457 градусов предательства

Это кажется нереальным. Огромный шар над потолком, но Ки Хуну мерещится, что это он там, внутри, запертый от остальных. Люди на него глазеют, люди что-то от него ждут, а он за тонким прозрачным стеклом ожидает своего освобождения. Ничья смерть не приносит ему радости или облегчения. И его тошнит от споров, когда вся правда над головой: стоит только поднять свой взгляд. Каждую жизнь они оценивают на сто миллионов вон. На каждого человека они тратят, как минимум, две пули. Затем начинается подсчёт. Эта математика высасывает из него последнюю веру. Всё выходит наоборот: искреннее оборачивается в фальшь, фальшь — в искренность. Это довольно опрометчиво — желать спасти всех. Ки Хун не мнит себя героем, но он соврёт, если скажет, что ему не нравится эту роль примерять на себя, как костюм. Сегодня он просыпается старым человеком, но прогноз обещает новые возможности оказаться для кого-то спасителем. Вопрос только в том, кто за ним пойдёт и кто потом будет спасать его в ответ? Ночь длится примерно вечность. Их отбой начинается в десять. Караул длится в течение трёх часов. Сегодня его пост занимает период с часу ночи до четырёх. Его пост — это глубокая ночь. Негласно это самое тяжелое время, чтобы не спать. Его сменит Чон Бэ. Потом — будет утро. А, как известно, утром никого не убивают. Только если себя и если не здесь. Тяжёлые мысли не спят вместе с Ки Хуном. Он виском прижимается к лежанке из металлического каркаса и снова смотрит наверх. — Эта сумма могла бы любого человека изменить, — говорит Ин Хо. Ки Хун узнаёт его голос. Он узнаёт голос Ён Иля. Номер ноль-ноль-один. — И не в лучшую сторону, — продолжает Ин Хо. Он видит там наверху деньги. Ки Хун видит там смерть. Ин Хо считает, сколько людей осталось. Ки Хун считает тех, кого уже нет. — Почему вы не спите? — Ки Хун поворачивает голову вбок. — Я присяду? — Ён Иль указывает на свободное место рядом, и опускается сразу после согласного кивка головой. «Конечно». А что насчёт сна? — Раз уж мне не спится… я подумал, что вам компания сейчас не помешает. — На вашем месте я бы выбрал сон. — А я выбираю вашу компанию, — Ён Иль улыбается, словно одним движением губ спрашивает, не против ли он такого ответа. — А вы мою — нет? Кто угодно может увидеть ту задумчивость, с которой Ки Хун смотрит на Ён Иля. Кто угодно… если бы только этот кто угодно смотрел. Но на них никто не смотрит. Разве что они — друг на друга. Вот такими, замершими на своих местах, их находит неловкая пауза. Днём была игра. И она принесла им деньги и смерть. Ки Хун считал по ударам сердца, а не по купюрам, сколько всего он испытал, пока взглядом искал Ён Иля. Тот сказал, что социален по своей природе, но от пуль такое не спасает. Ён Илю сегодня повезло. Стоит отдать должное: он первый номер и первая мысль перед сном. Первая мысль при пробуждении, потому что его лицо и компания всегда рядом. Ки Хун раздумывает план, и на самом деле он полагается на этого человека. Наверное, ответ на вопрос очевиден. — Нет, — с тихим смешком отзывается Ки Хун, — то есть, да. Я бы выбрал вашу компанию, конечно. — Тогда прошу вас, не спорьте со мной и не говорите больше про сон. Я не прошу от вас заботы. — Знаю. Но она нужна. Кто, если не самый близкий, может нам помочь? — Вы воображаете себя близким для всех этих людей? Ин Хо под номером ноль-ноль-один обводит взглядом спящих и не спящих. Этот номер в обратную сторону читается выдуманным именем. — По-моему, — говорит он, — вы много на себя берёте. Прошу меня извинить, если это звучит грубо. Но вы пытаетесь помочь тем, кто об этом не просит. — Не извиняйтесь. Вы правы. Но вы упускаете другую сторону. Всех тех людей, кто хочет выбраться и надеется на голосование. С небольшой разницей, мы поделены надвое. — Не могу с этим спорить. И ввиду этой разделённости, кто-то в любом случае будет недоволен. Кто-то будет в проигрыше. — Но они хотя бы выживут. — Но скажут ли они за это спасибо? — Ён Иль вопросительно приподнимает брови. У Ки Хуна нет ответа на этот вопрос. В своих коротких снах он слышит скрежет свинца. Ему кажется, что стреляют в стену, но вместо штукатурки повсюду разбрызгивается кровь. И он просыпается не в холодном поту, а в трезвом осознании, что это повторится. — Мне не нужна их благодарность, — качает головой Ки Хун. В этот момент ничего не падает с потолка. Стеклянный шар заполнен деньгами больше, чем наполовину. До Ён Иля быстро доходит смысл его слов. — Вы это делаете для себя, а не для них, — говорит он. Ки Хун не отвечает, но они оба знают, что в этой тишине скрывается междустрочное «я пытаюсь искупить вину». Нет, Ки Хуну не плевать на этих или других людей, но он живёт в собственной шкуре, которая натянута вокруг его чувств так тонко, что вот-вот — и треснет. Ему хочется и не хочется спать. — Мне нужно отойти в туалет, — говорит Ки Хун. — Как думаете… отпустят? — Стоит попробовать. Я пойду с вами. Одному небезопасно, вы сами об этом говорили. Дэ Хо не спит, а это значит, что покинуть «пост» безопасно. Сегодня их не тронут. Вообще, сложно чувствовать себя под прицелом, когда рядом Ён Иль. От него исходит что-то такое пугающее, что заставляет людей отступать на шаг. Словно даже солдаты, присматривающие за ними, солдаты, у которых оружие и власть, готовы отступить, если Ён Иль сделает к ним шаг. Странное чувство. Но Ки Хун знает — ему нечего сейчас бояться. Он не бесстрашен, совсем нет. Просто… они поднимаются на ноги и следуют к закрытой двери. Через маленькое окошко они говорят людям в костюмах, что им нужно в туалет. Треугольник сменяется квадратом. Это Ки Хуну напоминает дверной проём. Тот самый, в который он сегодня вбегал, оставляя Ён Иля искать другую команду для игры. Совесть под глубокую ночь решает тоже не спать. Им открывают железную дверь. В сопровождении одного солдата, они идут в уборную. Это всего-навсего одна винтовка, думает Ки Хун. Их двое. Розовый костюм один. Дурные мысли. — Всё в порядке? — шёпотом спрашивает Ён Иль. Его номер на груди говорит ноль-ноль-один. Но ощущается он, как 119. Как номер, по которому можно попросить о помощи. Или как девять-один-один по всему миру. — Да, да, всё в порядке, — Ки Хун натянуто улыбается. Они заходят одни. Их сопровождение в виде одного человека остаётся за плотно закрытой дверью. — Мне показалось, — говорит Ин Хо, — что вы излишне напряглись. Вы напуганы? Он бы мог забавы ради сказать сейчас правду. Сказать Ки Хуну о том, какая будет игра дальше, сказать о том, насколько они все обречены. Рассказать о том, что он стрелял в собственного брата. Рассказать о чёрной маске, что шла к его лицу. Но вместо этого он открывает кран с горячей водой и ополаскивает свои руки. Он прекрасно видит, какой взгляд Ки Хун бросает на дверь. И он прекрасно знает, какие мысли сейчас его одолевают. Это так очевидно. Как и то, что второе голосование будет с большим отрывом в пользу продолжения игры. — Нет, я не напуган, — Ки Хун качает головой. — Я… просто задумался. — Вы будете справлять нужду? — Ин Хо приподнимает бровь. К его удивлению, Ки Хун действительно уходит за тонкую перегородку. Он действительно хотел сюда. И не только для того, чтобы увидеть коридор, узнать, сколько в охране сейчас людей. Это так по-человечески, если честно. Ин Хо вытирает руки бумажным полотенцем. Он ждёт, пусть и не знает, чего конкретно. Он наблюдает, как неторопливо Ки Хун поправляет одежду, как неторопливо моет руки, рассматривая то их, то своё отражение. Чем отличается зеркало дома и зеркало в местах, которые так далеки? Здесь нет пятен. Здесь всё стерильно. Потому что в этом месте много крови. И её вытирают со всех плоскостей. Это место просто не может быть в пятнах, в грязи и пыли. Это место просто не может быть домом. Но Ки Хун поднимает голову к потолку и представляет людей, что живут над ними. Людей другого класса. Людей другого вида. — Не стучат, — бормочет Ки Хун. Кажется, что для самого себя. — Вы об охране? — улавливает его мысль Ин Хо. Человек с цифрами и именами. Да, они у него не одни. — Я думаю, это из-за того, что нужда может быть разной… это их работа… всегда чего-то ожидать. Окончания игры, приказа, или того, как люди сходят в туалет. — Если здесь будут убивать, они тоже будут просто стоять. — Но мы тут друг друга не убиваем, — Ин Хо улыбается. Эта мысль кажется ему забавной по совсем иной причине. Сейчас Ки Хун близок к своей мечте как никогда. И он даже не знает об этом. Он стоит и видит Ён Иля. А если бы увидел другого человека, то мог бы и напасть. — Хотите проверить, как долго они будут ждать? Ки Хун бросает короткий взгляд на дверь, после чего удивлённо смотрит на Ён Иля. Странно, что это предложение исходит от него, а не от самого Ки Хуна. Их вещий сон. — Да, я бы хотел, — признаётся он честно. — А вы уверены? Ки Хун не уверен, в каких мыслях варится Ён Иль. Он кажется слишком непроницаемым. Слишком внезапным в своём спокойствии. И слишком резким в деталях, которые не требуют шума. Вместо ответа, Ён Иль прижимается спиной к кафельной стенке. Его положение ярко сигналит «стоп». Теперь они остаются здесь, это точно. Просто ждут, когда раздастся стук в дверь. Что лопнет быстрее — терпение или любопытство? Ин Хо гадает, узнают ли его в лицо. В этом есть маленький риск, но тем интереснее игра. Как говорят: это всё стоит свеч. — Вы столько делаете того, что не должны, — Ки Хун пытается разобраться. И это так очаровательно. Это даже в какой-то степени мило. Ин Хо улыбается уголками губ. Он ждёт, что Ки Хун завершит мысль, но тот прерывается, спотыкается своим взглядом на нём. Смотрит и молчит. — Я уже говорил вам. Я верю в вас. — И поэтому готовы следовать за мной? — Это одна из причин. Только одна? А сколько их всего? Ки Хуну бы увидеть список, чтобы перестать ощущать себя безумным. Как отчаявшийся человек, он может рассказать только о том, как потерял на ставках свои деньги. Как пытался играть, сохраняя честность, но на деле обманывал и юлил. Он спасал себя, как мог. А теперь как может спасает других. Но в этом мало хорошего. Он бы предпочёл, чтобы люди не шли за ним, а пытались отсюда выбраться. Прекратить это всё и забыть, что когда-то они видели его лицо. Впрочем, Ён Илю можно было бы и не забывать. Ки Хун бы сделал для него это исключение. — А какая ещё есть причина? — Я бы, знаете, выбрался отсюда и выпил с вами. Послушал вашу историю от начала и до конца. — Если мы выберемся отсюда живыми, и вы сохраните этот оптимизм, я с радостью оплачу любой алкоголь. Ин Хо тихо смеётся: — Любой? — Абсолютно. — Что ж, тогда я ловлю вас на слове, Ки Хун. А Ки Хун надеется, что эта улыбка напротив не станет мрачнее. Что ещё одна игра не раздавит их, как жуков на асфальте. Выбравшиеся из своих зелёных домов, они явно ожидали от мира иного тепла. Часть стратегии выживания у Ки Хуна заключается в том, чтобы ждать и верить. Как же глупо порой это звучит. Но он и правда верит, что у него будет шанс перехватить оружие и добраться до этажей выше. Не в эту ночь, так в другую. — Кажется, нас не собираются торопить, — Ки Хун отталкивается от своей стены. Он делает по направлению к Ён Илю пару шагов. Тот вытягивает руку, преграждая путь к двери. — Если нас не торопят, то в этом есть причина. — Какая? — Ки Хун не понимает. Он совсем не понимает чужую мысль. А мысль, тем временем, проста: квадрат узнал игрока ноль-ноль-один. А игрок четыреста пятьдесят шесть продолжил играть в героя. Они все остались на своих местах. Ён Илю нужно опустить руку вниз и дать Ки Хуну уйти. Но Ён Иль, теряющий лицо, как и чёрную маску, не торопит события так. Он торопит их иначе, подталкивая Ки Хуна в обратную от двери сторону. Подталкивая его к длинной столешнице под раковиной. — Посмотрите на это с другой стороны. Если нас не торопят, то, значит, правила изменились. Нам дают больше свободы. — И больше возможностей убивать друг друга, — Ки Хун хмурится. — Вот мы и разобрались в причине. Не дай Бог пытаться разобраться в чём-то ещё. И не дай Бог остальные поймут, насколько слабее становятся правила. Насколько темнее становится ночь. Нигде не безопасно. Даже здесь. Ки Хун вообще не уверен, что сейчас за дверью кто-то стоит. Он только представляет розовый костюм и чёрную маску. — Если вы хотите немедленно уйти, то я не стану вас больше задерживать, — Ён Иль вежливо убирает руки за спину. В таком положении он выглядит величественно. По крайней мере, Ки Хун в нём это видит. — Ваше терпение может быть слабее их терпения. — Вы просто хотите их позлить, — Ки Хун усмехается. — Всего-то? — Мне нет разницы, в каком месте проводить с вами время. Поэтому решайте сами, чьё терпение победит. Это манипуляция в чистом виде. После такого Ки Хун не может сдаться и признать, что у него под кожей что-то вечно шевелится. Согласно бессоннице Дэ Хо, у него есть время. — Я не понимаю охрану и их приказов, — признаёт Ки Хун. — И вас порой я не понимаю тоже. Ён Иль позволяет себе улыбку. — Вы можете меня спросить о том, чего вы не понимаете. — Вашей веры в меня я не понимаю. Ваших решений. Того, зачем вы здесь. О, история. Он на самом деле подготовил правду, приправленную полуправдой. Потому что о прошлом он собирался говорить в настоящем времени. Но теперь ему не хочется упоминать всё то, что не отзывается острой болью в груди. Ин Хо делает шаг вперёд. — Я бы сказал, что настоящая загадка в том, зачем здесь вы, Ки Хун… не я, не все остальные — мы с ними в одном положении. Но вот вы… вы ведь отличаетесь. Это и подкупает меня. Ваше неравнодушие. — Не могу сказать, что другие сделали бы на моём месте то, что сделал я. Но мне хочется порой об этом думать. — Вы хотите быть героем или хотите искупить вину? — Ин Хо наклоняет голову. Ки Хун смотрит куда-то в сторону. Смотрит на подземный мир, в котором прячутся черти. Эти черти у него в голове. У него под кожей. Это они не дают ему спать. Это ноющее чувство не даёт ему забыть, что происходило в прошлом. Ин Хо поднимает его голову к себе. Он обхватывает его лицо пальцами и мягко просит: «посмотрите на меня». И Ки Хун смотрит. — Я верю, что ваши намерения искренние. Но знаете ли вы куда вымощена дорога добрыми намерениями? О да, прямо туда. Вниз. — А знаете, какая цена у бездействия? Ин Хо кивает: он знает. Правда, знает. Он в этом бездействии останавливается, чтобы наблюдать за остальными. И ему совсем не больно за то, какой выбор делают другие люди. Праведникам всегда кажется, что они знают, как будет лучше для всех. Ки Хун хочет повернуть голову и отступить на шаг. Пальцы Ён Иля кажутся ему теперь обжигающими. — Прошу вас, не вырывайтесь. Хочу видеть вас настоящего. Можно? Ки Хун едва кивает. Он счистил весь блеск со своих глаз, когда перестал жить настоящим. Прошлое бурлит в нём, как океан. Ин Хо слышит эти волны. Он впитывает их в себя. И он думает, что это прекрасно. Вся эта боль — она внутри одного человека. И он пытается её впитать в себя. Он пытается её почувствовать, как вибрацию или аромат. Кончиками пальцев. Во всю грудь. — Вы очень красивы, Ки Хун. Когда боитесь, сердитесь или когда растеряны, как сейчас. Хотите знать, что я сделаю дальше? — Вас сложно понять. Вы можете помочь, протянуть руку, свернуть шею или ударить, и на вашем лице будет… похожее выражение. Будто нет разницы, хочет сказать Ки Хун. Будто для Ён Иля и правда нет разницы. Но он ощущает, что на самом деле есть. Что бывают проблески иных эмоций. Смех. Ки Хун помнит, как Ён Иль смеётся. Это их вещий сон. — Ничего из того, что вы перечислили, я делать на собираюсь. — Просто отпустите меня? — со смешком предлагает Ки Хун. — Так и есть, — соглашается Ён Иль. И он действительно выпускает из своих рук его лицо. Он действительно отпускает. Ки Хун прочищает горло и говорит, что, наверное, это всё было странно. — Я смотрел на вас. Что в этом странного? — Ён Иль едва наклоняет голову вбок. Смотрит на ситуацию под новым ракурсом и углом. — Наверное… ничего? — Совершенно. Но вы чувствовали себя неловко. — Да. Чувствовал. — А если бы я вас поцеловал? Тогда бы это чувство было уместнее. — Если бы вы меня поцеловали, я бы испытал совсем другое чувство. — Какое? Ки Хун прослеживает пути передвижения по кафельному полу. Это его тактическое отступление. Потому что чувства, которые он бы испытал, слишком раздроблены для правды. Он испытал бы то, что неправильно в нём срослось. Поцелуй.Странно, что Ён Иль вообще об этом говорит. — Думаю, я бы слишком удивился. — И вам бы не было неловко? — Нет, наверное, нет, — он бы просто не успел испытать другие чувства, не успел бы себя осознать рядом с Ён Илем. Он думает так. — Только удивление. — Надо же, — усмехается Ин Хо. — Только удивление, — повторяет он. — Из всех чувств, что вы могли бы выбрать, вы бы выбрали удивление. За спиной у говорящего нет гардероба, но он отчего-то говорит о чувствах, как об одежде, которую можно выбрать. Словно всё, что испытывается, выбирается людьми сознательно. Словно этот ужас — он выбрал сам. Словно это спокойствие игрок номер ноль-ноль-один и правда выбирает. Как и улыбку. Как и смех. Можно выбрать пошутить, но можно ли выбрать рассмеяться? Если бы Ки Хуну приходилось выбирать, он бы снял с себя вину и отрёкся от лимбической системы в целом. — Почему не возмущение? — Ин Хо смотрит прямо. Сложно отвести взгляд, когда он так серьёзен. Будто заглядывает ему между рёбер как в замочную скважину. Он через зрачок пытается разглядеть сердечный ритм. Хорошо, что это сердце ещё бьётся. Ки Хун не думает, что стал бы выбирать эти эмоции сознательно, но, если бы такая реакция у него бы была, он бы всё равно не знал причину. — Я не знаю, — честно отвечает Ки Хун. Ин Хо говорит, что это легко проверить. Что всё это легче, чем кажется. Ин Хо, который не притворяется, а придумывает Ён Иля. Как ту часть себя, которая ещё не разочаровалась в мире и людях. Ту часть себя, которая на самом деле ещё живая. Теперь Ки Хун не понимает, что от него хотят. Просто ждать? Просто стоять? Просто отступать? Ён Иль делает шаг вперёд. Ки Хун делает шаг назад. Он выбирает это? Или он не знает, почему отступает, хотя взгляд опускает на чужие губы. Но для Ин Хо это приятное ощущение — наступать, не