасеньем, она не давала суставам жить так, как хочется им, пусть это и отражалось на нижних конечностях не самым лучшим образом. Хотя, в прочем, плевать. Потому что задолбало реально все. Кажется, именно в таком состоянии Смертник проживает последние лет двадцать так точно. Покойник неспешно разшнуривает жёсткую шнуровку, металлические заклепки чуть поблёскивают, сначала крупными пальцами, чьи воспалённые суставы скрыты под тонкими чёрными перчатками, которые от волнения чуть подрагивают, а потом стаскивает ботинки с помощью ног, просто друг от друга, издав какой-то кряхтящий вздох — ноги сильно устали, сегодня они особенно сильно перетянутые, щиколотки негодуют — в прочем, скоро и оно не будет ощущаться, Смертник знает это наверняка (а может, скорее, надеется) — кажется, они немного вздуты, однако до этого никому не будет дела, да и не так уж и сильно это ощущается — это не самый очевидный плюс мёртвого тела. В прочем, ноги Смертника ниже колен все ещё прекрасны, особенно стопы и лодыжки, что достаточно натренированы горячими точками и террористическими актами. Под обувью ничего особенного — вполне человеческие ноги, разве что с незаметным воспалением, смятые тёмные штаны, тонкие чёрные носки, а еще и чуть зловонный запах — ничего такого, на самом деле. Штаны не настолько обтягивающие, чтобы своеобразная красота этого тела была заметна, Смертник вообще с неохотой одевает изящные и обтягивающие вещи — все ещё опасается повтора… Ну не важно. В конце-концов, отказывать сейчас будет уже не вежливо. Сначала шахид еще медлит, а потом ёрзает и подгинает одну ногу под себя, да прижимает к груди белую подушку, с силой обнимает, немного раскачивается — в душе все еще есть неясная тоска, однако не настолько сильная — в груди словно начинается мороз, заморозки — по крайней мере, так он ощущает толику равнодушия. Медлит, он отдаёт себе отчёт в том, что медлит, и что просто пытается оттянуть неизбежное. Раньше он неизбежное наоборот, пытался приблизить… Хах, теряет хватку. В прочем, не зря Король как-то его старшему брату сказал — «Все мы отчего бежали. Не сбежал по итогу никто.» — подслушал террорист это исключительно случайно, два здоровяка даже не заметили. Зато Смертник даже по запаху, исходящему от их громадных тел, понял, что разговор был безрадостный, тяжёлый, да еще и интимного характера, отчего поспешил поскорее улизнуть. В конце-концов, не его это было дело, однако в душе ему все же было интересно, чем их перегоры тогда кончились. В прочем, судя по исходящих потом от мертвого нефилима запахов тоски и печали — ничем хорошим, это точно, и Смертник бы соврал, если сказал, что этому был не рад. У него были свои причины ненавидеть некоторых вынужденных членов семьи. Из узкого кармана выпадают несколько пластиковых бутыльков, два поменьше и один побольше, все еще задорно брякая, да и в принципе внешне выглядят задорно — маленькие упаковочки были из прозрачно-оранжевого пластика, стилизованного под стекло, а большая упаковка была насыщенно-лимонной, внутри были таблетки, сильно похожие на антибиотики — двухцветные, одна сторона белая, другая насыщено-красная. Почти безвкусные, если не раскусывать, а вот на раскусе пилюли обещают быть горькие. Смертник смотрит на них с сильнейшим сомнением, мнется, но все же неуверенно крутит бутылки в руках — они должны подействовать наверняка, старший брат не стал бы его обманывать, зная, насколько для Смертника это болезненная тема и личная необходимость, однако это не снотворное или яд (хотя при больших дозах оно действительно может выйти в яд), а седативное. У седации есть различные степени глубины, но если обобщать, то условно можно разделить на три уровня — минимальная, умеренная и глубокая. Если при первых двух типов пациент еще может реагировать и отвечать, да и в принципе находится в сознании, то вот при совсем глубокой пациент ничего не чувствует, да и не реагирует в принципе — можно сказать, что он спит. В этих таблетках хватит сил на любой из типов… Однако террорист намеревался добиться состояния, близкое к лекарственной коме. Чтобы он точно не пришел в себя раньше времени и чтобы уж ничего не чувствовать наверняка. Даже если это может быть чревато последствиями… В конце-концов, он же сам хотел найти предел своих сил. Вот, наконец, появилась возможность проверить свои силы. По началу мужчина трусит, медлит, как-то неловко ворочает пальцем горстку пилюль, что даже сквозь перчатки ощущаются гладкими, правильными, пытается храбриться — однако в душе вновь образуется привычные пропасть и сомнение — что-то все равно его тормозит, стопорит — видимо, в нем внезапно проснулся инстинкт самосохранения, который дремал все эти годы. Но не спало полностью, нет — покойник все равно ощущал его присутствие где-то на фоне все эти годы, правда, как видно, шевелиться оно начало только сейчас. Смертник и сам не может понять, чего он боится. Наверное, боится взять на себя ответственность за происходящее. Вдох-выдох. Немертвый начинает испытывать злость, злость на весь мир и ни на кого конкретного — в частности он одновременно жалеет и ненавидит самого себя. В прочем, в его душе достаётся и Дрелю, что его на это сподвиг, и парализованному брату, что ему эти таблетки всучил, хотя мертвец сам о такой услуге хотел просить. Первая горстка таблеток, а затем и весь первый бутылек, уходят быстро и легко, даже без воды (хотя с ней было бы не так сухо), однако Смертник снова медлит, облизывается, пытаясь понять, что именно он чувствует — поначалу ничего, таблеткам нужно время, чтобы прихватиться, так быстро они не начинают действовать. В прочем, это будет интересным опытом, подействуют ли таблетки на покойника (на того, в кого влюбился Дрель, в того, кто уже умер…), ибо кто-то из их лаборантов выразил сомнение — в конце-концов, их физиология действует абсолютно по-другому, не так, как у живых, и с этим надо считаться. Да и Смертник даже раньше был не из тех, кто был приверженцем таблеток, когда они получили более массовое распространение — всегда был настроен к ним крайне скептически, хотя и их полезность, да нужность, не отрицал. Когда в сознании мужчины начинаются помутнения, причем сильные, а ему кажется, что все под ним покрылось трещинами, он в душе чувствует горькую и терпкую радость — очевидно, эффект пошёл, и судя по интенсивности, наступает он стремительно (благодаря или вопреки дозе?). Но не достаточно для создания состояния, которое можно будет охарактеризовать как лекарственная кома. К тому же, у него все еще присутствует сознание, реакция (пусть даже и весьма заторможённая), он видит и слышит (не то, чтобы он хочет стать слепоглухим — только если сейчас), хотя руки сильно ослабели, стали более немощными — поэтому открыть второй бутылек, уже большой, становится тем ещё испытанием, однако мужчина все равно добирается до необходимых таблеток — зрительно они немного отличаются, однако глаза, что уже начали закрываться, а картина мира перед глазами поплыла, этого уловить не в состоянии — в прочем, если Смертник после этого придет в себя, он вообще будет не в состоянии вспомнить, как эти таблетки выглядели. У него в памяти будут сильные пробелы — исход лучше придумать сложно. Смертник потребляет «прямо с горла» — на экране с треском стекла обнажилась зубастая пасть, и в эту пасть с края банки падают таблетки — словно в бездонную пропасть, однако его бездна дно все же имеет, да только спрятано оно где-то в желудке, что к лекарствам вообще не привык. Таблеток много, они умилительно-маленькие, безвкусные — ничего за собой не оставляют, только прекрасное забвение, которое вроде в посмертии Смертника и так есть, а вроде ему все еще очень надо — забвению предали не то, что стоило бы, и вместо того, чтобы забыть все травмы и обиды, покойник забыл что-то очень личное и важное. То, что он должен был помнить всегда, даже после сильнейших травм, то, что он пообещал помнить всегда, а по факту хватило одного лишь травмирующего действия — и все, у него по ощущениям не голова, а одно дырявое решето, и сквозь эти дырки до сих пор что-то вытекает — это от ТВмэна ускользают его воспоминания, и как-бы он не пытался эти воспоминания удержать, они все еще утекают от него — даже не как песок, а как вода сквозь пальцы. Песок хоть песчинки способен оставить, а вода утекает и может преобразоваться в пар, после чего ее тем более никто не остановит. Глаза под экраном уже нет сил держать открытыми, все заполняет тьма, светочувствительность медленно утекает, слух тоже слабеет — террорист не видит, лишь немного чувствует, как из его ослабевшей руки падает опустевшая большая банка, сначала ему на бедро, а затем скатывается и вовсе с кровати на пол, однако никакого эмоционального отклика это не вызывает, у мужчины в этот момент нет мыслей, что, мол, упало — то надо поднять, хотя нередко он по отношению к чистоте дома относится крайне трепетно, — хотя, строго говоря, у него никаких мыслей нет вообще. Конечности тоже сильно ослабли, ноги словно отказали, руки — немощные, словно старческие, хотя на что-то еще да и способны, спина кажется просто размокшей, но внутри — сильный и крепкий позвоночник, сейчас он ощущается сухими и выточенными, притупленными камнями. Голова очень тяжелая, медленно, с хрустом, склоняется к плечу — кажется, словно у него в шее находится шарнир, который медленно ломается, даже, можно сказать, меееедленно — у 512 есть дурная привычка растягивать гласные в словах самым неприятным тоном, умерший его как минимум за это убить готов. Да и не только за это, собственно говоря. И все же в руках остаются силы на то, чтобы найти последнюю баночку, даже несмотря на то, что состояние Смертника начало еще и ухудшаться, а в душе невольно появилось предчувствие чего-то неизбежного, плохого, в то время как мозг начал пытаться сбросить с себя почти наркотическую бредь — однако те сети, что закинул Смертник, не так-то и легко порвать, для этого нужны усилия, а для усилий нужна сила и воля, которых у него в данный момент нет. Руки немощные, еле-еле сжимают крышечку, суставы кажутся отекшими до такой степени, что не ощущаются, кости словно тоже в процессе размягчения, но что-то все же помогает Смертнику скрутить несчастную крышечку, после чего он закидывает телевизор назад, ссыпает сразу все задорные таблетки себе в пасть, кое-как глотает, после чего бутылек выпадает из рук, а сам террорист заваливается на бок, одной рукой все еще прижимая подушку к своей груди, практически обнимая ее — ощущение мира теряется, нет ни зрения, ни слуха, ни внешних ощущений — лишь внутри что-то словно гудит, это гудение нарастает, покойник сквозь погружение в глубокий, спокойный сон, ощущает сильную головную боль, ноют виски — да на короткий момент появляется что-то вроде видений, хотя на самом деле это просто тяжелая бредь — Смертник урывками видит себя, он видит себя паромщиком на старой, абсолютно допотопной лодке, причем в лодке он стоит, а воду тревожит старым, деревянным веслом, при этом вода в его сознании какая-то нежная, внеземная, голубо-сиренева, но в тот момент кажется, что все хорошо, что все так и должно быть. При этом пусть Смертник и не имеет возможности рассмотреть себя в полной мере, он какой-то частью мозга понимает, что тут он тоже не телевизор, а вполне себе человек. Правда, голова его накрыта более толстым черным платком, но не туго обмотана, а лишь так — чисто символически накрывает макушку, проходит поверх волос и закрывает шею, причём волосы, что удивительно, не заплетены, поэтому эти густые космы заполняют собой пространство под платком и даже некрасиво торчат из-под него, достигая грудной клетки, а то даже и ещё ниже — волосы у мужчины достаточно длинные. Потом он откладывает весло куда-то себе под ноги, начинает видеть себя, как рыбака — откуда-то у него появляется белесая удочка с отдающей белой лезкой, и вот он эту удочку закидывает с плеча, прямо в воду, что начинает пениться, словно в нее добавили пенну для ванн (давно же Смертник таким не пользовался), да только его рыбачество продлилось не долго — байдарка уходит из-под ног, террорист проваливается в воду, причём даже ощущает ее текстуру и температуру — нежная, тёплая, лёгкая, от нее, должно быть, вкусно пахнет, однако этой воды так много, что Смертника начинает тянуть на дно еще сильнее за счет того, что его волосы и одежда этой водой напитались, стали еще тяжелее, и можно сказать, что он тонет — да только никогда еще смерть не была настолько приятным мероприятием. В реальной жизни приятного было мало — Смертника чуть трясло, он тяжеловато дышал и словно даже поскуливал, предпринимал попытки поерзать — пока он видел цветные мультики, его телу было очень плохо, организм, даже мертвый, от такого количества таблеток, да еще и с успокаивающим эффектом, пострадал. В прочем, можно сказать, что ТВмэн своего добился — началась передозировка, отчего и в самом организме начинаются изменения — чтобы так глупо не умереть, сама его сущность будет с произошедшем бороться, правда, для этого ей нужно время. Но нет, он не умрет, не позволено — просто на это времени много надо. Теперь оно у них есть. А смешно то, что тело мужчины хоть и застыло в мнимом спокойствии, все равно выглядит так, словно умерло уставшим. Как они до этого докатились? Точнее, нет, как он до этого докатился?.. Дрель и Смертник сейчас находились на поляне подле дома, что не так давно они нашли — именно там они должны совершить свой… В определённой степени грех, только в определённой. Так-то ничего такого в этом интимном моменте нет, ну или быть не должно, однако Смертнику много чего не дает покоя — его внутренние демоны и страхи в частности. А заодно и один роботизированный шахтёр, что при более близком знакомстве начал казаться уже не таким уж и плохим. Даже, в определённой степени, милым… Правда, в слух монстр пока еще не сознался. В прочем, сейчас в этом месте они не для этого — ни для греха, ни для размышлений, насколько Дрель милый. Они в принципе могли сюда бы и не приходить, но им надо было удостовериться, что за время их отсутствия тут ничего не изменилось, а заодно Смертник решил сразу по-тихому стащить лекарства из своего мира — обычно он никогда не воровал у семьи, да и у других людей — тоже… Террорист, по крайней мере, себя вором не считает, и предпочитает думать, что просто так он никогда ничего у других не брал, а кражу каких-либо вещей по заказу он и вовсе за воровство не признавал, предпочитая считать себя своего рода курьером. Курьером, что совершает такие не благородные поступки во имя высоких идей, а значит, что не так уж и страшно. Ну а когда он забирал что-то у убитых, или снимал с них, либо же забирал что-то, когда ему предлагали это что-то в обмен на что-либо (на сохранение жизни, например, или как раз для отнятия жизни у заказанного), то это даже юридически воровством не считается — своего рода купля-продажа, нет?.. В прочем, в прошлом у мужчины был случай, который технически воровством не был, однако почему-то именно вором он тогда себя почувствовал, хотя зачинщиком был даже не он… Кажется, это был конец 2010, тогда память террориста-смертника уже грязно играла с ним в прятки, он был в составе какой-то радикально настроенной группировки с Востока, что расположилась на Юге США, что-то вроде даже небольшой коммуны, состоящий из сколько-то семей — там были другие