Остатки ужина (твои следы на шее)

      Все надежды скапливаются густым комком в горле — хочется вырвать остатками ужина, влезшими безвкусной жвачкой, но два пальца безжизненно висят во рту, не помогая. Тело трясет от скопления адреналина и грязных картинок перед глазами: пустое тело Сэми с окровавленным лицом, слезливые глаза Минсу, Танос, упавший тяжелым мешком на плитку совсем рядом.       У Намгю не было конкретной цели — убей как можно больше, выпусти весь свой гнев и отчаяние на слабом, а потом беги отсюда, не оглядываясь. Кто-то из сумасшедших решился стрелять: отобрать оружие у наблюдающих оказалось простой задачей, когда с ними победитель прошлой игры, но все превратилось в бессмысленное черно-белое кино — по громкоговорителю объявили выбывших.       Он оглядел комнату, когда перед глазами стоял мрак и плыло от наркоты в организме — ужасно было обнаружить оставшихся кружков и рослых мужиков среди них, способных убить его в одной из игр или этой ночью — страшнее всего встретиться взглядом с Мёнги, уже обреченным носить статус убийцы до самой смерти (встретимся в аду, козлина, но не смей попадаться мне здесь).       Намгю легко нападает на женщин в темноте, запугивая их любезно поданной вилкой, однако реальность без жалости бьет по лицу (сильнее, чем мужчина в костюме), и ему страшно выходить из туалета, где все больше — Намгю простая цель среди прочих. Он знает это. Ему впервые так страшно, его единственная надежда (единственный человек, которому он доверяет здесь, насколько вообще можно доверять в таких реалиях) Танос, сейчас находится под крышкой черного гроба с милым бантиком сверху. Какое очарование — вырвать не получается.       Пальцы все еще свисают на языке.       Дверь отворяется без противного скрипа — здесь все новое, хорошее, нереальная подготовка для игр на жизнь (смерть, но даже отбросы не хотят сдохнуть так) — отбой объявили сразу после демонстрации борьбы с правилами, неудивительно, что никто больше не мог уснуть.       И все равно дрожь пробегает по телу: здесь, в закрытом пространстве, когда надо молить непреклонную охрану о выходе, мог быть кто угодно. И этот кто угодно, конечно, хорошо знает цену одной жизни (сто миллионов вон).       Намгю надо привести себя в порядок: если его не будет трясти, может, человек не решится напасть первым. Он жалеет о потерянной вилке и открытой кабинке. Невозможно было мыслить стабильно, когда он полз по кафельной плитке и молил слезы отступить от глаз — теперь это вылилось в проблему, ноги не слушались, а шаги, тяжелые и ритмичные, оглушали.       Намгю панически шарит по карманам, но находит только холодный крест и клок чьих-то волос. Мерзко.       Не поможет.       Глаза упорно тычут в пол, где теперь видно красную пару обуви — всего несколько дней назад идеально белую, и он не может игнорировать это: Намгю бледнеет, смотря выше. Мёнги суровый, на его лице нет и намека на панику, только сжатые губы и сухие глаза. Если бы он кричал от гнева, Намгю было бы спокойнее — тот, словно зная об этом, складывает руки на груди и не движется вовсе.       Намгю кажется, что он пришел за остатками его души — но Мёнги обречен, ведь их меньше, чем остатков ужина в желудке.       Он не хочет умирать. У него развязный язык и желание выделиться. Он боится показаться слабым. Намгю — сука. Намгю — урод. Намгю хочет унизить его, даже если это будет стоить жизни — Намгю снова не хочет умирать, но хочет уйти достойно, а не дрожащей псиной в чужих ногах. Тем не менее Мёнги молчит: с минуту, а может уже и две — если они сидят здесь целую вечность, это даже не имеет значения.       В конце концов, Намгю начинает кипеть.       — Почему ты не пошел с ними? — Мёнги, конечно, молчит, — Ты же хотел выбраться и спасти свою беременную суку. Неужели так страшно было сдохнуть? Ты жалкий, мерзкий псих, ты убил моего друга, ты лишь притворялся хорошим, но не смог взять в свои хрупкие руки автомат и пойти стрелять, как настоящий мужик, — Намгю задыхается. Кашляет слово через слово, запинается через половину, и все равно не может заткнуться, панически остерегаясь чужой реакции, — Как ты вообще сделал ребенка, если у тебя яиц нет. Только и можешь, что прятаться за ней, — Мёнги смотрит, и в этот раз он уже не тянется ударить первым, как было совсем недавно (на этом же месте, иронично), — Давай, ответь мне, герой, почему ты побоялся пойти и отдать свою тупую жизнь за ту девку? Только и можешь, что убивать беззащитных? Зачем тогда выбрал крестик, тупой кретин? Молчишь? Убьешь меня тоже? Тоже здесь? Когда никто не может остановить тебя?       Намгю путается в словах и с каждым сказанным отползает назад, упираясь в стенку, что дальше от двери — выхода больше нет, когда Мёнги медленно наклоняется над ним, и Намгю по-настоящему задыхается, судорожно хватая ртом недостающий воздух. Он впервые жалеет о том, что закинул сразу две таблетки на сильной панике (ему могло удаться мыслить спокойнее), но теперь Намгю на грани детских рыданий, когда на языке любые попытки сказать что-то становятся кашей, не достающей до чужого слуха. Мёнги все ближе с каждым морганием — теперь Намгю в настоящем ужасе, без возможности спастись. Вряд ли мистеру-розовый-костюм есть дело до того, кто там и кого режет в туалете.       — Не приближайся ко мне, — попытка в защиту. Бессмысленная, конечно, будто когда-то могло быть иначе.       Мёнги смотрит на него с тупой жалостью: урод думает, что у него есть право — но тут же хватает за длинные волосы и с силой тянет на себя, желая выдрать клочья из пустой головы.       — Замолчи уже, — смотрит прямо в глаза, бегающие марафоны по комнате, в поисках малейшей зацепки, — Без своего друга ты бессилен. О какой отваге может идти речь, когда ты убил несколько наших? Женщин, которые трижды слабее тебя. Девочку, которая просто не понравилась — преимущество было за тобой из-за неожиданности, но сейчас я могу задушить тебя, — Намгю истерически смеется под его взглядом и сильной хваткой на волосах, — Ты же знаешь об этом, да?       У Намгю перед глазами без сомнений плывет и сильно, но он не тупой. Никогда не был тупым, находя выход из любого положения — ему даже не нужен был Танос в этом смысле, только его сила и моральная опора. И когда это разрушилось резко, его подкосило.       — Чем ты будешь лучше меня?       — На мне кровь твоего дружка. Думаешь, мне есть разница до того, кто будет следующим?       Намгю молчит. Смех и дрожь утихают, даже если он все еще паникует при мысли о скорой смерти — Мёнги ударяет его по левой щеке, потом по правой, и снова, снова, снова, до тех пор, пока они обе не краснеют, а на губах не появляется яркая кровь от лопнувшей ранки. Он успокаивается. Он бросает его на пол и садится рядом. Его трясет не меньше — от гнева.       — Почему ты не убил меня?       Вопрос разрезает затихшую комнату. Намгю знает, о чем он говорит: как бы сильно Мёнги не пытался спрятаться в самом начале этого кошмара, Намгю наткнулся на него — их глаза встретились, когда он заглянул под одну из кроватей (совершенно случайно, и пришел в ярость, завидев там не только его, но и парочку других игроков). В тот момент Мёнги был беззащитен, сопоставляя с Намгю, рядом с которым ошивались несколько бесстрашных кружков. Одно слово о них, и каждый из затаившихся был бы уже мертв.       Намгю не знает, почему прошел мимо. Намгю не знает, почему в перегруженной голове мелькнула мысль о том, что смерть Мёнги не принесет ему удовольствия. Мёнги — тот, чьи видео он смотрел раньше, и тот, кто убил Таноса на его глазах. Тот, кого он ненавидел из-за своих долгов и тот, кто сейчас избил его — тот, чье тяжелое дыхание ярко ощущается на коже и пускает тяжелые мурашки по телу.       — Не знаю.       