зная, что из этого выйдет. Он совершенно искренне улыбается, разглядывая испуг, замешательство и интерес в одном флаконе. В одном теле, но будто бы в другом человеческом виде. Ки Хун перестаёт дышать, когда ощущает дыхание Ён Иля на своём лице. Этот поцелуй почти ничего не значит. Их губы невинно соприкасаются. Это едва влажно, едва тепло. Это — всеобщий красный знак в городе незрячих. Это громкая сирена в городе глухих. Это палитра ярких оттенков среди ахроматопсиков. Это — просто поцелуй. И Ки Хун отстраняется от него резко, ударяясь об раковину бедром. Ужас в глазах. Это так банально. Так заурядно — ведь он боится собственных чувств. Этот Ки Хун. — Простите, я, видимо… не так вас понял, — Ин Хо изображает раскаянье. — Мне показалось, что вы не против. Он говорит, что не так считал его ответ. Не так увидел положение их тел в пространстве. Ведь этот разговор мог значить куда больше. Ки Хун мог бы сказать, что его не интересует поцелуй и не дать этому разговору развиться. — Простите, — говорит Ён Иль. Это просто роль, которую он играет. — Простите. Так глупо. Чувствую себя ужасно глупо. Я такой дурак, — Ён Иль вздыхает. Его лицо выражает вину. Ки Хуну кажется, что вот-вот и раздастся шлепок. Хлёсткий удар ладони по щеке. Он уже видел это. Видел, как Ён Иль бьёт себя и ругает. Поэтому он берёт его за руки прежде, чем эти руки согнутся в локтях. Он берёт его за руки и успокаивает. — Всё хорошо, — настаивает Ки Хун. Словно есть этот таймер на пять минут. И словно из этого времени остаётся секунд тридцать до расстрела. — Я растерялся. Но всё хорошо. Ин Хо опускает взгляд на их руки: — Ки Хун. — Вам не обязательно объясняться мне, — отвечает спокойно. У него на груди красная вышивка, крест и номер 456. — Но я хотел… — Тогда я выслушаю, — Ки Хун отпускает его руки. Удара не будет, понимает он. Никакой вспышки агрессии. Никакого взгляда, от которого снова сводит желудок. Взгляда, будто они уже знакомы и Ён Иль знает его тайны. Даже самые грязные, о которых никогда не захочется рассказать. — Я хотел вас поцеловать, — прерывает Ин Хо. Он хотел не объяснить поступок, а обозначить его. — И вы это сделали. — Сделал, — на секунду взгляд становится темнее. Злее. Опаснее. Ки Хун сваливает это на холодное освещение и кафель. На преломление света. На какие-то ещё физические явления, часть которых он даже не знает. — И хотел бы ещё. Только прошу вас, не пугайтесь, Ки Хун. Но сложно не бояться, когда это никак не объяснить. И Ки Хун уже говорил: он удивлён, а не напуган. Он стоит в бездействии, когда пора бежать. Вся его прыть растрачена на игры. У него ещё будет шанс это списать не на взаимный интерес, а на обманчивость момента. Ин Хо ему это позволит. — Вы ведь не боитесь меня? — Ин Хо смотрит на губы, но он замечает, как Ки Хун хмурится. Так сильно хочется оттянуть его нижнюю губу, но Ин Хо пока только поглаживает её большим пальцем. — Я вас не боюсь. — Тогда вас не напугает и потеря контроля, — Ин Хо руку опускает на шею. Ки Хун в напряжении перехватывает его за запястье, но это не останавливает сжатие пальцев. Ки Хун снова видит Ён Иля в розово-фиолетовых красках. В тех оттенках, когда он прижимал игрока 230 к полу. Два-три-ноль — это код его злости. — Расслабьтесь, Ки Хун, — советует Ён Иль. Его голос намного мягче рук. Его голос намного приятнее жестов. — Ваше доверие ничего не стоит, если вы так легко готовы отречься от прошлой веры. Ещё недавно вы бы прислушались ко мне, разве нет? Прислушайтесь и сейчас. Ки Хун скользит носками по полу, пока ему давят на шею. Пока он поясницей упирается в столешницу под раковиной, пока хватается за неё и за руку Ён Иля. Ему становится тяжело дышать. Он как в зыбучих песках — чем больше движений от него исходит, тем глубже он погружается на дно. И он замирает, не веря, что это прекратится. Однако пальцы перестают так сильно сжимать. Ён Иль становится ближе. Ин Хо становится ближе. В этих людях так легко запутаться. — Я ведь говорил, — Ин Хо улыбается слабо. — Порой лучше не сопротивляться. И чувствовать расстановку сил. Я вижу, что вам это не нравится… но, возможно, это вам пригодится. В конце концов, он просто хочет смягчить чужое падение. Обеззаразить то место, в которое будут стрелять. — Я не хочу, чтобы вам было больно, — говорит Ин Хо. Их глаза оказываются на одном уровне, потому что Ки Хун только удерживает равновесие, а Ин Хо стоит ровно, вплотную к нему. Он притягивает их лица ближе друг к другу. Он целует так осторожно, как только может. Он изучает, он пробует, он едва себя в этом действии узнаёт. Это Ки Хуну приходится раскрыть губы, чтобы поцелуй углубить. Это Ки Хуну приходится отклониться назад и найти опору в Ён Иле. Уцепиться за него, хотя шея так и подставлена под ладонь. Под возможность задушить его и пополнить прозрачное стекло ещё на сто миллионов вон. Самый дорогой поцелуй в истории человечества. Идеальная метафора для всей этой долгой ночи. Ин Хо гладит шею Ки Хуна. Как и ожидалось — он целует его нежно, как это делал бы Ён Иль, не потерявший надежду, не забывший, что значит тепло и любовь. Губы прижаты плотно, а языки сплетены. Ин Хо пытается узнать Ки Хуна изнутри буквально, что делает ситуацию немного забавной. Ещё забавнее с того, что Ки Хун осторожно ступает навстречу. Только такой человек мог прийти на игры повторно после победы. Ин Хо проводит рукой от челюсти к груди, его ладонь прощупывает мышцы. Он забирается под футболку так же естественно, как дышит. — Это не так интимно, как рука на шее, согласитесь, — Ин Хо ладонью давит на живот. Давит на то место, внутри которого хотел бы быть. Он уверен — именно там идеально тепло. — Я не стал бы сравнивать, — Ки Хун кладёт ладонь на запястье, когда рука Ён Иля доходит до ключиц, задирая футболку слишком высоко. Его не кроет мелкой дрожью, но он готов поспорить, что его руки будут трястись, если он разожмёт пальцы и просто расслабится. Ин Хо целует его пальцы. Он преодолевает средний, безымянный и мизинчик. Его губы касаются шеи, которую ещё недавно он сжимал. Ки Хун смотрит на него с подозрением. Ожидает укус. Ожидает раскрытие какой-то тайны. Но игрок с нулями и единицей — он всё ещё остаётся тайной. Он Ки Хуну не всегда понятен. Ин Хо целует линию челюсти. — Падать будет больнее… если вы перестанете за меня держаться, — он доходит поцелуями до ушной раковины. Его шёпот напоминает об их положении. Хотя, может, речь не о буквальном. Ки Хуна бы забили ногами до смерти, если бы Ён Иль не вмешивался со своим строгим «хватит». Да, падать всегда слишком больно. Но Ки Хун помощи не просил. — Не нужно за меня переживать, — Ки Хун убирает руку Ён Иля из-под своей футболки. Он сам кладёт его руку себе на шею. — Я не прошу от вас заботы, — говорит он. И эти слова… Ин Хо усмехается. Он слышит свои же слова из чужих уст. — Я знаю. Но забота нужна, — он не сжимает горло, он только гладит пальцами кожу. — И вам она нужна тоже. Кто, если не самый близкий, может нам помочь. А кто сейчас, ближе меня, у вас есть? Если смотреть на ситуацию буквально, то никого. Ки Хуну приходится признать это, как факт. Его наталкивают на мысль руками. Его прижимают к этой мысли телом. И словно нет риска, что ему придётся всё обдумывать самостоятельно. Сейчас готовый ответ у него перед глазами. Он пытается вспомнить их разговор. — А вы не много на себя берёте? — говорит Ки Хун. Ин Хо понимает, что это за игра. И он большим пальцем едва давит на кадык, словно пытаясь выразить, что он недоволен, но всё ещё не хочет говорить на языке боли. — Так мои слова всё же вас задели? — Немного, — Ки Хун поворачивает голову. Кафельные плиты — вот, что он видит. И он задерживает дыхание каждый раз, когда Ин Хо начинает говорить. — Я не хотел вас ранить. Не хотел делать вам больно. Позвольте это исправить, — это слова настоящего-ненастоящего Ён Иля. Это слова человека, который уже сделал больно и планирует это повторить. Ки Хун ощущает, как теплое дыхание касается его щеки. Ощущает, как оно приближается к губам. Потом — влажный след в уголке. И, наконец, мягкие губы накрывают его рот. Язык скользит по зубам, продвигается дальше, в теплоту, во влажность. Ки Хун отвечает не сразу, но этот момент не упустить. Это становится всем. Кроме того, что охрана не стучит в дверь. А Ки Хун не решает для себя, что ему нечего и некому доказывать. Потому что есть что и есть кому (ну, хотя бы самому себе). Ин Хо отстраняется от губ. Он смотрит с вызовом, но молчит. В его сбившемся дыхании звучит «беги от меня». Этот совет прослеживается с самого начала, но, вопреки своему посылу, он только сильнее привязывает Ки Хуна. И тот смелеет — сам кладёт руку на шею Ин Хо. В чужой усмешке читается «посмотрим, как далеко ты зайдешь». Но не проходит и пяти секунд, как эта рука (до чего же тёплая, до чего же сухая) опускается ниже и расстегивает молнию на зелёной олимпийке. Ки Хун слишком наивен и добр для того, кто смог бы сжать пальцы, когда не ощущает угрозы рядом. Ин Хо даёт ему пространство, даёт коснуться себя в ответ. Даёт изучить и понять собственные желания. — Мне