террористы-смертники, чьи мотивы для Смертника были во многом не понятны (затеяли они это не во имя своего народа, религии или мести всему миру — может, как и Смертник, просто возомнили себя Богами), их жены и маленькие дети, которые пусть в их жизни и не участвовали, но в случае неудачи были обречены на преследование со стороны спецслужб США, сам Смертник и еще парочка европейцев, которые, в прочем, относились к этому более радикально — таких, как они, в остальном мире называли идейными. Однако для этой группки, даже несмотря на то, что они считаются неверными, они все же останутся героями. Жили они в непримечательных палатках отвратительного желтушно-песочного цвета, женщины с детьми отдельно, мужчины отдельно — Смертник, признаться честно, видел их детей, в основном мальчиков, что были теми еще сорванцами, и уже не раз получали нагоняи от отцов, но в полной мере никто не видел их женщин и их лица — дамы Востока были глухо закутаны в черную ткань, была видна лишь небольшая полоска с глазами, однако боясь позора и оклеветания, женщины всегда юрко носились, опустив голову в пол, отчего были видны лишь их затылки и скрюченные спины, — к тому же, они практически ни с кем, кроме своих мужей и детей, не говорили, а с чужими им мужчинами здоровались максимально скромно и тихо — Смертник из уважения к ним никогда не всматривался (если только из темноты, издалека, удостоверившись, что его плохо видно, и что с такого ракурса нельзя понять, куда он смотри наверняка), всегда уводя взгляд куда-то в небо, даже не отвечая — лишь издавал хриплый вздох, здороваясь таким образом в ответ. Эти женщины идейными не были, дети что, в силу многих причин, не понимали, чем заняты их отцы, тоже, причем многим из их женщин было уже за тридцать, да на руках не один ребёнок, особенно у тех, кто в браке живёт давно (ну как минимум ребенка три), знакомства они близкого не имели, да и не хотели — у каждого свои причины, однако посмей они попытаться перевести их знакомство в иную плоскость, их обоих так бы на месте и убили, да только если Смертнику особой разницы нет (ну подумаешь — одной смертью больше, одной меньше, уже знаем, проходили), женщине ведь будет позор при жизни и после. И не только ей самой — ее мужу, ее детям, их семье, а то и всему роду… Эти люди сильно отличаются от более раскрепощённых европейцев. В Европе настолько религиозных людей не осталось в принципе, везде была пропаганда и личной свободы, и свободы женщин, и свободы для свободы — короче, та еще песня, одним словом, ничего общего с более милой для покойника Европой 19 века — поэтому радикально настроенный и консервативный Восток был для него спасением. В том числе спасением от семьи, что решила вытрепать ему все нервы. Хотя, признаться честно, мужчина их идеи не понимал, не особо-то и принимал — но все равно исполнял. В конце-концов, эти люди ещё не успели его возненавидеть. Смертник тогда был в унылой палатке с небогатым наполнением один, взял и в сотый раз перечитывал их план, пока другие мужчины были на обходе территории и разведке обстановки в городе, где они планировали теракт (далеко от поселения, одним словом), сидя у небольшого столика по-турецки, смотря с сомнением на план — он, признаться честно, сейчас в откровенную скучал, его душа жаждала разрушения и терактов — но сейчас все они, а не только он, были скованы в действиях, все они застыли в ожидании идеального момента. Пожалуй, сейчас мужчины немного сравнялись с их женщинами — также приходилось жить скованно. И все равно не в той мере, что женщины Востока. Покойник, признаться честно, так и думал, что просидит в тишине и скуке до тех пор, пока не вернутся другие мужчины — конечно, сказать, что у них было прям тихо нельзя, просто шумы были настолько тихие-далёкие, что Смертник весьма легко абстрагировался от них. Где-то вне палатки о чем-то негромко и загнанно переговаривались женщины, девочки помогали своим матерям, а мальчики носились, сломя голову, пытаясь хоть как-то развлечь себя. Иногда женские голоса наполнялись холодом, строгостью, что было подобно каменной мелкой крошке, у других же были тихие, потерянные — террорист не вслушивается, просто знает наверняка, но вот что делать с этим знанием — не придумал до сих пор. Бесполезно. В посмертии не пригодится. В отличии от своей родни, Смертник старается собирать навыки, что могут быть наиболее полезными для выживания. Мужчина не слышит, как в палатку тихонько проскользнула женщина, причём настолько, что ткань даже не зашелестета — у этих несчастных и запуганных была поразительная способность становиться как можно серыми, тихими и незаметными, быть по сути частью интерьера, а то и просто разумной мебелью, с куда более шумными и весёлыми европейками, славянками и азиатками не сравнится (довелось покойнику контактировать с людьми, что принадлежали вообще другой стране и нации, и пока что он так и не решил, кто из всех этих веселее) — восточные женщины умели быть настолько незаметными и тихими, что частенько об их существовании забываешь вообще. И вспоминаешь о них как-то случайно, ибо вспоминать, а то и помнить намеренно, было не очень принято. Хотя, может, это не она была настолько тихой, а это у Смертника была в душе сильнейшая и неясная для него самого тоска, что отдает тупой болью в брюшине, аккурат по печени — он сидит подле стола, привалившись головой на одну из его ножек, неотрывно смотря в какую-то незримую точку перед собой — пришедшая не спешит привлекать к себе внимание, сильно горбясь и стыдливо пряча взор в ногах, однако видя, что никакой реакции от неверного не поступает — аккуратно прослеживает, куда падает взор зловещих фиолетовых глаз, сверху накрытых короткими чёрными ресницами, однако не видит там ничего, кроме уныло висящей ткани. Не их эта ткань, покупная, и куплена она была уже на этих землях. Сначала молодая женщина, внешне все ещё напоминающая девушку, мнется, не уверенная, стоит ли говорить об этом сейчас, и есть ли смысл вообще говорить — он по жизни не выглядит как человек, который настроен на разговоры, со многими ведет себя сдержанно-холодно, немного злобно (возможно, это что-то вроде способа самозащиты, ведь так?..), а их, несчастных женщин, и вовсе не замечает — в прочем, не то, чтобы самих женщин это возмущало, они не иностранки, жадные до внимания, а несчастные женщины закрытого Востока, им так даже проще, что на них никто из этих неверных глаз не положил. В прочем, даже если бы кто-то и положил, то им бы этого не позволили, у них не свободная Европа — их бы обоих просто убили, а тела спрятали. И забыли бы про них, словно никогда их и не было, а плакать и страдать никто бы не стал. По крайней мере — по этой глупой, несчастной женщине, так точно. Да и по мужчине, возможно, тоже — она поняла это из скупых рассказов о его жизни того, как он попал в эту группировку, что сейчас расположилась в США и готовила свой первый теракт. Мало того, что он происходит не из самой дружной и любящей семьи, так они еще ему и не родные — к ним он попал также случайно, только такое он себе вообще не желал. Тогда, когда он попал в свою псевдосемью, ему не хотелось жить, ему хотелось умереть и никогда больше не видеть этот свет — в прочем, к тому свету он все ещё ближе. У нее тоже были моменты, когда ей меньше всего хотелось жить. И не только у нее, но и у всех этих женщин. Сначала девушка еще мнется, уже надумывает уйти — но потом, осознав, что лучше момента уже не будет — заставляет себя остаться на том же месте. Возможно, больше момента не будет уже вообще — через несколько дней они осуществят задуманное, и исход одному лишь Всевышнему известен. Может, и этому неверному тоже, однако его прогнозы