Когда отцветает сирень

      Милое дитя. Злой волчонок. В этом прелестном кремовом платье, перевязанном широкой лентой, в этих белых гольфиках и мягких башмаках на завязках она чувствовала себя последней обманщицей. Ведь выходящие в свет леди должны представлять невинность. Все они непременно одеты в светлые тона, не носят, как замужние дамы, тяжелых украшений и никогда не красят губ. Разве что наспех пощупают себя за щеки ради естественного румянца.        Её первый партнер был учтив и даже застенчив. С несколько смешной обходительностью он пригласил её на полонез, и она, протягивая навстречу свою аккуратную ладошку в белой кружевной перчатке, вдруг обнаружила, что рука перед ней– рука столь же нежная, как у неё самой. Как экзотическую жемчужину, он вывел её на середину зала, чтобы рассмотреть как следует при свете, и взбудораженные их выходом матроны– матери и тётки молодых джентельменов– бросали из под вееров долгие затаённые взгляды.       Тонкая как лебедь и белая как луна, она держалась достойно и скромно, но недобрый холодок блуждал между лопаток, и не было ни мгновения, когда бы ей не казалось, что разоблачение уже близко. И страшнее всего было то, что она не знала даже, что сможет её выдать. Неосторожный ли взгляд– «дикий», как его называл отец– или какой-нибудь другой неуместный жест. В ночь перед балом ей снилось, точно бы стоит она на табурете перед большим резным зеркалом и примеряет заготовленное платье. Точно бы рассматривает себя со всех сторон, беспокойно вертясь то влево, то вправо, и где-нибудь– на манжете ли или на подоле– вдруг обнаруживает безобразное тёмное пятно. Точно бы моль или крыса пожевали несчастный наряд в шкафу. И такой стыд, такой ужас вдруг охватывал всю её с ног до головы, что она подрывалась с постели и бежала босиком через всю комнату, чтобы только проверить ткань. Чтобы только убедиться в сохранности страшной тайны. Вот и теперь, стоя перед зеркалом в ожидании служанки, она рассматривала свой несколько замявшийся с последнего танца наряд и едва узнавала себя. О, милое дитя. Где твоя показная чистота?       –Может быть, вам кто-нибудь приглянулся?– хитро спрашивала наивная фрау, развязывая на ней корсет. Все они по-прежнему видели в Эллен лишь девочку, и им казалось, что от подобных вопросов она непременно должна зардеть. Ведь это так трогательно, когда девушка выходит в свет. Так забавно, когда влюбляется.        Иногда Эллен казалось, что природа наградила её женским телом вкупе с мужским рассудком. Или вообще рассудком нечеловеческим. Так или иначе, не будь она женщиной, могла бы кататься верхом или принимать горячие ванны столько, сколько ей заблагорассудится. Но из воздержанных разговоров с врачами и нянюшками она усвоила, что внутри неё– как внутри всех женщин вообще– существует нечто вроде такого дикого начала. Некая порочная иррациональная стихия, которую нельзя изжить, но следует во что бы то ни стало усмирять. Оттого то так злили и сбивали с толку все эти расспросы о джентельменах и танцах, о подаренных перчатках и робких поцелуях за шторой. Ведь если по факту пола существовала в ней такая сила, какой опасались даже ученые люди, к чему все делали вид, точно бы лёгкие фривольности могли хоть сколько то её смутить? Эллен чувствовала себя обманщицей. И вместе с тем чувствовала себя обманутой.       Покончив с вечерним туалетом и переодевшись в сорочку, она села перед зеркалом расчесать волосы. В канделябре горел единственный короткий огарок, и блеклый огонёк зачарованно подрагивал на её усталых глазах. Причём при каждом, даже самом слабом движении пламени лицо её как будто бы всё изменялось, и Эллен никак не могла застать себя подлинную.       