понравилось то, как сегодня вы волновались за меня. Это значит совсем другое, это значит «мне понравилось, как первым делом вы ринулись меня искать», потому что он видел этот взгляд, скачущий по лицам. Этот испуг и надежду, потому что Ён Иля нигде не было: ни среди живых, ни среди мёртвых. Ки Хун поджимает губы. Ему неловко за такое открытие: — Я и правда волновался. И очень рад, что вы в порядке. — Это смущает вас больше, чем поцелуй, — Ин Хо снова смеётся. — Это признание... Вы интересный человек, Ки Хун. Ки Хун готов прекратить, чтобы просто отправиться спать. Кажется, его бессонница вылечилась, и он готов провалиться хоть куда-нибудь, раз под землю не может. Он кивает, потому что привязанность — это не благо, а занесённый над кожей скальпель, прямо над швами раны, которая не затянулась. Его собираются вспороть повторно. Прямо сейчас. — Может, это смутит вас больше? — Ин Хо пальцами давит на губы. — Оближите, — советует он, подставляя сразу и всю ладонь. — Вы не пожалеете об этом. Ки Хун ведёт языком от первой фаланги до запястья. Ему приходится наклонить голову, задержаться на ладони, ведя по ней поперёк, а потом и вдоль, возвращаясь к длинным пальцам. Он и правда не жалеет, потому как Ин Хо оттягивает резинку спортивных штанов и влажную ладонь запускает ему в бельё. — Всё ещё недостаточно неловко? — спрашивает Ин Хо. — Или уже наравне с вашей заинтересованностью во мне? Заинтересован, вообще-то, Ин Хо, но он выворачивает это чувство наизнанку, и, к его удаче, Ки Хун не начинает оправдываться. Он своим молчанием зарывает себя только глубже. Он даёт Ин Хо возможность воспользоваться ситуацией, и отразить свои чувства на нём. — Вам не кажется, Ки Хун, что гораздо теснее было в объятиях, чем сейчас в моей руке, в которую вы так и не решаетесь толкнуться? В своих стремлениях победить Ки Хун куда смелее, чем в сексе. Ин Хо подмечает это в первые секунды, но озвучивает лишь спустя время, когда его рука двигается самостоятельно, не сбиваясь с размеренного ритма, который он устанавливает сам. Ки Хун даже бёдрами не ведёт, хотя они так очаровательно прижимаются к нему. — Где же ваша смелость, Ки Хун? — насмешливо спрашивает Ён Иль. С его лица беззвучно падают маски. Он носил личину игрока 132, 001, носил несчастное лицо Ин Хо, желающего спасти жену и ребёнка. Его расколотая личность срослась заново от теплоты чужого дыхания. Температура плавления стекла около трёх тысяч градусов по Фаренгейту. У Ки Хуна настолько горячие объятия, что они способны затягивать швы. У Ин Хо настолько тёплые руки, что они могут оставить ожог. Он способен сделать ещё больнее, но Ки Хун пока не знает об этом, он ни о чём не догадывается. Его кожа никогда не нагреется до 457 градусов по Фаренгейту. Но именно так и будет ощущаться жар предательства. Когда наступит время, им повезёт лишь в том, что бумага горит по Цельсию, а не по другой единице измерения. Эта ложь уже настолько известна миру, что она никого не волнует. Ин Хо покрывает шею влажными поцелуями. Укус среди этой нежности вырывает из груди короткий, но громкий стон. Ки Хун вздрагивает, но не уворачивается от языка, который пытается смягчить его боль. — Вы собираетесь изучать меня только взглядом? — Ин Хо губами прижимается к мочке уха. — Думаете, этого недостаточно, чтобы вас узнать? — Ки Хун оживает. Теперь, когда он подаёт голос, становится ясно, почему он столько времени молчал. Его сбитое дыхание очевидно в моменты, когда он произносит слова. Эти длинные паузы в предложении, словно кто-то разбросал точки и Ки Хун делает на них акцент. Вдох. Точка. Рука опускается к яйцам. Шипение. Вдох. Это, видимо, снова точка. — Секс не обнажает нас достаточно, чтобы узнать… — Вы правы, — Ки Хун смотрит поверх плеча: никакие ангелы там не сидят. Рядом с ними — однотонные кафельные плиты. Они живут в месте, похожем на кукольный домик. Более того — это место собрали специально для них. Тут много дверей, но никто в них не заходит. В кошмарах Ки Хуну кажется, будто все эти двери ненастоящие. Что он толкает их, а натыкается на стены. Так мозг говорит ему, что он в тупике. — Ещё немного вашего задумчивого вида, и я решу, что делаю что-то неправильно, — Ён Иль не использует возмущение как манипуляцию, но Ки Хуну становится стыдно. Ведь — боже правый — всё эта рука и этот человек делают верно. Он ласкает его так, словно действует наверняка. Словно он… успел понять, как именно Ки Хуну нравится. Как бы он делал приятно себе сам, если бы это место не подавляло либидо. — Вы не со мной, — понимает Ён Иль. Понимает Ин Хо, который может пусть и не ощутить, но вспомнить свои прошлые чувства, когда на его груди были вышиты совсем другие цифры. Даже в бесконечной жестокости и крови начинаешь замечать, что твоя жизнь становится размеренной. Горы трупов не удивительнее грязной кружки на столе. — Виноват, — Ки Хун пытается исправить ситуацию, приспуская штаны и бельё с Ин Хо. Он снимает с него футболку, он целует его плечи и ключицы. Последнее старательно одаривает вниманием: его язык скользит по коже, а после горячее дыхание делает своё дело, и Ин Хо вздрагивает, сбиваясь с ритма. Он начинает заново свои движения рукой вверх-вниз. Их дыхание уже не перекрывает влажные звуки. Часть одежды оказывается в раковине. — Теперь вы достаточно раздеты? — улыбается Ки Хун. Эту шутку бы мог произнести сам Ён Иль, но глаза у того куда темнее и серьёзнее, чем когда-либо за эти дни. — А вы ощущаете, что знаете меня? Уверены, что перед вами стоит не убийца? Уверены, что вы находитесь в руках того, кому можно доверять? — Вы обещали, что я не пожалею. — А вы жалеете сейчас? — Ин Хо ждёт хотя бы покачивание головой, но Ки Хун ему отвечает словами. Конечно же, он ни о чём не жалеет. Просто его мысли хаотичны. Просто он сам себе сейчас не совсем понятен. Эта ситуация… эти руки… эти поцелуи. В этом всём ощущает подвох. Но Ки Хун ни о чём не жалеет. — Вот видите… я сдержал обещание, — Ин Хо смотрит прямым взглядом глаза в глаза, словно ждёт ещё одного ответа: простого подтверждения, что он честен к этому миру или хотя бы к его части. Честен с самим собой, в конце концов. Ки Хун ненадолго прикрывает глаза, ощущая горячее дыхание у своей щеки. Запоздало, но он всё же думает о том, что произнесённые слова ничуть не противоречат тому, что Ён Иль может быть кем угодно, даже серийным убийцей. Даже в прошлом примерным семьянином. Ин Хо носом ведёт у самого виска; эта нежность больнее удара в рёбра, потому что не даёт возможности отдышаться. Губы сталкиваются в новом поцелуе, в котором Ки Хун пытается перенимать инициативу. Ему кажется, всё ещё кажется, что он делает недостаточно. Что он то проваливается в сон, то просыпается. И как же Ин Хо забавляют эти попытки быть главным — Ки Хун не справляется ни с одной из них. Но целовать его от этого ещё приятнее. Ки Хун заканчивает нежно, разделяет вместе с ним вдох, ещё недолго лижет его язык, пока Ин Хо пальцами гладит линию его челюсти. Он повторяет эти контуры снова и снова. А вторая его рука так и оттягивает резинку штанов и белья, гладит чувствительное место под яйцами, но не с той нежностью, с которой готов целовать рот. По ощущениям Ин Хо поделён пополам — он смотрит с интересом, смотрит холодно, смотрит строго, смотрит с улыбкой, смотрит со спокойным дыханием и мёртвым сердцем, а потом с искренностью радуется победе, уводит взгляд, напоминает себе, что нынешний он — это человек прошлого. А человеку настоящего нужно быть другим. Ки Хун это чувство понимает, пусть и не осознаёт, насколько они всё это время были близки. Ки Хун настоящий цепляется за прошлое, а тот человек из прошлого настоящим никогда не станет. Он поделён внутренним конфликтом, которые другие бы назвали травмой. — Вы слышали о технике дыхания по четыре? — Ин Хо в последний раз ловит чужой язык губами и отстраняется от лица. Ноги Ки Хуна он раздвигает шире (но это не делает его положение более устойчивым). Ки Хун держится за его плечо одной рукой. А второй всё ещё пытается прощупать, видимо, признаки жизни. Ин Хо не ощущает ласки в этих беспорядочных движениях ладони по телу. Но ему, пожалуй, всё равно приятно. — Что это за техника? — Её ещё называют квадратным дыханием. Суть в том, что человек должен медленно сделать вдох в течение четырёх секунд, задержать дыхание на четыре секунды, медленно выдохнуть за четыре секунды, снова задержать дыхание… и повторить. Какая-то часть мозга знает, что это плохая идея, но другая часть, желающая доверять, заставляет разумную часть замолчать. Ки Хун задаёт вопрос: — Зачем вы об этом говорите сейчас? — Я думаю, что эта техника вам сейчас поможет. Разрешите? — Ин Хо кладёт руку на шею. — Четыре секунды, — напоминает он. — Вдыхайте. Ки Хун не успевает сделать медленный вдох, он смотрит в глаза напротив, судорожно хватает какие-то крупицы, пока Ин Хо оттягивает его яйца, а потом пальцы сжимаются, и он «задерживает» дыхание на четыре самые долгие секунды в его жизни. Когда пальцы расслабляются, ему нечего выдыхать. Ин Хо буквально высасывает из него воздух через поцелуй