отличаются особой суровостью и мрачностью. В конце-концов, не могут же с ними так поступить?.. Мужчина все еще не реагирует, словно погрузился в глубокий, посмертный, сон с открытыми глазами, пришедшая даже невольно начинает сомневаться — не наркоман ли он? На их землях тоже есть проблемы с наркотиками, а процент детской наркозависимости достаточно высок — но вроде это не про него… Он вообще, никогда и ничего!.. — Смертник?.. — Тихонько зовёт его женщина, набравшись смелости — однако ее голос очень тихий, он больше напоминает шелест, она сама себя едва ли слышит — может, этот иностранец ее вообще не слышит — он туго обматывает голову чёрным платком, а в уши вкладывает беруши, чтобы их не закладывало, оставляет открытым одно лишь лицо — мрачное, унылое, злобное, недовольное, переживающее — оно никогда не было жестоким. Хотя, возможно, даже если оно таковым и было, то происходило это уже не на глазах у женщины. Мужчина все же реагирует, пусть и не сразу — он чуть косит голову в ее сторону, однако глаза оставляет все ещё на уровне невидимой точки, коротко моргнув — теперь он производил впечатление очень уставшего мужчины при смерти. Они стараются друг на друга не смотреть, каждый по своим причинам и по общим одновременно, чтобы случайно не подставить друг друга — но потом Смертник все-таки полностью поворачивает голову (так и казалось, что он сейчас ее до щелчка скрутит), начинает смотреть девушке прямо в глаза — холодный, зловещий, нечеловечески-фиолетовый, сталкивается с печальным и стыдливым теплым карием — только если в глазах мужчины нет ничего, он остыл во всех смыслах, на дне женских глаз ещё плещутся надежда, разочарование, страх, печаль и жажда жизни. Смертник, в отличие от своей семьи, тягу к жизни последний раз испытывал очень давно — все же ему что-то мешало, по ощущениям схоже с осколками в бочине — острые, они так глубоко, и приносят столько боли и дискомфорта, рвут плоть изнутри (а даже если не рвут, то сильно царапают) — неприятно, одним словом. Только избавиться от таких эфемерных осколков куда сложнее, пинцетом не дотянуться — они еще глубже, кажется, из бочины они переместились сразу в душу. Оттуда ничего так просто не достать. Уж ТВмэнам об этом не знать. Смертник долго-долго смотрит на женщину с прохладой, без одобрения, оба молчат — пока она силится пойти против устоявшихся принципов и морали, мужчина ничем таким сложным себе душу не травит — лишь пытается вспомнить, как же ее зовут. Хочет начать перебирать в голове уже знакомые ему женские имена с Востока — да только с удивлением понимает, что в голове пусто. Он знает много мужских, для женщин у него есть холодное и рявкающее «Женщина!». Главное не уподобиться этим людям, а то Луиза ему этого не простит. — Давай сэкономим нам время, — также негромко шелестит террорист, после чего неспешно выпрямляется в полный рост, начинает идти прямиком к застывшей в сильном сомнении и даже страже женщине — он шире в плечах, чем другие мужчины, у него крепкое бугристое тело, эти бугры мышц видны даже сквозь черную глухую одежду, у него большие сильные руки, которые умело владеют как и автоматом, так и ножом, да и от него в принципе частенько веет чем-то тяжелым, мрачным — женщина бы сказала, от него ощущается тягость смерти. Она даже не представляет, как близка к разгадке. — Чего тебе нужно?.. — С тяжким вздохом спрашивает мужчина, чуть склоняет голову — его глаза становятся более недовольные, однако он не особо проявляет эмоции или какие-то действия — и это придаёт ей уверенности. — Я… — На ломаном английском затягивает она — эти женщины очень плохо говорили по-английски, а неверные, что прибились к ним, практически не говорят по-арабски — Я знаю, мы почти не знакомы, но у меня для тебя подарок. И небольшая просьба… — В этом она была права, они практически незнакомы — все, что про нее знал Смертник, так у нее есть дети от второго брака — ее бывший муж умер несколько лет назад, и от жалости ее в жены взял другой мужчина, хороший друг ее погибшего супруга, причём разницы между ней и ее нынешним — почти 20 лет. А может и ровно 20, Смертник неуверен. Но не имя, не возраст, ничего — не то, чтобы про него было известно больше. Он знает короткие обрывки из далекого прошлого, которое ощущается как зимняя стужа, знает чуть больше из недалекого прошлого и нынешнего — будущее все еще закрыто. В прочем — не так уж и сильно оно закрыто. Незнакомцы не то, что без хорошего будущего - без будущего вообще. Их судьба уже предрешена, осталось только покорно ее принять. И изменять судьбу они не намерены. Девушка, пересилив себя, начинает тихонько семенить в сторону мужчины, чужого мужчины, по привычке опять склоняя голову ниже, стараясь стать как можно менее заметной — и у нее это удачно получается, она действительно зрительно начинает напоминать горбатую фигуру, накрытую чёрной тканью, чьи руки работают быстро и торопливо — наученные горьким опытом, или, быть может, по привычке? — Смертник даже сначала щурится, уверенный, что ему кажется — в тёмных руках начинает что-то блестеть. А это что-то было небольшим браслетом, состоящим из голубоватых камней разных угловатых форм, с оранжевыми пятнами поверх, причём сами, с позволения сказать, бусины были средних размеров — такой скрыть сложно, он достаточно заметен даже не из-за размера, а из-за яркого размера и забавно висящих чёрных ниточных кисточек, на которых блестели золотые элементы. В прочем, возможно, что это и не золото — всего лишь позолота. — Что это? — С плохо скрываем скептицизмом спрашивает мужчина, вскинув одну бровь — девушка не спешит ему отвечать, лишь нежно и аккуратно берет мужскую руку и вкладывает в нее этот самый браслет — странно, но почему-то ощущается он таким чужим и холодным, что у Смертника есть впечатление, словно держит он в руках не небольшой браслет, а большой тяжелый булыжник. Еще и и с чужой земли, с гор. — Этот браслет… Принадлежал моему первому супругу… — Со стыдом и сожалением вздыхает женщина — Возьми. Теперь оно твоё. Это подарок. Он защищает мужчин от насильственной смерти. — Девушка сама закрывает ладонь европейца и ещё сверху давит, словно пытается придать особой значимости моменту — Смею полагать… Что тебе оно понадобится больше. — А женщин? — С удивлением переспрашивает Смертник, и получает не менее удивлённый взгляд — Оно защищает от насильственной смерти женщин? — Шахид начинает выглядеть так, словно в его голове начинают с бешенной скоростью работать шестерёнки, он даже сбрасывает оковы усталости — однако молодая женщина его настроение не разделяет. — Женщин — нет. Только мужчин. — Она чуть покачивает головой — Да и смысл, нас, женщин, защищать? На место одной придет другая, и так до скончания времён. Мужчина важнее женщины, от женщины мало пользы, женщину не жалко. Не сопротивляйся, бери. Пусть ты принадлежишь другим Богам и другой земле, я думаю, Всевышний будет к тебе милостив. В конце-концов, ты свое уже отстрадал, не всю же жизнь мучиться и жизнь свою закончить в муках. Смертник молчит, чуть поджав губы — очевидно, он думает, слишком много думает, однако вслух свои мысли высказать не решает. Но если в двух словах, то он не согласен ни с чем, что она сказала — женщины тоже очень важны, может в некоторых моментах и по больше мужчин важны, да и вряд ли этот браслет, принадлежащий другому человеку, спасет его — от насилия-то еще может (просто будет удачное стечение обстоятельств), но не от смерти. У него в принце такой род деятельности, что смерти избежать не получится. И уж тем более к нему не будет проявлять милость чужой Бог — да и стоит ли? Он не из тех, кого стоило бы беречь. Тяжкий вздох — на большее он не способен. А