Сто взмахов гребнем. Ежедневный ритуал. Один, два, три. Несмотря на простор, воздух в комнате казался душным. С того самого дня она перестала открывать на ночь окна. Семь, восемь, девять. С того самого дня ей тяжело было заснуть, и она ещё подолгу лежала с открытыми глазами и слушала, не скрипит ли оконная рама и не шумит ли в саду какая-нибудь неизвестная птица. Двадцать два, двадцать три. Раньше она не могла заснуть от грызущего чувства одиночества, от неизвестной жажды и тоски по чему-то постороннему. Чему-то незнакомому, значительному и почти божественному. Тридцать, тридцать один. Теперь же, как ни странно, одиночество отступило. Не ушло– оно никогда не уходит– но именно отступило, точно бы открыв путь чему-то большему. Сорок восемь, сорок девять…       На мгновение Эллен остановилась. Отложив гребень, медленно обернулась кругом. Всюду ей теперь чудились наблюдающие взгляды. Чудились какие-то новые смыслы и мистические предостережения. Точно бы над всей её дальнейшей судьбой вдруг возобладал бы жестокий античный рок, и не было в целом свете такого уголка, где она могла бы укрыться, исцелить мысли и вернуться к прежним повседневным печалям. Ах, как бы она хотела вновь вернуться к ним. Туда, где всё было так хорошо знакомо, где были только она и одиночество, и даже слёзы приносили заветное утешение.        Поднявшись со стула, Эллен на цыпочках обошла комнату и мягко припала ухом к двери. Нанятая отцом гувернантка– важная дородная австрийка– гостевала в комнате напротив. Днём она преподавала правила этикета и сопровождала во время прогулок, а ночью была призвана наблюдать за тем, чтобы у воспитанницы не учащались приступы сомнамбулизма, хотя с тех пор, как Эллен в последний раз ходила во сне, прошло около недели. В коридоре царила совершенная тишина. Возможно по случаю торжества отец всё-таки отпустил её на ночь?       Оторвавшись от двери, Эллен вернулась к зеркалу и взяла гребень в руки. Дойдя до семидесяти, она, однако, снова остановилась. Какая-то странная, так некстати охватившая её суетливость никак не позволяла сосредоточиться. Что-то постоянно сбивало фокус в сторону. Как давняя мысль, как старый детский страх, требующий, чтобы его наконец обнаружили и признали. Могли её так взволновать эти странные новые взгляды, какими сегодня одаривали её совершенно незнакомые мужчины? Или улыбки, полные опасной недосказанности? Совсем не смущение, но какое-то злое воодушевление, даже неистовство завладевали ей в тех самых пор, как она вернулась домой. Как наконец осталась одна.        Конечно, в такого рода внимании не было ничего удивительного. Она и раньше знала, что красива. Приходившие к отцу гости часто отмечали прелестную форму её личика и шёлковый блеск чёрных как уголь волос. Когда-то они окружали её, чтобы весело потрепать по щеке. Чуть позже стали ограничиваться снисходительным прикосновением к макушке. А с недавних пор знакомые мужчины вдруг начали относиться к ней с такой странной деликатностью– даже, можно сказать, опаской– что Эллен невольно пугалась вместе с ними. Точно бы произошла в ней какая-то значительная и страшная перемена, которую видели все, кроме неё самой.       Вот и теперь, растерянная и сбитая с толку, она не находила покоя в привычных вещах. Не знала, чем занять мысли. Она вспомнила одурманивающий воздух бального зала, пахнущий одеколоном, воском и мастикой. Вспомнила, как плакали в люстре свечи. Ей вспомнились натёртые до блеска сапоги, жесткие бакенбарды и чьи-то горячие руки. Всё это было так не похоже на привычный домашний мир, где время почти не чувствовалось и где надо всем правила невидимая рука женщины. Все было так диковинно и маняще. Кто-то поцеловал Эллен запястье, и ей захотелось, чтобы неизвестный показал ей, как целуют в губы. Она смутно помнила лица своих кавалеров, но их опасные настроения заразили и её тоже, и она тайком забрала их домой. Подальше от большого света и осуждающих взглядов. Туда, где их можно было препарировать, изучить и примерить на себя.       