и снова сжимает пальцы. На второй раз Ки Хун вдыхает больше. На третий уже спокойнее. И когда он начинает понимать принцип, Ин Хо улыбается и тихо шепчет: — Вы, как и всегда, полностью оправдываете мою веру в вас. Так даже не верят в богов, Ки Хун. Честное слово — настолько сильно голову не промыть. Это настолько чисто и искреннее, что в этом можно тонуть. — Надеюсь, теперь я увлёк ваше внимание полностью? — Ин Хо в шутку говорит о серьёзном. Ки Хун выглядит нетрезво, но сейчас это хорошо, ведь пока он приходит в себя, он так послушен, так осторожен, так готов к тому, чтобы прислушаться и уступить. Для него это слишком много, удовольствие от близости он получал всегда, но сейчас всё иначе — его ощущения удваиваются и непонятно, то ли это от нехватки кислорода, то ли от его переизбытка. Он сосредоточен только на руках Ён Иля. И его член пульсирует от того, как тот плотно обхватывает головку, как большим пальцем кругами обводит уздечку. Как дрочит ему, собрав новую порцию смазки. Он почти доводит его до оргазма, но не переступает эту грань. Кончить так и не получается. А ещё пальцы продолжают время от времени крепко сжиматься на горле. Уже без ритма, просто это нравится игроку ноль-ноль-один. Четыре. Четыре. Четыре. Повтор. — Мне нравится делать вам приятно, — Ин Хо большим пальцем постукивает по влажной головке. — Но в ответ я тоже хочу получить своё. — Да, да, вы правы, — Ки Хун поспешно тянется рукой к чужому члену. Он ведёт снизу-вверх, потому что касается на ощупь. Он дальше стадии изучения не продвигается. Ён Иль останавливает его сам. — Не так, — говорит он. — Я собираюсь получить своё иначе. Разворачивайтесь лицом к зеркалу. Этот приказ ускоряет сердечный ритм. Ки Хун нетвёрдо стоит на ногах, он упирается на раковину руками, чтобы развернуться. Ин Хо целует его в затылок. В него же он и спрашивает: — Вы испугались, но всё равно сделали так, как я сказал? — Это не страх, — Ки Хун врёт. Это чистый ужас, приправленный незнанием. — Опять слишком сильно удивились — и только? В отражении видно, с каким взглядом Ин Хо его разглядывает. Зеркало показывает им друг друга и самих себя. Ин Хо ладонью ведёт по груди Ки Хуна. Его живот напряжён. — А вы сильнее, чем кажетесь, — Ин Хо не без восхищения обводит мышцы. Но конечная точка — это всегда неизменно возбуждение. Головка, по которой снова можно размазать капли смазки. Ин Хо создаёт трение в самых нежных местах. Его интерес очень сильно похож на голод. Как Ки Хун ни смотрит, он не может разглядеть его радужку глаз. Ин Хо ловит его изучающий взгляд и едва улыбается, как хищник, который внезапно оказывается замеченным, но который точно знает, что жертва не убежит. Тут везде заперты двери. Тут везде бдительная охрана. Только где она сейчас, когда Ки Хуна пытаются душить, а он всем телом просит сжать пальцы сильнее. — Поверните голову на меня, — просит Ён Иль. Ки Хун голову поворачивает вбок, насколько это возможно. Он приоткрывает губы, чувствуя, как Ин Хо обводит их своим языком, он же буквально просится заполнить собой рот. Просится на время побыть внутри — до влаги в уголках губ, до жжения в лёгких, до вкуса крови на языке. Он целует его так, словно тонет. Словно в Ки Хуне есть спасительный воздух, и он весь его вбирает в себя через касание языков. Целует так, словно это последний шанс на спасение — и втягивает щеки, жмётся к спине плотнее. Обнажённая кожа к коже. Нужно быть ещё ближе. Ближе, чем то, что уже между ними есть. Ки Хун накрывает руку Ин Хо своей, когда та сжимает бедро, с явным намёком подняться выше. Это чистые рефлексы, когда одна часть сознания хочет продолжения, а другая не знает, чего ожидать. От игрока ноль-ноль-один порой веет такой опасностью, что хочется отойти на расстояние хотя бы вытянутой руки. Смешно, что Ки Хун становится всё ближе и ближе. Пора бежать, а он сжимает чужие пальцы, наклоняя голову вбок. Его плечи и шею одаривают поцелуями. — Вам лучше меня отпустить, — советует Ин Хо. — Посмотрите на себя. Разве сейчас вы похожи на человека, который хочет остановиться? Ки Хун смотрит на своё отражение. Он видит даже больше, чем хотел бы. Его пальцы расслабляются, и он видит через зеркало, как Ин Хо руку поднимает выше и сжимает его зад. Он оттягивает ягодицу и пальцами скользит по сухому, дрожащему входу. Ожидание боли заставляет всё тело налиться свинцом, но боли не следует ни через секунду, ни через несколько поцелуев в затылок. Ки Хун цепляется в раковину. Он наклоняется вперёд, его выступающие позвонки привлекают внимание — Ин Хо прижимается к каждому губами. Вот Атлант, вот Аксис.Vertebra Prominens. Ин Хо считает от нуля до семи. Сплёвывает вниз, растирая по входу влагу. Приходится второй рукой придерживать Ки Хуна под грудью, препятствуя каждому лишнему телодвижению. Отражение не подсказывает, как именно он выглядят сейчас. Ки Хун не знает, что такое останавливаться: если бы он знал, то не оказался бы здесь ни в первый раз, ни во второй. Так что сейчас он точно похож на себя — на человека, который хочет продолжать. Это его суть. Он имеет в виду, что всё это так просто. Ин Хо перестаёт прижиматься к его бедру. Приятно, когда член упирается прямо в нужные места, но в моменте это становится пыткой, потому что вскоре приходит осознание, что именно в эту минуту он не окажется внутри. Даже пальцы погружаются не сразу. Ин Хо вводит один, щедро сдабривая слюной каждое движение внутрь. Ки Хун не издаёт ни звука, только костяшки пальцев белеют от силы, с которой он цепляется за вещи перед собой. Невозможно быть так близко, но не ощущать друг друга полноценно. Ки Хун бёдрами ведёт назад, разрешает и просит дать больше, сделать больно, если потребуется. Всё равно больнее, чем делает жизнь, ему никто не сделает. Ин Хо этому суждению бросает вызов, но не сейчас, когда чужое нутро плотно обхватывает его пальцы. Пульсация даёт ощутить что-то вроде сердечного ритма — беспокойного, сбившегося, напряжённого. Снова приходится напомнить про технику четырёх секунд. Вдох, задержка, выдох, задержка, вдох. — Моё дыхание — это последнее, что должно вас сейчас волновать, — Ки Хун со смешком поднимает взгляд на зеркало. Он хочет смотреть на Ин Хо, но в первую очередь видит свою фигуру и своё лицо. На какие-то секунды он узнаёт в этих чертах прошлого себя: авантюрного, весёлого, беззаботного человека. Он умер от пуль, выпущенных в других людей. А ожил кто-то другой, пока стрелял в ответ. Два пальца входят в него туго, почти до боли. Он снова оборачивается к плечу и только губы раскрывает, чтобы получить глубокий и влажный поцелуй. Утешь меня, говорит это действие. Губы шевелятся как в ответе «всё будет хорошо». Пока игрок ноль-ноль-один рядом, пока он выбирает красный крест — Ки Хун может обманываться, что остаётся не один. У него сводит внутренности от поглаживания живота. Это настолько нежное действие, что отдаётся больше в голове, чем в паху. Его член возбуждённо покачивается без внимания. Ин Хо слишком занят, а Ки Хун не может физически дрочить себе, думая о том, что его растягивают пальцы того, кого он узнал недавно. Ён Иль вошёл в его жизнь где-то в Сеуле, Бусане, Кёгджу или Инчоне. А, может, и вовсе в Дэгу. В Чеджу, Чиндо, Кодже или Удо. Суть в том, что Ки Хун не знает, где он находится сейчас, помимо того, что в крепких объятиях. Он идентифицирует себя как человека, которого держат в руках. За пределами этих знаний у него есть только сомнительная цель, но за неё он хватается ничуть не меньше, чем за бедную раковину в общем туалете. Плевок вниз казался бы ему унизительным, если бы не простой факт, что от этого становится легче. Его нутро смазывают, тянут, имеют. Это не может быть случайностью, что в дверь никто не стучит. Ки Хун поворачивает голову в сторону выхода. — Вы думаете о том, как уйти, когда я уже внутри вас? Технически, внутри только пальцы, но в общей картине всё так. Он качает головой виновато: он ощущает все эти толчки в себя, дыхание у плеча, даже укусы в загривок. Он на них реагирует. Ему не плевать. Просто его мозг не может сосредоточиться на чём-то одном. Хорошие новости: если они одни, то охрана теряет бдительность. Плохие новости: если это был шанс сбежать, то они его просрали. — Охрана… неужели… нас не слышно? — Вы не издаёте громких звуков, Ки Хун. — Похоже, что вас это разочаровывает? — Ки Хун усмехается. В отражении он ловит насмешливый взгляд Ин Хо. — Если бы вы были шумным, мне пришлось бы зажать ладонью ваш рот. — Любите власть? — Ки Хун делает вид, что это его не удивляет. — Скорее, привычка всё контролировать. — А это не одно и то же? — В каком-то смысле, — Ин Хо губами прижимается к плечу. Когда Ки Хун на это смотрит, а не только ощущает кожей, то становится острее, приятнее. Ведь он знает, с каким выражением лица, с какой нуждой эти губы оставляют на нём влажный след. Взаимность приятна, к чему бы она ни была подвязана. — А если бы сейчас дверь открыла охрана и вошла сюда, что бы вы сделали? — Ки Хун смотрит на то, как рука Ин Хо медленно от его живота поднимается к груди. Коснуться тыльной стороны