на спор уже сил нет. Поэтому он покорно принимает, хотя в душе впервые начинает ощущать себя вором. Как будто это он украл этот браслет, а не ему подарили. Эта тяжесть осталась с ним надолго. — А просьба? — Вспоминает о втором пункте покойник, хотя мозгами находится уже в своих сомнениях — Подарок ты отдала. Что за просьба? — Ах, просьба… — Вздыхает женщина — Как тебя зовут, иностранец? Смертник же не имя, как я понимаю, но и твоё настоящее имя ты никогда не называл… — Мммм… — с сомненияем вздыхает Смертник, все еще не в силах сбросить ощущение, что он посмел обворовать мертвого — в прочем, наверное, такой исход был очевиден. Покойник уже и до этого ощущал от этой женщины… Особой запашок. Слишком много запашков, на самом-то деле. — А тебе зачем? — Спрашивает он, по сути оттягивая чистосердечное признание. — Учитывая, что ты принадлежишь другой религии, я не рискну за тебя молиться — мало ли… Не будем гневить Всевышнего. Я спрячу твои инициалы в имени моего сына, когда он родится. И когда буду молиться за его благополучие и счастье… В какой-то степени буду молиться и за тебя. Увы, но это единственное, что я ещё могу для тебя сделать. — Стыдливым голосом сознаётся женщина, уже по привычке в какой-то степени «склоняясь» под тяжестью тяжёлого мужского взгляда. Однако, найдя в себе силы заглянуть в лицо мужчины, что подозрительно долго молчит, она видит у него на лице новые эмоции — сомнение, какая-то даже тяжесть и словно даже стыд. — Ну так что?.. — Тихонько спрашивает молодая женщина, не дождавшись ответа — в прочем, лицо у мужчины все еще какое-то отсутствующее. Хотя не то, чтобы это не воспринималось уже за норму — он частенько выпадал из реальности и начинал переживать, когда ему задавали вопросы, на которые он ответить не может. Особенно когда эти вопросы касались самого тела мужчины. А у мужчины в голове снова поднимается уже привычка зимняя вьюга — в голове так и поднимается унылое завывание ветра, даже хруст снега — попытки порыться в своём сознании часто напоминают блуждания по заснеженному и неприветливому лесу без знания местности и без необходимых для выживания вещей и продуктов. Одна лишь винтовка с небольшим количеством патронов в руках, да разве спасет она, наткнись он на крупного и недружелюбного хищника? В таких лесах обычно те ещё танки водятся. — Я… — Наконец выдавливает из себя хоть что-то мужчина, осознавая, что хоть как-то решить этот вопрос надо — Не поверишь, но я абсолютно не помню, как меня зовут. Да и в принципе мало что помню из своего прошлого. — Мужчина с небольшими горечью и сожалением морщится, позволяя себе прикрыть глаза, да привалившись бедром к столу, складывает руки на груди, с силой сжимая в кулаке браслет. На самом деле, зря он это сделал — снова стал ощущать себя вором, хотя и осознавал, что он это не украл, и вообще это подарок. — У меня диссоциативная амнезия… Кхм, потеря памяти на почве стресса. Очень многое, что было связано напрямую со мной, я забыл, особенно все, что было тогда, когда я был моложе. Помню лишь только… — Смертник замолкает, с сомнением и даже саможалостью косится на женщину, прикидывает — осознаёт, что если он расскажет, что его когда-то давно изнасиловал мужчина, то в ее глазах он сразу падет — такие люди в принципе долгих разговоров, в отличии от европейцев, не ведут. Поэтому правду не то, что подменивает — завуалирует: — …Саму травму, после которой все и забыл. Сначала… Со мной жестоко обошлись, дальше — сладостное забытье, во время которого я очень мучился и хотел умереть, а затем… Я обрел новую семью. И новую жизнь. Вот… С тех пор я больше не помню ни свое имя, ни фамилию, ни большую часть ушедшей прошедшей жизни в принципе. — Покойничек неловко ведет плечами, и, что поразительно, действительно невольно испытывает за такое чистосердечное признание стыд — если касательно изнасилования он еще понимал, что его вины тут точно нет, да и быть не могло, то вот амнезию ставил в вину только себе — он до этого как-то думал, что он силен не только телом, но и духом, и в принципе был уверен, что он ни для каких травм не прошибаем — но нет, он оказался куда слабже, чем думал. Одного раза хватило, чтобы вышибить из него самосознание в принципе. И по ощущениям это было похоже на то, словно у человека в петле из-под ног выбили табурет. Петля давно уже передавила ему шею, а веревка перерезана, отчего теперь на нем импровизированный поводок — да только вот саму петлю снять так и не удалось. Или он просто не старался?.. — Ах! Бедняжка! — Искренне сочувствует ему женщина, от ужаса прикрыв приоткрытый рот ладошкой — теперь она звучит так, словно готова из-за этого расплакаться — А врачи что говорят? У вас же, в Европе, высокий уровень медицины! Неужели ничего сделать нельзя?! — Врачи… — С сожалением затягивается Смертник — Врачи… Я из интереса узнавал, действительно, при нашем уровне медицины диссоциативную амнезию вылечить можно — да только я не вижу смысла. Я уже так привык жить с дырявым решетом вместо головы, не помня большей части самого себя, так что не вижу смысла что-либо менять. Так, пожалуй, жить без знаний о своём прошлом оказалось не так уж и сложно — пожалуй, в каких-то местах мне даже легче. По крайней мере — меня не мучает совесть. — И ещё криво, неловко, улыбается, чуть демонстрируя клычки — очевидно, это должна быть смешная шутка, да только женщина поводов для смеха не видит — наоборот, она все еще смотрит с испугом и глубокой жалостью, только на душе у мужчины становится ещё более беспокойно. Вьюга только усиливается. У Смертника уже занемели ноги. — Что ж… Ты сильный взрослый мужчина, и очевидно понимаешь, что делаешь… — С ощутимым таким сомнением отзывается о нем женщина с Востока, да только от такого тона внутри покойника начинает что-то очень неприятно и неспешно шевелится — словно кто-то внутри сжимает и разжимает его органы подобно упругому антистрессу — По крайней я в твое благоразумие верю… Раз уж так, то можно другую просьбу? — Ее тон наклоняется уже привычной плаксивой мольбой — и Смертнику становится только хуже, словно его вилкой аккурат в барабанную перепонку кольнули. Они оба испытывают жалость друг к другу, у обоих судьба не сахар — на этом, кажется, их липовое взаимопонимание и держится. Потерянные люди без будущего — у женщины хотя бы есть шанс стать самым почитаемым членом семьи, стать матерью, а мужчине недоступно и это, хотя не то, чтобы он хотел стать родителем в принципе. Просто потому, что он мертв, мёртв телом, но не душой, однако просто так ему никто сдохнуть не разрешит — вот и приходится выживать, а заодно придумывать себе такие необычные… «Развлечения». — Давай, валяй. — Коротко отвечает террорист, даже кивает, весьма торопливо пряча браслет в кармашке у себя на плече — что-то ему подсказывает, что лучше бы другим не видеть его с этой достаточно элегантной безделушкой. Мало ли, они знают, кому она когда-то принадлежала, а они точно это знают. В конце-концов, Смертник все ещё не вор. Или все-таки в определённой степени вор? — Пожалуйста… Пожалуйста… — С особенно отчаянной мольбой просит женщина, ее глаза становятся ещё более умоляюще-тоскливыми, чем до этого — Я знаю, что вот-вот вы уйдете на дело, и одному лишь Всевышнему известно, чем оно закончится, но… Пожалуйста, помоги моему мужу избежать смерти. Я не могу потерять и его… — Под конец ее голос очень жалостливо дрогнул — Если он умрет, то я… Мне уже жизни не будет, от меня отвернутся все. Он моя последняя надежда. — Последние буквы она проглатывает, а Смертник невольно замечает, как она как можно менее заметно убирает влагу с глаз, и тактично делает вид, словно он действительно этого не замечает. Актер из