Вот так. Легко. Ощутимо, приводя в пример все их разговоры ( = драки и издевки) до этого. Когда рядом нет никого, а щеки онемели от безжалостных ударов — Намгю чувствует длительное спокойствие между ними, и сердце бьется неправильно медленно на этот раз. Будто есть еще что-то, в чем он не может признаться даже себе, но любая идея об этом нагоняет десятки сомнений. Это правильно?       — Сука, — Мёнги упирается лицом в ладони, надеясь очнуться на холодном матрасе и забыть обо всем, — Больной урод.       Их взгляды неприятно бьются друг о друга секундой позже — Мёнги холодный, жесткий, и в глазах виднеется только отражение Намгю с грязными отпечатками на лице. Он выглядит отвратительно. Тошно.       Мёнги тянется первым.       Это нельзя назвать поцелуем — Мёнги привык нежно обводить языком женские губы, пропитанные персиковым бальзамом — губы Намгю холодные, все в мелких ранах, которые удивительно хорошо ощущаются при столкновении. Мёнги кусает, ловит строптивого Намгю двумя руками и сжирает полностью. Он хочет вместить всю ненависть, отыграться за прошлые стычки и убить его — сейчас получается лишь заткнуть на жалкое мгновение, оставив после себя неприятный осадок (Мёнги не сомневается в странных наклонностях Намгю. Будет мало, приятно, хорошо.)       Все отчаянные всхлипы замирают между их телами. Густой воздух окутывает их, и Мёнги задыхается, забывая о застывших слезах около подбородка: им осталось не больше пары дней, и ему плевать, что там надумает себе Намгю. Он сломает его быстрее (пока тот не успеет намекнуть на отчаяние, поглотившее Мёнги).       — Да ты ноешь, — Намгю давит. Намгю злит и намерено выводит на эмоции. Намгю нравится это.       Мёнги, в противовес, ненавидит его. Мёнги мечтает стереть озорную улыбку, и одних укусов в губы здесь будет недостаточно.       Он почти швыряет Намгю на себя за ворот кофты (конечно, полностью идентичной с его, исключая номер), и сразу кусает в шею — с такой силой, что оглушающий вскрик приходится по всему помещению и эхом отдает обратно, но следующий раз Намгю держит это внутри. Мёнги ударяется зубами раз за разом, превращая чистую шею в смесь из бледных синяков и красных отпечатков укусов, совсем скоро истекающих кровью. Намгю хочет отомстить: его единственное оружие острые ногти, и он водит ими по чужой скуле вверх-вниз, упиваясь мелкими царапинами после.       — Убери от меня руки, — отрезает Мёнги, через уплотненную ткань футболки сжимая сосок. Намгю ноет, словно мелкая шавка, и его пальцы послушно падают на чужие плечи (скорее от неожиданности, а не невозможной покорности).       Мёнги сует обе руки под чужую футболку, садистски сжимая-цепляя-царапая грудь. Запечатывает надежды вырывать его сердце вместе с мелкими всхлипами, непроизвольно рвущимися из горла, но все равно не решается снять хоть что-то с их тел, боясь перевернуть давно сложившиеся установки в голове.       — Если об этом узнает хоть кто-то, — Мёнги почти шипит ему в самое ухо, особенно резко сдавливая сосок между пальцами. Хочет как можно сильнее, сделать больно, если не тяжелыми ударами, то так, но награждается чужим удовольствием, а не жалкими криками о помощи.       — Боишься реакции своей девахи на то, что ты хочешь меня? — смех Намгю режет слух, и Мёнги скручивает ему руку, надеясь остаться понятым. Намгю (снова) понимает, но убито ухмыляется и подавляет любую явную реакцию, — Страшно спать с мужиком? Думаешь, здесь за такое осудят? — он переходит на шепот, подчиняется (издевается) маленькой прихоти Мёнги, — Если не драка, они бы точно устроили оргию. А если не они, то я. Как видишь, тебе повезло больше всех.       Даже если Мёнги уверен, что это мелкая лесть — он точно слышал их переговоры с Таносом, касающиеся не только наркоты и стратегий победы (будто они вообще были, смешно), но и секса — они обжимались по углам после игр, во время них и ночью. Они точно трахались, словно блядские животные, чересчур нуждающиеся под веществами.       