ладони кажется самым правильным решением из тех, что он принимал за всю свою жизнь. Их пальцы переплетаются на его солнечном сплетении. — Боюсь, мне бы пришлось их убить, — Ин Хо говорит это так спокойно и просто, как произносит шутку, но он не смеётся, поэтому внутри остаётся холодное чувство того, что ответ был искренним. — И меня заодно, — Ки Хун поднимает руку Ин Хо к своей шее. — Как свидетеля. — Собственными руками? — уточняет он. — Или бы вы предпочли оружие? — Если бы у меня был выбор, как умереть, от ваших рук было бы не так страшно. Даже приятно. Ки Хун не знает, о чём он говорит. Приятно — это когда перекрывают кровоток. Когда придушивают ровно настолько, насколько это необходимо для собачьего кайфа. Сломанная гортань к этому не относится. Но они смотрят друг другу в глаза и воображают то, на что у нормальных людей никогда не встанет. — Тогда бы мне пришлось прижимать вас к себе сильнее, — Ин Хо бёдрами вжимается в Ки Хуна, тот вжимается в холодную керамику. Пальцы внутри него заставляют внутренности гореть. Вход ноет и пульсирует от проникновений. И, если честно, Ки Хуну нравится это удовольствие на грани. Он прикрывает глаза, представляя сильный захват из рук. Ин Хо подыгрывает, сжимая пальцы у него на шее. — Это было бы долго. Я бы на вашем месте выбрал пулю, — Ин Хо целует за ухом, а потом ослабляет хватку. Вы не на моём месте, говорит чужой взгляд. Он такой потемневший, что впору бы снова вцепиться в горло. — Но я ценю ваш выбор. Неужели вы бы не стали защищаться? — Я бы попробовал, — Ки Хун расставляет ноги шире. У него горит лицо — не то от смущения, не то от нахлынувшего возбуждения. Адреналин в крови хорошо его бодрит. Это всё игры. Они исказили работу мозга. — Но я бы вам проиграл. Мы оба об этом знаем. — Я бы мог над вами сжалиться, — Ин Хо вынимает пальцы. Подушечки обводят скользкий вход, когда погружаются внутрь — это оказывается слишком хорошо. — Вы бы могли стать не свидетелем, а соучастником. — А что бы мы сделали потом? — Ки Хуну не удаётся подавить смешок. — Устроили бунт? Поднялись бы наверх? — Эти мысли вас заводят? — Ин Хо видит его насквозь, и для этого ему вовсе не нужно зеркало и столкновение взглядов. — Неуместно было бы уйти, не утолив все потребности. Я бы вернулся к моменту, на котором нас прервали. — Не очень романтично спать в месте, где есть трупы. — Это место в целом лишено романтики. — Но не лишено голода, — Ки Хун ощущает холод сверху, и жар снизу. Чем больше его касаются, тем выше поднимается его температура. Он гладит руку Ён Иля, действительно веря в то, что это его настоящее имя. — К тактильности уж точно. — У меня получается вас насытить? — Ин Хо имеет в виду тело, которое втягивает в себя его пальцы по самые костяшки. Ки Хун дышит чаще, когда оказывается заполнен тремя пальцами за раз. Он едва дёргается, будто бы пытаясь уйти от лишних ощущений, но Ин Хо потому и прижимается, чтобы не дать себе навредить. — Скорее заполнить, — шепчет Ки Хун. Пальцы в нём двигаются глубоко и ритмично, а он ведь и забыл, как сильно в прошлом любил любую форму близости. Кажется, что Ин Хо не собирается прерываться, получая не меньшее удовольствие от микроэмоций, которые ему удаётся заметить. Ки Хун вздрагивает от горячего дыхания в шею. Напряжённо замирает от зубов на загривке. Ведёт бёдрами, если оставить в нём пальцы. Он сам делает себе приятно, показывая угол, глубину и интенсивность. — А у меня? — шепчет Ки Хун. — У меня получается избавить вас от голода? Ин Хо тихо смеётся: — Вы даже не представляете, насколько. Ки Хун дышит глубоко, жадно, пальцы покидают его тело, но он всё ещё чувствует, как пульсирует вокруг пустоты его нутро. Он едва слышно произносит: «вы можете мне рассказать». Ин Хо бы мог, но в его планах нет пункта «спугнуть». Всю ложь, что он произносит, он делает максимально простой, чтобы у Ки Хуна не появилось возможности сложить два и два и понять, что его обманули. Ин Хо подаёт информацию так, что о ней уже не нужно раздумывать. Он даёт людям готовые решения. И люди этому рады. — Если вы хотите меня понять, то присмотритесь к себе. Отражение не даёт Ки Хуну удовлетворительных ответов, поэтому он решает задержать свой взгляд на Ён Иле. Если их вычесть друг из друга, то останется чистый цинизм. Ки Хун больше не слышит назойливый голос в голове, который напоминает ему о том, где он находится и чем он занимается. Ты тут, значит, людей спасаешь или пытаешься думать о себе, как и привык. Он ужасный эгоист, он в курсе. Ему не нужно напоминать об этом каждый раз. Он справляется сам. Он не даёт себе об этом забыть. Ин Хо языком ведёт по своим пальцам, сплёвывает в ладонь, и касается собственного члена с судорожным вдохом. Сейчас боль от долгого ожидания не отрезвляет его, а только больше заводит. Ки Хун ждёт, когда его властно нагнут над раковиной и возьмут. После всех мыслей в голове он только этого и хочет, потому что думает, что только этого и заслужил. Ин Хо и впрямь давит ему ладонью между лопаток. Наклон вперёд, прогиб в пояснице. Лицо горит. Ки Хун из этих деталей собирает настоящее. Его лицо обхватывают за нижнюю челюсть и заставляют на себя посмотреть — прогнувшегося, желающего, такого, каким он, возможно, уже бывал, но отказывался видеть. Эта та точка отсчёта, когда моральный компас сбоит и верным оказывается не мыслить, а открывать рот и языком вести между настойчивых пальцев. Поцелуй? Нет. Нет. Нет. Только давление подушечек пальцев почти у корня языка, заставляющее капать слюной, пока кто-то — Ки Хун прекрасно видит кто, прекрасно осознаёт, насколько Ён Иль наслаждается своим положением — пристраивается сзади и давит головкой члена на вход. Стон звучит приглушённо, хотя Ки Хуну не закрывают рот. Он смыкает челюсть на пальцах, но следит за тем, чтобы не сделать больно. Ин Хо отвечает тем же — давление становится сильнее, он раскрывает его нутро, не больно, не больно, не больно, нутро сжимает больше, чем половину длины. Ещё толчок, и Ин Хо оказывается полностью внутри. Ки Кун не принимает решение отпустить себя — это выходит само. Его бёдра подаются назад, вжимаясь в Ин Хо и ощущая больше, полнее. С протяжным стоном и укусом сразу двух пальцев. Ин Хо шипит от боли, ведёт по языку Ки Хуна, он смотрит в глаза его отражению без упрёка, но слишком серьёзно. «Плохой мальчик». Никто не разрешал кусаться. Ки Хун ведь впустил его сам, разве не это истина? На пальцах красуются красные следы от его зубов. Ин Хо ведёт влажными пальцами по подбородку и шее. Плавное покачивание бёдер — это ещё не слишком, но уже близко к тому. Заполненность ощущается, как нехватка дыхания. Основание члена растягивает его вход до пульсации, и Ки Хун пытается ровнее дышать, хотя физически ощущает, что это невозможно. Пока внутри так много, он может лишь в беззвучных стонах хватать какие-то крохи воздуха. А Ин Хо, будто бы назло, не спешит из него выходить. Только основание члена проминает его тугой сфинктер, он расталкивает стенки своим присутствием и будто бы руками пытается расширить его познания в собственном теле. Он даёт что-то новое и не просит взамен ничего. Да, как легко в это поверить, пока они молчат и дышат в унисон. После, когда эта нега спадёт, будет ясно, что это был не жест доброй воли: игрок номер 001 утолял свой личный голод. Эгоизм не всегда прорастает в жестокости и безразличии. Поэтому сейчас так легко обмануться. Влажные пальцы спускаются вниз. Ин Хо обхватывает член всей ладонью — с головки течёт, Ки Хун болезненно стонет, выгибается, будто вот-вот собирается кончить, но этого так и не происходит, хотя Ин Хо начинает его ласкать. Ин Хо делает всё возможное, чтобы увидеть вблизи, как тому хорошо. Перед падением главное представить, что это полёт. — Вы выглядите сейчас очень красиво, Ки Хун, — Ин Хо не хватает рук, чтобы заставить Ки Хуна смотреть вперёд, на их сцепленные тела. Зеркало отражает реальное положение дел — и оно прекрасно, это положение. Ки Хун сам не осознаёт, что начинает двигаться на его члене. Он толкается в сжатый кулак, выпуская из себя половину длины, а потом подаётся назад, к теплу тела, и впускает член по самые яйца. Ин Хо большим пальцем обводит его головку. — Продолжайте, — шепчет он. И жадно смотрит на отражение. Ки Хун жмурится, откидывает голову назад, его движения пока не быстрые — он пытается привыкнуть. Вперёд, назад. Кулак сжимает то основание его члена, то смыкается на головке. А сзади всё наоборот. Ощущения будто бы отражены и помножены друг на друга. Ки Хун понимает, до мельчайших подробностей осознаёт, что именно творит. Он бы никогда… но жизнь ставит в такие обстоятельства, что он ритмично трахает себя чужим членом. Когда он открывает глаза и смотрит в зеркало, то первое время старается не сбиться с ритма. Он не расслабляется, потому что ему кажется, что нельзя. Сейчас он контролирует процесс, он может посчитать себя главным — и это моральное удовлетворение насыщает его. — Вам нравится то, что вы видите? — Ин Хо приближается к его уху. Ки Хун наблюдает за этим в отражении. Он смотрит на его губы, которые задают