него, если так подумать, еще ничего так. Сначала мертвец в ответ молчит, долго и тяжело, чуть поджав губы — а потом коротко бросает: — Я постараюсь сделать все, что в моих силах. Но больше этого пообещать не могу. — Спасибо и за это… Смертник. — С тяжестью вздыхает женщина Востока, бросив на покойника полный плохо скрываемого разочарования взгляд. — Всевышний вам в помощь. Она сильно сгорбилась и тихонько выскользнула из палатки, становясь каким-то сгорбленным бесформенным и тёмным пятном, оставив Смертника наедине с собой, а также с обострившимися чувствами вины и сомнений. Но почему? Он же ничего не сделал. К слову, жизнь её супругу он спасти смог, бросившись в эпицентр взрыва, за что поплатился состоянием, близким к контузии, а заодно и множественными травмами по телу — но это уже была другая история. Вовремя появившиеся названные братья под шумок унесли искалеченное тело шахида, а со всем остальным уже разобрались вовремя приехавшие полицейские (или еще какие-то службы, что этим занимаются). И еще к слову, и эту женщину, и ее мужа, и в принципе группу этих людей он забыл. И потому, когда во время восстановления уже в их кошмарном мире снов, нашёл тот самый браслет, не смог вспомнить, откуда он у него. Заботливая семья любезно ему вбила, что он, походу, у кого-то это украл. За это он всегда себя корит, когда находит этот браслет или в принципе вспоминает о нем. Поэтому на новую и уже настоящую кражу он пошел, полный сомнения и даже капелькой стыда. Все ТВмэны могут телепортировать и себя, и других, однако мало кто решался телепортировать какую-то одну конечность — может боялись, что потом не смогут ее себе обратно вернуть, однако Смертник в подобных вещах не из пугливых, а потому он частенько для быстроты перемещал отдельные свои конечности, обычно это были руки — как, собственно, и сейчас. Пока Дрель сидел где-то недалеко от него за спиной, от скуки втыкая в землю нож, прижав колени к груди и сверху расположив свое сверло, Смертник распложился на коленях (чего бы с его вечно отекшими суставами делать не стоило), и открыв маленький черный портал, ковырялся в нем. Если судить по доносившимся звукам, при этом без учета картинки, то может сложиться ощущение, что шарится рукой он по какому-то складу, где стоит очень много всяких бутылочек. В прочем, технически, так оно и было — склад лекарств ТВмэнов представлял из себя полутемное помещение, больше напоминающее мрачный лабиринт, заставленный до самого верха всякими коробками с, по сути, тоже коробками — много из этих вещей так и не было больше разобранно, ибо как только они переехали в этот мир и начали складировать эти ненужные вещи, так про них и забыли. Вздохнув с раздражением и деловито воткнув нож в землю, Дрель проскрипел: — Ну что, ты закончил?.. — Я быстрее закончу, если ты умолкнешь! — Суховато рявкнул телевизор, на миг через плечо злобно посмотрев на робота, а затем чуть опустив руку, заглядывая сквозь тьму в комнату — света практически нет, а того, что поступает из маленького окошка под потолком не хватает, бутылки стоят не то, чтобы сильно далеко — но и не достаточно близко, надо приложить усилий, чтобы дотянуться… К тому же, все они как назло были либо с ободранными этикетками, либо просто повернуты к террористу спиной или боком, отчего даже с достаточно острым зрением мужчина не видел, что на них написано. Да и есть ли смысл вчитываться в названия, если он все равно не силен в данной области? По-любому там какое-нибудь замудренное название должно быть, а Смертник настолько дремучий, что ничего кроме прозака не знает. Да и упаковку того в глаза не видел, лишь таблетки видел — они такие маленькие, одна сторона белая, другая — кислотно-зеленая… Никакого осознанного ответа со стороны Ахмеда не последовало — лишь раздался тихий скрип, очень напоминающий ворчание, после чего он сильнее уткнулся сверлом в колени и продолжил красноречиво втыкать нож в почву, думая о том, что он, быть может, и помалкивал, если бы ему дали достойную почву, раз уж он тут играет роль сторожевого пса — на Смертника сзади, да ещё и с такого ракурса, было бы полюбоваться шикарно, да только покойник был в своём любимом пальто, которое сползло ему с плеч, болталось на локтях, и закрывало ему всю поясницу, а заодно и то, что ниже, периодически поднимаясь и начиная закрывать даже спину — то есть, все, чем мог себя занять Ахмед — это ровным счетом ничем. Все самое красивое и интересное накрывала плотная свалявшаяся шерсть, которая даже не оставляет места для простора фантазии. С не меньшим раздражением вздохнув, Смертник все же вытащил уже уставшую руку и с сомнением прижимает раскрытую ладонь к своей груди, чуть щурясь — у него было бы куда больше обзора, если бы не черные клубы тяжёлого смога, и он мог бы по-партизански быстро зайти и выйти, никто бы не успел его почуять… Однако это слишком рискованно и громоздко. К тому же, если Смертник оставит открытым ход в их мир, либо ТВмэны с той стороны почуят Дрельмэна, что обязательно привлечёт их внимание, либо, что тоже не маловероятно, скибидистам может надуть откуда-то благую весть, а это самое плохое, что может быть — черт с ними, что и они мифическим образом завладели телепортацией ТВмэнов, но они ни в коем случае не должны найти ход в их кошмарный мир снов. Риски слишком велики. Игра не стоит свеч. Издав злобный урчащий звук, монстр снова нырнул рукой в портал, намереваясь разворошить ближайшую полку, но раздавшийся тихий, почти неуловимый, звук, ТВмэн испуганно вздрогнул и так и застыл с неловко вытянутой конечностью — ему показалось, что у двери, которая была не в поле его зрения, кто-то терся, причем терся буквально — его слух улавливал тихий шелест и более протяжные звуки, словно кто-то по полу волочил мешок, набитый чем-то. Чем-то очень тяжёлым — и не очень вкусно пахнущим. Потом раздалось негромкое копошение в замке, которое шахид списал на то, что ему показалось, а затем тихонько приоткрылась и дверь. Правда, пусть приоткрылась она и тихонько, да только скрип от нее пошёл достаточно громкий, чтобы Смертник поспешил извлечь свою руку. А его рука была достаточно заметной для зашедшего, что со своего ракурса приметил активно искавшую что-то конечность и поспешил перехватить ее. Правда, в случае этого ТВмэна, поспешил — громко сказано. В смысле, поспешить-то он поспешил, да только не особо поворотливые щупальца особо сильно быстрым его не сделали. В прочем, может, щупальца — не самые надёжные ноги, да и опора для парализованного в принципе, они все ещё были хороши в хватательном деле — поэтому особенно длинные, сразу три щупальца, сделали резкой выпад, заодно проникнув в мир людей (хотя уже и не совсем-то людей — монстров, роботов и туалетов) — не успел Смертник даже в полной мере руку убрать, как черные и гладкие щупальца весьма жёстко обвили локоть и предплечье мужчины, а затем с такой силой дёрнули назад, что так мужчину в этот кошмарный мир снов за один раз и утащило — да, конечно, ТВмэн-ученый не чувствует ничего ниже солнечного сплетения, да и руки у него не особо сильные, однако щупальца заменили ему даже когтистые руки — они могли выдерживать нагрузку с большими весами и под их гнетом не «ломаться» — то есть, технически они могли и дальше стабильно что-либо делать сразу после нагрузок. Не то, чтобы монстры очень активно проверяли это, но думать предпочитали именно так. — Эй! — Воскликнул Ахмед, о котором, кажется, уже успели и забыть — Куда?! Но был проигнорирован. Услышать-то его услышали, но дальше портал уже закрылся, и остался шахтер на полянке один. Сначала он раздумывал, уходить ему или нет, а потом решил подождать. В конце-концов, мало ли, что