Мёнги было плевать, кто там и кого имел. Ему все равно и сейчас, но если хоть кто-то из новых знакомых узнает о его связях с этим отбросом, остатки гордости будут раскрошены самым мерзким образом. Он не может этого допустить, когда без пяти минут примерный семьянин (он не выживет до конца игр и, если вдруг повезет, снова купится на успешные акции).       — У тебя стоит, — смех Намгю режет слух, и Мёнги (конечно) и так знает, что тот прав. Он чувствует это жжение внутри, просто смотря на Намгю — вечно задиристого и никогда не крутого; его хочется растоптать. Но он даже не может повысить голос, чтобы потом позорно возбуждаться от парочки словесных перекидок и мелкой тактильности (за все время меньше той, что была у этого придурковатого дуо за десять минут), — Уйдешь отсюда так просто?       И если Мёнги хотел провернуть это, теперь выведен вопрос о его отвратительном высокомерии, и Намгю, точно зная об этом, надеется оставить его рядом хотя бы на чуть-чуть (слишком открытый, чтобы мыслить здраво).       — Разве ты не нуждаешься сейчас так же сильно? — Мёнги хрипит, теперь исключая любые касания между ними.       — Я могу это выдержать, — это блеф, и рука Намгю медленно опускается на чужую промежность, легко сжимая, — Ты — нет. Поспорь со мной, если я не прав.       Но он прав. Конечно, он прав, если касается второй части предложения. В Мёнги дерутся его отвращение к пидорасам, ненависть к Намгю и банальное уважение к своей (как будто) девушке — желание кидает их всех на прогиб. Он тянется первым, завлекая в очередной поцелуй. Слюна мерзко скатывается по их лицам, и Мёнги показательно вытирается тыльной стороной ладони, когда отстраняется через время:       — Сделай все быстро.       — Неженка, блять, — Намгю почти плюется, но мило тянется к чужим спортивкам, любезно приспуская их ниже.       Мёнги закрывает глаза, желая огородиться: представить, что мозолистые ладони Намгю — нежные девичьи ручки, неумело ласкающие его. Намгю, в своей отвратной манере, сильно сжимает у основания и никак не может заткнуться. Не хочет допускать, что мысли Мёнги зациклены на ком-то, кроме него.       — Смотри на меня, пока я здесь устраиваю личное представление, — большой палец невесомо гладит головку, растирая предэякулят, — Течешь, словно сука, — но сам Намгю тяжело дышит ему в лицо, будто это ему сейчас грубо надрачивают в общественном туалете. Почти действенная тактика запугивания, — Открой свои глаза, кретин.       — Я могу убить тебя, — Мёнги вторит одно и тоже: прерывается на мелкие мгновения, переводя дыхание. И все держит глаза закрытыми. Скорее из принципа, — Я сильнее тебя. Я задушу тебя одной рукой. Просто сделай это, если не хочешь стать очередными копейками в призовой копилке.       Намгю ненавидит, как дергается его собственный член при одной мысли об этом — не о деньгах, конечно, а о блядских руках Мёнги на его шее, и той ярости в его глазах, что он уже видел не раз: когда держал его для Таноса, пытался ударить сам и смеялся над остатками еды на чужом лице, после их новой нападки. Намгю бесится, что теперь легко подчиняется ему, но ведет вверх-вниз — если быстрая дрочка на полу главное желание Мёнги, он исполнит его, перепрыгнув через себя.       — Но чего бы ты там не хотел, я не дам представлять тебе, что рядом сижу не я, — Намгю мелко (свойственно) царапается по напряженным венам, выхватывая томные вздохи, — Ты кончишь с мыслями обо мне. Представляя, как сильно тебе хочется нагнуть меня. Трахнуть, — шепотом на ухо, разгоняя искры по телу, — Разве ты не можешь сделать это прямо сейчас?       Мёнги сдается уже в сотый раз. Стонет. Рука Намгю умело очертывает круги, ласкает ниже и резко отпускает, оставляя после себя неприятный осадок — по новой, вынуждая жмуриться и прятать вздохи за тяжелой ладонью.       Он до трясучки хочет натянуть Намгю, заткнуть его грязный рот и заставить ныть под своим членом (так, как Намгю заставляет ныть его сейчас) — но если он сделает это, значит сдаст и пойдет на поводу у желаний придурка, нуждающегося только в этой откровенной жестокости. Ненормальный псих — он же смотрит в глаза с мелкой надеждой, и Мёнги тошнит только от его жалостливой морды.       