вопрос за вопросом. — А то, что ощущаете? Вы так напряжены, Ки Хун, словно желаете ощущать боль. Думаете, что заслужили её. Вы не расслабляетесь даже ночью. Ки Хун не думает о боли. Ему, в общем-то, сейчас приятно. Тепло внутри, тепло снаружи. Для контраста холодная раковина и влажные следы от языка и губ. Когда горячее дыхание касается плеч или шеи, Ки Хун сжимается нутром. Он каждым своим движением даёт понять, что не отступит. Ин Хо ухмыляется за его спиной и целует потом за ухом. — Вы разве не видите? — спрашивает он. Ки Хун только смотрит в ответ, ждёт пояснений. — Я восхищаюсь вами. И всё ещё верю в вас. И я хочу, чтобы вы наконец-то расслабились… и доверились мне в ответ. Ки Хун всё же сбивается. Его руки от напряжения дрожат. Он опускает взгляд вниз, потом поднимает его обратно на чужое лицо. Ин Хо не выражает ничего, кроме уверенности в том, что он справится, какую бы часть ответственности сейчас на него не возложили. — Я делаю… что-то не так? — сбивчивый шёпот звучит совсем не так, как голос в голове. Ки Хун заглядывает Ён Илю в глаза в поисках ответов. Он спрашивает про всё сразу: и про игру, и про свои решения, и про движения тел. — Вы делаете то, что хотите и считаете нужным. Я думаю, что это прекрасно, — ладонь Ин Хо возвращается на живот. Она ощущается до ужаса горячей. Другая ладонь всё ещё сжимает член. Со стороны это похоже на объятия. — Позволите мне продолжить? — Вежливо, — смеётся Ки Хун. — Могли взять меня и без этих разговоров. — Мог бы, — соглашается Ин Хо. — Но это тогда не возымело бы должного эффекта. Какого эффекта, хочет спросить Ки Хун, но раскрывает только рот и стонет. Ин Хо начинает толкаться сам, и это ощущается куда интимнее, потому что буквально оказывается сильнее и глубже. — Я хочу, чтобы вы ощутили больше, — шёпотом делится Ин Хо. В большей степени Ки Хун слышит теперь шлепки, чем их разговоры. — Чтобы вы увидели себя моими глазами. О, это бы точно было сложно. Ки Хун мог бы попытаться, но эта идея бредовей той, что зреет планом в голове. Верхние этажи — они как выдумка. Там словно живут боги, которые управляют их жизнями. А они тут смертные, созданные лишь для увеселения элит на Олимпе. Злость в Ки Хуне разрастается с возбуждением. Он цепляется за руку Ин Хо на своём животе и поднимает её к горлу. Одним жестом он просит в него вцепиться мёртвой хваткой (и не отпускать). — Вы слишком много на себя взвалили, Ки Хун, — эти слова он уже слышал, он знает, он уже об этом думал. — Расслабьтесь хотя бы сейчас. Позвольте себе отдых. Не контролируйте. — Это у вас есть пункт на контроль, — Ки Хун сглатывает. Пальцы Ин Хо гладят его кадык. Подушечки надавливают несильно, просто обозначая жестом, кто сейчас в ситуации главный. Ин Хо толкается сильнее, потому что внутри узко и горячо — и это просто медленно сводит его с ума. Вкупе с этим Ки Хун доверчиво подставляет шею. Такой человек, как он, и последние патроны отдаст, не задумываясь о своей безопасности. Он выживший, который этому не рад. Во взгляде сплошная вина и скорбь. И только сейчас там прослеживаются новые эмоции — возбуждение, жадность, похоть. Стремление доверять. Ин Хо сжимает шею, больше удерживая на месте, чем лишая кислорода. Но Ки Хуну всё равно становится сложно дышать. Он поворачивает голову вбок — и они не целуются, нет. Ин Хо дышит в раскрытые губы, а Ки Хун пытается это всё проглотить. — Я буду рад, — шепчет Ин Хо рот в рот. — Если у вас получится то, что вы задумали. Если — ключевое слово. Ин Хо не верит в сомнительный план, но он последует, потому что это подогревает интерес и потому что помешать — это его главная задача. Но тем интереснее результат: его просто невозможно предсказать. С большей вероятностью, это закончится плохо, но если он ошибётся, он не будет разочарован. Ки Хун непроизвольно дёргается, когда пальцы сжимаются сильнее, но чужую руку не пытается перехватить. Держится за раковину, как за сокровище — сразу двумя руками. Член слишком правильно входит в него, слишком хорошо. Рука удерживает в сознании. Ин Хо не сбивается с резкого ритма, до которого доходит в считанные минуты. Только ради поцелуя он задерживается в самой глубокой точке, полностью вжимаясь в Ки Хуна. — Сильнее, — просит тот. И Ин Хо возвращается к жёстким толчкам, разносящимся по помещению громкими влажными шлепками. Всё решает скорость и глубина. То, что Ки Хун ощущает на своём теле, он видит в отражении детально. Он хочет заглушить боль и остальные чувства, и просит брать его сильнее и жёстче, но Ин Хо не переходит эту грань. А тело всё равно начинает трясти. — Вы можете кончить, в любой момент, — разрешает Ин Хо. Чисто формальность, но от произнесённых слов Ки Хуна кроет ещё больше. Словно это было в правилах мелким шрифтом: точно не оговаривалось, но имелось в виду. Ки Хун выставляет руку вперёд, упираясь в зеркало. Закрывает глаза и опускает голову, когда его шею перестают держать в захвате. Он дышит жадно через рот. Рука опускается ему на плечо. Он всё это чувствует, а не видит. И кончает в чужой кулак, будто бы с надрывом, раз-два — ни в голове, ни в яйцах ничего не остаётся. Ин Хо хвалит его, и продолжает трахать. Вы всё делаете правильно, Ки Хун. С особым восхищением Ин Хо опускает взгляд вниз. Припухший вход растягивается на его члене. Тянется за ним при каждом движении назад. Не желает выпускать наружу. Ки Хун сдавленно стонет, и невольно сжимает мышцы сильнее. Ин Хо позволяет себе быть чуточку громче обычного. Объятия бережные, но толчки… Ки Хуну кажется, что именно сейчас можно увидеть Ён Иля настоящим. Смесь сосредоточенности, искренности и желания. От зеркала ничего не скрыть. Требуется ещё. По сути немного. Вставить до шлепка, повести бедрами, и закончить короткими толчками, когда член будет пульсировать внутри, и Ки Хун будет ощущать это отчётливее, чем своё сердце. Ин Хо заканчивает внутрь, извиняясь за возможную несдержанность. Со сбитым дыханием неясно, говорит он с искренним сожалением или только притворяется: — Я, наверное, не должен был в вас… Ки Хун качает головой. Ничего. Это всё ничего. По телу такая нега распространяется, что он позволил бы ещё раз спустить в себя, нежели вернуться к напряжённому, уставшему телу. — Спасибо, — говорит Ки Хун. Ин Хо прижимается лбом к его плечу. Он выходит медленно, придерживая за бёдра. Ки Хун успевает моргнуть пару раз, как Ин Хо ловкими движениями руки достаёт несколько бумажных полотенец из диспенсера. Он вытирает его. Он правда это делает. — Что вы, — вяло пытается сопротивляться Ки Хун. — Прошу вас, не спорьте, — Ён Иль слабо улыбается, продолжая салфетками вытирать сперму между ягодиц. — Напрягите лучше живот. Боже. Секс не доставляет столько неловкости, сколько доставляют последствия. На него тратят ещё несколько бумажных полотенец, прежде чем разрешают натянуть одежду обратно. — Правда, спасибо, — Ки Хун моет руки в освободившейся от вещей раковине. — Кажется, это именно то, что было мне нужно. Ин Хо останавливается рядом, чтобы тоже вымыть руки. С улыбкой он замечает: — Мне не нужна благодарность. Я это делал для себя. Ки Хун смеётся, потому что узнаёт свои слова. — Нам нужно перестать так цепляться к тому, что мы произносим. — Если так, — Ин Хо вытирает руки. Странно на это смотреть. Ки Хун поворачивает голову к зеркалу и смотрит на свою шею. Несущественные покраснения. В темноте никто не заметит, а охране, если она ещё стоит там за дверью, при любом раскладе плевать. А ведь его могли бы тут и убить. Плевать. — Если так, — повторяет Ин Хо, чтобы Ки Хун перевёл взгляд на него,— то, может, я делал это и для вас тоже. — Почему? — Что именно? — не понимает Ён Иль. — Почему для вас важно моё состояние? — Потому что я всё ещё верю в вас, Ки Хун, — Ин Хо подходит ближе, но расстояние всё равно остаётся приличным. Ни единого лишнего взгляда и касания. — Потому что мне хочется в вас верить. И это чистая правда. Потому что ему нужно в это верить, иначе у него ничего нет. Желание — это сила. Ки Хун ненавидел ответственность всеми фибрами души, но сейчас не видит других вариантов. Он не знает, кем будет, если его план сработает. Он только знает, чем всё закончится, если он проиграет. Между смертью и чем-то другим — чем угодно — не такое уж и большое расстояние, но огромная разница. Что-то и ничто. Тишина и шум. Ин Хо хлопает Ки Хуна по плечу. — Проверим? — он кивает на закрытую дверь. — Нас явно не собирались торопить, — Ки Хун хмурится. Это лицо, выражающее недовольство, довольно забавно. Он медлит, не решаясь сделать шаг в сторону. Он ещё раз смотрит на их отражение, а потом на Ин Хо, будто бы желая что-то ещё сказать. Спросить. Вспомнить. Ин Хо понимает его взгляд. Взгляд побитой собаки, которую внезапно забрали с улицы. — Не волнуйтесь, Ки Хун,я знаю разницу между желанием и потребностью. И знаю, что из этого было у нас. — И что же? Ин Хо ступает к двери, он говорит, что это было что-то настоящее. То есть, это может быть настоящим, даже если и кажется, что они просто простояли около часа в туалете, ожидая непонятно чего. Стук в дверь разносится эхом в