случилось. Смертник, признаться честно, даже осознать не успел, а уже валялся подле щупалец — ног? А есть ли там ноги? — старшего брата, что еще и весьма недовольно сложил руки на груди, да склонив вниз экран, сверлил младшего брата скептическим взглядом — пусть людских голов у них уже достаточно давно нет, это не мешало им прекрасно понимать эмоции друг друга — и, очевидно, учёный был крайне недоволен. Были бы ноги — он бы еще их и по особенному скрестил. — Ну и что ты тут забыл? — Злобно прошептал паралитик, еще и склонив голову на бок, причём прошептали это таким тоном, что Смертник не особо понял посыл вопроса — что он забыл в этой комнате или что он в принципе забыл в их мире? Ну, очевидно, раз уж в догонку ему не бросили что-то о том, что, мол, мы тебя так рано не ждали — подразумевали все же только эту комнату. В прочем, и явное удивление учёного можно было понять — последний раз они были в этой комнате только тогда, когда набирали обезболивающее для их титана. Однако они и без того так редко посещают эту комнату, что у Лазаря вообще была идея заклеить дверь сюда обоями, а ключик спрятать. Хотя не то, чтобы кто-то сюда вообще стремился попасть. Вот только шахид сейчас. Смертник на вопрос отвечать не спешит, по большей части потому, что в принципе не очень понимает, как ему соврать — именно соврать, а не сказать правду, правда слишком позорная — лишь неспешно высвобождает руку из расслабившихся щупалец, дерзко задрав на Лазаря экран, смотря снизу вверх прямо в его глаза, стараясь контролировать его глазами — пытается таким образом заранее увидеть, будет ли ученый делать еще более резкие выпады, но мужчина все еще подозрительно спокоен. Не считая плохо скрываемой злости, что так и точит горло острым перцем. — Я тебя спрашиваю, террорист, — с ощутимым таким нажимом давит кальмар, даже чуть склоняется к полу, начиная смотреть еще более уничижительно, однако Смертник все еще молчит — лишь неспешно для удобства с бочины пересаживается на корточки, опираясь на одну руку, все еще молча — он уже по опыту знает, что если хочешь, чтобы хищник почувствовал перед тобой преимущество и перестал так сильно гневиться — надо стать ближе к земле, пусть в их случае и к полу. Проще говоря — садись на корточки, на колени, чтобы быть меньше хищника буквально (Лазарь, пусть и широкоплечий, но у него достаточно худые и слабые руки, да и пуза там особо нет — Смертник куда более широкий и мясистый, надутый), молчи, покоряйся и подчиняйся, не проявляй своей воли — унижайся, как можешь, и тогда хищник перестанет настолько яростно зажимать тебя в угол. Но это и не значит, что тебя из этого угла выпустят вообще. С этим тоже надо попотеть. — Ну? — Сухо и глухо шипит брат, звуча уже не так злобно, за что Смертник в душе даже хвалит себя — старые методы все ещё прекрасно работают, также как и альянсовские методы взращивания смирения — Я все еще не получил ответа, Смертник... — Предложение заканчивается тягостным вздохом, а до этого обмякшие щупальца начали снова подозрительно шевелиться и издавать склизкие звуки. Да и учитывая, что фактически они находятся в полутьме, это выглядело ещё опаснее — так вообще не понятно, чего они в темноте делают. Может, они уже к горлу шахида тянутся. Это, конечно, лишь неудачный пример, но… Смертник все равно аккуратно коснулся второй рукой своей шеи, чуть поводил пальцами, потер кадык — никаких особо активных или незаметных щупок он не обнаружил. Что ж, спасибо и на том. — Мне надо. — Односложно пробормотал покойник — вышло это не так уверенно, как планировалось — Мне нужны… Кое-какие лекарства. — Какие? — С нажимом спросил ученый, чуть скосил экран в сторону, казалось, бесконечных полок, да приподнял экран на верх, словно в голове прикидывая, что и где может находится то, что брату нужно — Я тебя спрашиваю, какие? — Я их сам найду. Мне помощь не нужна. — Также односложно пробубнил младший, уже неуверенный, что более спокойный Лазарь менее опасный, чем Лазарь в гневе. — Ну если ты хочешь стать пропавшим без вести, то милости просим. Иди, ищи. — Парализованный издевательски чуть отполз в правую сторону, отчего снова раздался тот волочащийся звук — Я тебя там потом искать не буду. Но вопрос не отменяю. Чего тебе надо? — Да так… Таблеток бы… — Пробухтел террорист, всем своим видом показывая, как он хочет поскорее закрыть эту тему. Лазарь, очевидно, так просто закрывать ее не собирается. — Я понял, что не суспензию, у нас в принципе кроме таблетированных лекарств других нет. Ну может сироп от кашля где-то завалялся. — Съязвил он — Ответь мне конкретно, что надо? — в его голосе появилось веселье. Или же и это покойнику причудилось? — Да не знаю я. — Уже с раздражением бросает Смертник, начиная звучать даже обиженно — Какие-нибудь… Успокоительные, что-ли. Антидепрессанты. Барбитураты, не знаю… Прозак! Мы же не весь его выжрали? — После слов террориста в комнате стало как-то слишком тихо. Хотя, казалось, что стало тихо и за этим стенами, само время словно застыло в каком-то неловком молчании. Даже щупальца ученого застыли в каком-то прямо-таки слишком неловком молчании. Первым из них всех отмер ученый, тем самым немного развеив эту тишину: — Это из-за бурильщика, да? Хотя нет, не так. Это ради того бурильщика, да? — Шепот Лазаря стал еще более тихим, заговорщическим и интимным, он уже в откровенную веселился — Смертник прям физически ощутил, как от неловкости и смущения скукоживается — Мне другие ТВмэны про вас рассказали. О, ну да, конечно. Неожиданностью было бы, расскажи это Камеры или Клоки, но вот когда на кого-то стучат Спикеры или даже ТВ (в том числе и на своих родственников) — вот не новость от слова совсем. Смертник ещё больше не удивится, если узнает, что это Полицефалия или ТВвумэн его заложили брату в ломбард. — И… Что именно они рассказали?.. — Аккуратно и негромко спрашивает Смертник, причем не сразу осознает, что спрашивает это не мысленно, а вслух — да ещё и таким… Унижающимся тоном, что обычно ему не присущ. Даже с его-то умениями под старших родственников стелиться. — Ничего интересного. — Уже более спокойно пожал плечами покойник — Только то, что начали очень часто видеть вас вместе, и у нашей дражайшей родни есть теория, что вы двое что-то задумали. Даже рассказывали, что вы весьма часто в самоволку стали вдвоём уходить, причем без пользы для альянса. — Под конец тон мужчины стал более мерзким — очевидно, так он передразнивал высшее руководство альянса. — ТиВи уже за ваши такие вылазки — и выходки — по шее от тех главных получил. Ну, собственно, ничего удивительного — фактически главным мозгом этой базы после ученых были ТВмэны, в особенности ТиВи. И дает это ему не только ряд преимуществ, но и целый вагон обязанностей, в том числе отчет за действия бойцов, особенно элитных, тоже на нем. Да уж, как-то Смертник запамятовал, что в альянсе даже тотальным инвалидам спуску не дают и стараются подмять под свой каблук справедливости, пятку закона и тапок регламента. — Надо было его предупредить… — Тихонько пробурчал под нос Смертник, представляя, чего наслушается в свой адрес, когда столкнется с братом лицом к лицу, точнее экраном к экраном — последнюю, кажется, неделю, элитные агенты работали на особо отдаленных землях, так что с братом они пересекались только в мессенджере, что был разработан альянсом ещё в начале войны для общения агентов друг с другом по работе и только по работе — ученые рассказали, что это приложение отслеживает местонахождение агентов, а также просматривает чат, так что обсудить что-то личное там или пококетничать не получится — все твоё самое сокровенное станет достоянием общественности и высших инстанций в частности. А