Намгю кусается в верхнюю и нижнюю губу, отстраняя чужую руку ото рта, но боится переходить на шею (Мёнги не шутил, говоря об убийстве) — потом ускоряет темп, желая, наконец, довести и покончить с этим, либо довести до той точки кипения, где Мёнги уже не сможет нормально существовать без продолжения.       Пока Мёнги твердо держится, оставляя за собой лишь тяжелую хватку на боках и случайную стимуляцию ногой — Намгю откидывается назад и выглядит по-сучьи красиво, уже подскакивая на месте от желания. Смазливо улыбается, продолжая круги бедрами в попытках достигнуть конца, но тут же прерывается ярким ударом по ягодице. И не решается ударить в ответ, возвращая ладонь на покрасневший член.       — Трахнешь меня в сухую? — Намгю дразнится, задавая теперь сумасшедший темп, добавляя ко всему приоткрытый рот и ниточку слюны, привлекательно стекающую к подбородку.       Мёнги думает, что это конец. Что он рушится с каждым хлюпающим звуком, доходящим до его ушей. С каждым словом, сказанным Намгю на эмоциях. С каждым мелким действием, дыханием, пересекающимся с его, с каждым прикосновением и неосторожным движением на члене. Мёнги надеется умереть здесь, от рук Намгю, никогда не возвращаясь в тот ад, что их ждет за дверью (и после смерти тоже, если верить в Бога — никто из них, иронично, не верит).       — Так и будешь молчать?       Мёнги кончает даже без позорного всхлипа — едва держится, но упорно молчит (разумеется), никогда не теряя своего образа. Перед глазами плывет, но картинка Намгю, слизывающего его сперму с собственных пальцев, будто специально, четкая.       Мёнги натягивает штаны выше, боясь затвердеть от этого зрелища вновь.       — Уже сдулся? — Намгю выглядит незаинтересованно, но с ярким скоплением прозрачных слез в уголках глаз. Надеется, что если Мёнги не трахнет, то хотя бы поможет ему рукой.       Мёнги молча встает (почти падает на месте), и прикрывает дверь кабинки за собой — та распахивается снова, демонстрируя Намгю тупую ухмылку на чужом лице.       — Я все еще возбужден, — он мелко протестует. Теперь заранее зная, что это не поможет.       — А я пришел не за быстрой дрочкой в туалете, — Мёнги не оборачивается, мелкими шагами удаляясь прочь, — Твои проблемы, что надежды не оправдались.       Он оставляет Намгю отвратительно нуждающимся на полу туалета, даже не оборачиваясь — боится, что не сможет повернуться обратно и уйти спокойно. Тот, вероятно, хнычет (маленькая показательная сука). Шаги стихают, когда Мёнги стоит напротив основной двери. Замирает всего на жалкие секунды, но этого достаточно:       — Почему ты не убил меня, а?       Мёнги ломается. Думает с минуту, пока не понимает, что это простая дразнилка от Намгю — его прошлые слова, вырезанные из контекста и ситуации.       Дверь резко хлопает за ним, погружая Намгю в оглушающую тишину. Он даже не двигается, наконец сломанный.       И когда следующий игрок (Минсу, какая жалость — прелестное совпадение, и уже его Намгю бы убил без задней мысли) находит его, он приходит в ужас: Намгю мелко трясется на холодном полу, опустив голову на ладони. На одной из которых все еще блестят остатки спермы, на другой — свежие царапины, нервная привычка. Обе его щеки слегка опухли после многочисленных ударов, а на кофте куча черных волос — Мёнги не особо жалел, дергая туда-обратно. Самое ужасное, что Намгю все еще возбужден: в этой позе особенно видно, как его жалкий член болезненно упирается в тяжелую ткань спортивок, только ухудшая ситуацию.       Намгю спрашивает у Минсу о Мёнги. Тот говорит, что Мёнги, кажется, уже спит — до «доброе утро» остается не более двух часов, и Намгю приходит в ярость, в конце концов доводя себя парой невесомых движений.       Намгю думает, что убьет Мёнги. Мёнги — о том, как избавиться от назойливого возбуждения при одном только воспоминании. И о том, как убьет Намгю (тоже).