голове. По-настоящему громкими оказываются только шаги. За дверью, понимает Ки Хун, никто не стоял. И это так странно. Их выпускают в коридор, не задавая вопросов. Поэтому спросить приходится самому. — А если бы один из нас убил другого? Человек за маской квадрата молчит. Человек за маской треугольника молчит тоже. — Или мы оба бы оказались мертвы, — продолжает Ки Хун. Он уже не уверен, что ведут их люди, а не роботы. Единственное, что есть в них из живого — это дыхание. — На сегодня больше никого не выпускать, — приказывает квадрат за спиной. Одни солдаты слушают других. Это точно механизм, а не люди. Живые так не поступают. — Вы опять не с нами, — замечает Ён Иль. Их закрывают в общежитии. Их просто оставляют одних. Ки Хун виновато улыбается, ведь теперь слова звучат для него иначе. — Если вам станет от этого легче, то я отправлюсь сейчас отдыхать. Перехвачу несколько часов сна. Ён Иль желает ему спокойной ночи. Они следуют к своему убежищу вдвоём, расходятся только, когда переступают матрасы. Их мягкие баррикады никого не спасут, но видимость безопасности разжимает грудную клетку достаточно, чтобы дышать свободно. Порой нужна не правда, а только видимость. Ки Хун опускается на пол. Когда из-за спины раздаётся голос Чон Бэ, он только молча ухмыляется. — Вы чего были так долго? Вас не выпускали оттуда? В каком-то смысле, говорит. И тут же отмахивается, что это была проверка. Кого и как? Ну, как сказать. Просто проверка. Ки Хун засыпает под тихие возмущения Чон Бэ, потому что его голос успокаивает больше, чем гнетущая тишина, после которой слышится звон монет. Прямо под потолком. Уже следующим вечером деньги наполняют их общую копилку почти на три четвёртых. Включается повторная математика: обратное деление денег на людей. Кого они теряют? Будто бы самих себя. Ки Хун садится к спинке кровати и смотрит наверх. Этот треклятый шар уже не первую ночь снится ему в кошмарах. — Какой у нас план? Дэ Хо и Чон Бэ звучат одинаково. Вот что Ки Хун заметил: у них один язык. Речь разная, интонация разная, но язык один. Наверное, поэтому они хорошо друг друга понимают. Он смотрит на Ён Иля и задаёт себе вопрос: он этого человека понимает так же? Потому что вот он говорит ему, что это всё может быть настоящим. Но его версия правды звучит как «я пойду с тобой до конца». И это пахнет нечестно. Никто не обязан следовать за ним; это не видимость выбора, а натуральное «оставайся на месте, если тебе страшно». Ки Хун знает, что такое страх. Знает, как он парализует. Он просто забыл, что значит терять впервые. — Вы хорошо отдохнули вчера? — Ин Хо присаживается рядом. На этот раз он не спрашивает разрешения. Ки Хун ему улыбается. Кажется, Ён Илю совсем не страшно. У него на груди вышивка «001». И он первый, на кого Ки Хун действительно бы хотел положиться. — Во многом благодаря вам. — Не стоит. Так какой у вас теперь план? Ки Хун хотел бы пожать плечами и сказать, что он не знает. Но он слишком долго это всё обдумывал и у него есть готовый результат. Он делится им с Ён Илем, потому что это так забавно, что игрок с первым номером настолько скромен, если его благодарить. — Вы не обязаны в этом участвовать. — Я знаю. — Но я рад, что вы с нами, — добавляет Ки Хун. И скромность немного отслаивается, как отмирающая кожа, потому что Ин Хо повторяет «я знаю». Хотя бы на уровне ощущений. — Но вы можете не переживать, — Ин Хо улыбается. Иногда он умеет это делать достаточно широко, чтобы собеседник заметил. — Я с вами, но это не из благой цели. Ки Хун напряжённо смотрит на него, как недавно смотрел на камеру. Как недавно смотрел на пополнившийся деньгами шар. Он знает: ничего страшного в эту минуту не произойдёт. Таймер до сна насчитывает ещё пятнадцать минут на разговоры. Ин Хо продолжает: — Я просто рассчитываю на соджу за ваш счёт. Ки Хун знает Ин Хо, как номер ноль-ноль-один. Имя Ëн Иль ничего ему не говорит. Он просто в него верит. Нет, он не сумасшедший и не наивный, просто в этом безумии слишком важно кому-то верить и кому-то доверять. И это может стоить целой жизни. Но те люди, что нажимают на синюю кнопку, верят, что это ещё не конец. — Всего-то? — Ки Хун улыбается. Таймер до сна продолжает идти. Только охрана стоит на месте. — Интересный у вас выбор. Вы могли остановиться на чём угодно, но остановились на соджу. — Вы разочарованы? — Немного удивлён. Выбор был большой: без ограничений. Ки Хун замолкает. Он не может не смотреть на охрану. Геометрические фигуры на масках. Знал бы Ëн Иль, сколько денег у него есть, просил бы, наверное, не соджу, а столик в дорогом ресторане. Знал бы Ки Хун, что его зовут не Ëн Иль, и не думал бы об этом всём. — Мы не в таком уж большом долгу друг перед другом, чтобы требовать больше. Ки Хун пожимает плечами. Он за этот простой разговор отдал бы многое вообще-то. Может, он и отдаёт. Прямо сейчас. Всё своё потрепанное доверие в чужие руки. — Наверное, всё должно было быть наоборот. Знаете, сначала выпить соджу, а потом уже, — Ки Хун не договаривает, но по чужой ухмылке и отведённому взгляду понимает, что мысль угадана верно. — Всё у нас выходит наизнанку. — Тут такое место, — говорит Ён Иль. Он всё ещё Ин Хо, но временами он рад об этом забыть. — Неправильное место, — морщится Ки Хун. — И вы готовы рисковать своей жизнью… Ки Хун не произносит «за меня», «за свободу», это было бы мерзкой манипуляцией. Но это именно то, что он имеет в виду. — Мы все тут рискуем, если вы не заметили, — Ин Хо обводит общежитие взглядом. — Все эти люди. — Я не об этом. — О чём тогда? — Ин Хо наклоняет голову. Ему не нравится, когда Ки Хун, номер 456, не смотрит ему в лицо. Вообще на него не смотрит. Хочется его голову повернуть к себе. — Да нет. Глупо. Конечно, все рискуют. Какой бы выбор мы бы не делали. Всегда есть риск. Чёртов риск. Ки Хун ведёт их от меньшего к большему, и называет это благой целью. Ведёт их на убой по чужим головам. Он ещё немного удивлён, что за ним собирается группа, а не пара отчаявшихся людей. Ëн Иль. Он собирался сказать ему не это. Но слишком мелочно искать для себя утешение сейчас. Минута простых разговоров. Он получает уже больше того, что стоило бы получить. Если честно, он даже не думает о тех деньгах, которые ждут его на свободе. Потому что эти деньги есть. А у других их нет. И они мысленно считают, сколько остаётся до победы. Не всем людям нужно спасение. Ки Хун просто не хочет быть одиноким в своём желании помочь. И он не хочет слышать только отказ от спасения. Ин Хо касается его плеча. Тормошит слабо не в первом и не в последнем акте поддержки. — Может, я рискую не только ради соджу. — А ещё и закусок к соджу? — Ки Хун почти смеётся. Под рукой Ин Хо его плечо приходит в движение. Да, это всё же смех без всякого «почти». Чистый, натуральный смех. — Вы ведь снова хотели услышать о том, что я рискую, потому что верю в вас и вам? — от проницательного взгляда Ин Хо не уйти. Ки Хун пытается уже несколько дней. Но у него не выходит. Этот взгляд повсюду. Его и через маску можно было бы ощутить. Ин Хо улыбается мягче. От этого его взгляд становится не таким обжигающим. — Да, — соглашается Ки Хун. Это неловко, но это правда. — Рискуете из-за меня. Не в первый раз. — Я рискую ради вас, — исправляет Ин Хо. Это то, что Ки Хун так и не решил выпросить словами. Ему дают ответ, как подарок. И если бы он мог, он бы прижал его к груди. Рука с плеча исчезает. А Ки Хун приподнимает брови, заглядывая Ин Хо в глаза. Он верит, что это Ëн Иль. Что это номер ноль-ноль-один. — Почему? — Ки Хун спрашивает искренне, поэтому он и ждёт ответ. Таймер даёт достаточно времени на подумать. Ин Хо возможностью этой не пользуется. — Что сказать... — говорит он. — Я люблю соджу. И закуски. И он любит играть, а не смотреть на игры со стороны. И ему интересно, как далеко Ки Хун сможет зайти. Потому что вчера он узнал его лучше. Объёмнее. И ему хочется узнать ещё. «У меня есть план» — это звучит хорошо, очень и очень хорошо, а вот «нам нужно пробраться на верхние этажи» — звучит плохо. И даже когда он обжигающе сжимает плечо Ки Хуна, тот только кивает на то, что другого выхода у них нет. И Ин Хо соглашается, расслабляя пальцы, но сжимая челюсти так, словно это его кожа нагревается до 457 градусов по Фаренгейту. — Нам нужно добраться до человека в чёрной маске, — говорит он. — И остановить игру. — Полагаю, убив его? — спрашивает Ин Хо, но спрашивает он это, как Ён Иль — со смесью холодного расчёта. Ки Хун хмурится, но молчит. Однако в этой тишине уже кроется его ответ. Он бы никого не хотел убивать, но где ему отыскать другой выход. — Что ж, если мы выберемся отсюда, вы будете моим должником. — Когда, — исправляет Ки Хун. — Когда мы выберемся отсюда, — он грустно улыбается, потому что знает, что это может оказаться ложью. Команда расходится, а он смотрит Ён Илю в глаза и тише добавляет: — когда мы выберемся отсюда, я приглашу вас на свидание. Чтобы всё было правильно. Чтобы всё было как надо. Ён Иль кивает. Он говорит, что обязательно согласится. Потому что проще всего сказать «да» на то, что никогда не произойдёт.