учитывая, насколько в альянсе суровый регламент, сообщения писать надо максимально аккуратно — мало ли, кому там какой посыл увидится. Смертник, к слову, знает об этом не по наслышке — его эти новые черные воронки на поговорить уже вызывали — слишком уж неаккуратно он проговорился о своём увлечении терроризмом и оружием в переписке с тем весьма бравым Камерамэном, что уподобился Спикерам и пристрастился к пиву, а заодно и сигарам, что остались от людей. И то ли из-за того, что он ТВмэн, то ли из-за того, что просто решили, что он, как и Вантуз, невменяем, на первый раз ему эту осечку простили. А потом уже на базе дали понять, чтобы он и впредь был аккуратнее со словами. Даже теми, которые произносил не ртом, а вылетели у него из-под пальца. — Надо было. — Экран ученого расползся в зубастой издевательской ухмылочке, достаточно кровожадной, чтобы даже ТВмэн напрягся — Но этот разговор оставлю на совесть ТиВи. Ты мне лучше расскажи, для каких целей ты решил у нас из-под носа лекарства умыкнуть. — Ну технически шахид реально совершил бы это вроде как и под носом родственников (даже оттуда он слышал передвижение других телевизоров, их тихую речь, что иногда напоминала свист камышей), но при этом буквально у них за спинами. И все-таки в его ухмылочке было что-то не то. Что-то не то… — А ты чего такой весёлый? — Весьма обиженно спросил жизнеотверженец — как только ТВмэны узнали о таком интересном синониме словам «террорист» и «шахид» — сразу же налепили на него, подобно ярлыку на одежду. Хотя, в прочем — есть за что. — Хватит делать вид, словно читаешь меня, как книгу. — Такими словами он по сути самолично капитулировал себя. В прочем — иногда капитулироваться дешевле, чем и дальше держать оборону. Сейчас это хотя бы стерло с лица старшего брата эту издевательскую ухмылочку. Пусть только и внешне. Осколки улыбочки с характерным растрескиванием стекла стали неспешно так «склеиваться» воедино друг с другом, образуя снова цельный экран — однако эта ухмылочка все еще маячит у Смертника перед глазами, да так и истекает ядом. — Я уже достаточно давно читаю тебя, как раскрытую книгу. Смертник. — С нажимом отвечает учёный, да легкомысленно засовывает руки в словно бы бездонные карманы белого халата — Но не только тебя, если тебе от этого станет легче. В прочем, кое-что ты забыл… Родственничек. — И что же? — Спрашивает покойник, да таким тоном, которым обычно признают свою слабость. — Я вижу будущее, Смертник. — Учёный ухмыльнулся и их его спины неспешно вылезла изуродованная рука, которая костяшкой постучала по экрану Лазаря — и на экран ему вывелось — :) — Я видел то, чем вы собираетесь заняться. И прекрасно знаю, какие тебе нужны таблетки. И зачем. Вы все частенько так забываете об этой моей способности, а зря. Смертник ему на это не ответил, ибо не знал, чего на это можно ответить в принципе. В прочем, по одной лишь его бугристой фигурке, что от шока даже чуть приподнялась, не сложно понять, насколько он от этой новости в восторге. Настолько, что даже язык где-то так глотку и забил. — Молчишь? — Продолжает в откровенную издеваться Лазарь, начав уже своими руками шарить по безразмерным карманам. — Правильно делаешь. В прочем — можешь возвращаться к своему сверлу ручному, чтобы он поскорее в тебе новую дыру пробурил. А чтобы тебе не было от этого так больно на уровне менталочки — держи подарок. Хотел подарить его, если честно, на Новый Год, но раз уж тут такое вы затеяли действо, то конечно надо сейчас. — Наконец монстр — сейчас, пожалуй, действительно монстр — перестал шариться по карманам и достал из левого кармашка действительно подарок. Не очень большой, но крайне заметный, и дело тут даже не в размерах, а в том, как его запаковали — сверху он был покрыт блестящей, ярко-красной, гладкой бумагой, на которой к тому же были нанесены голографические темно-красные звезды, новогодние шарики и вся эта праздничная атрибутика, которая еще и сама по себе издевательски блестела, а поверх была туго перемотана ярко-желтой лентой теплого золотистого оттенка, которая поверх коробки преобразовывалась в еще более издевательский пышный бант. Он такой… Отвратительно праздничный и еще более отвратительно-подарочный, что шахид физически ощутил, что в нем словно что-то умерло. Хотя, казалось бы, умирать в нем уже нечему. Также, как и терять ему тоже нечего. По крайней мере он предпочитает так думать, чтобы посмертие протекало легче. Этот подарок в глазах Смертника такой отвратительный (и это даже не учитывая его наполнение — не какие-то дрянные шоколадки и прочее, как подкладывали детям, а…), что он едва ли не экраном морщится, выражая даже брезгливость, и не особо-то спеша этот подарок принять — ученый, в прочем, особо долго ждать не стал, и его третья рука, что схоронилась сзади и «грела уши», пусть ушей у нее нет, неспешно так заворочалась, что выглядело отвратительно из-за того, что в руке нет костей как таковых (только лишь суставы между фалангами, на запястье и в локте), и весьма бережно взяв коробочку, неспешно так потянулась в сторону брата. Сначала Смертник ещё помедлил, после чего все-таки неспешно вытянулся в полный рост, смотря на подарок даже с толикой вины, уже не брезгливости. Хотя, может, брезгливость и была, но он ее преодолел и послушно принял коробочку, на что рука весьма нежно погладила шахида по импровизированной макушке, а потом также постучал костяшками, на что Смертник сморщился, но отпрянуть не решился. Наверное, все-таки, побоялся, ибо авторитет старшего — непоколебил. — Ну вот. Не так уж и сложно, не так ли? — С ухмылочкой спрашивает старший брат — Проверять будешь? Ответом ему послужил неясный то ли скулёж, то ли вздох, после чего прижимает подарок к груди, придерживая его одной рукой, а на указательном пальце другой пробился длинный острый коготь, который легко распорол ленту, а затем и эту издевательскую обёртку. Внутри, что удивительно, коробка была застелена уже белой бумагой (и не влом же ученому было этим заниматься…), но внутри было три бутылька с нужным содержимым — два маленьких и один большой. Упаковка была у этих таблеток вполне себе приличная, ничего такого, но учитывая, что это набор из пластика и химии окружает… Столь долгожданные таблетки были сильно испорчены впечатлением от упаковки, поэтому жизнеотверженец очень аккуратно, прямо-таки хирургически, извлек их, словно свеженькие гранаты, чуть покрутил в руках, словно удостоверяясь, что это оно — а потом весьма воровато засунул их в свои такие же безразмерные карманы. А учитывая, что делал он это все под внимательным и тяжёлым взглядом названного брата, руки свои казались ему очень слабыми и немощными. — Все? Удостоверился? — Все еще издевался над ним старший, после чего его щупальца как-то слишком хищно навострились — в прочем, шахид не зря напрягся, ибо эти самые щупальца очень резко его схватили и так туго сжали, что это начало приносить сильный дискомфорт, а потом ещё и достаточно легко оторвали от пола — А теперь вали к своему бурильщику, он по тебе соскучился. — Прошипел учёный все это едва ли не с ненавистью, а затем — Смертник это уже не увидел, лишь услышал — открылся портал в людской мир и Лазарь террориста прямо-таки выкинул, едва не задев Дреля, что начал за объект своего вожделения даже переживать, слишком уж долго его не было. Хотя не сказать, что появление не было эффектным. Чуть помолчав, с сомнением смотря на тело, что неподвижно застыло в неестественной позе, Ассасин тихонько приблизился к монстру, потыкал его в широкую грудь — а затем тихонько спросил: — Так ты достал?.. — Достал… — Ответили ему едва ли не сквозь зубы. В прочем — седативное стало для них меньшим из проблем.