Колени подгибались от слабости. В животе становилось жарко. Разрешение. Она искала скорейшего разрешения, которого вместе с тем боялась, как кошмара. Ведь когда она последний раз прикоснулась к себе, он напугал её. Он– её ангел-хранитель, заветный дух утешения. Тогда же её захватила какая-то посторонняя сила, столь тёмная и сокрушительная, что она даже не нашла в себе сил пошевелиться. Не нашла желания пошевелиться. Всё произошло так быстро. Она помнила лишь белую луну, застывающую в далеком мглистом небе, помнила, как чернела садовая листва, и пахло свеже-разрытой землёй. Эллен помнила, что когда всё закончилось, она поднялась с травы и пошла, едва ли чувствуя собственное тело, в направлении дома. Как бесшумно легла в кровать и проснулась уже утром от испуганного возгласа зашедшей служанки. И постель, и ноги, и тонкая ночная сорочка были чёрными от грязи.        Теперь же она металась взглядом по комнате в поисках какой-нибудь конкретной точки, короткого перевалочного пункта, где можно было выдохнуть и собраться с мыслями перед новым рывком. Болезненный интерес тянул её обратно в сад. Туда, где царила ароматная летняя ночь, где ветер заговаривал с луной, и кусты сирени хранили свои тайны. Нечто незримое– злое и вожделеющее– уже стояло на пороге и требовало впустить.       Заломив руки, Эллен бросила взгляд в сторону окна. Затем сделала шаг вперёд и резко задёрнула штору. Забрав канделябр, она поставила его у кровати, а когда задула свечу, то почувствовала, точно бы затухает что-то внутри неё самой. Она не смела утешить себя прикосновением, но мысли, уже захваченные приближающимся сном, ещё некоторое время блуждали вокруг минувшего бала и незнакомых губ на запястье. Она чувствовала, что находится в опасной близости от того, кого ещё недавно зарекалась забыть.        Сон подкрался незаметно. Эллен не помнила, как вошла, но вокруг неё, как бы сами собой, образовались каменные стены. Своим видом помещение напоминало подземный зал или усыпальницу, куда свет проникал лишь через ряд небольших, расположенных под самым потолком отверстий. Бросив взгляд в одно из таких окон, Эллен увидела усыпанное звездами ночное небо, посреди которого почему-то вздымалось настоящее полуденное солнце. Сводчатые потолки блекло переливались, точно бы были покрыты солью.       Совершив несмелый шаг вперёд, Эллен оглядела помещение. Она никогда не видела этих мест раньше, но всё здесь теперь казалось ей смутно знакомым. Впрочем, во сне так часто бывает– иной раз и совершенно чужие лица принимаешь за старых друзей. В дальней стене был вытесан альков, куда не попадал свет. Там же, в темной нише затаилась огромного вида плита, вокруг которой и сосредоточилось её обострённое внимание.       Эллен сделала шаг навстречу, и пространство между ней и её таинственной целью, казалось, стало сокращаться само собой. Ей казалось, что она больше не владеет собственным телом. По крайней мере, никакой посторонний голос– совести или разума– не посмел её остановить. Однажды кто-то рассказал ей, что когда человеческий разум находится под властью сна, он блуждает в таких заповедных местах, где не действуют ни земные законы, ни Господни, а существует только великая космическая закономерность; судьба, которой подчинены и боги, и все земные твари. Оказавшись у плиты, Эллен постаралась приспособить глаза к темноте, а когда наконец разглядела, что перед ней не плита, а самый подлинный саркофаг, дыхание у неё перехватило. Тяжёлую крышку украшала богатая резьба и многочисленные символы. Никогда и нигде раньше она не видела подобных символов, но смысл их дошёл до неё при первом же неосторожном взгляде. В намерении прикоснуться, она протянула руку, однако плита, обратившись чёрным дымом, в то же мгновение растворилась в воздухе. Тьма заслонила глаза, но в открывшейся глубине Эллен явно ощутила присутствие.         –Сегодня от тебя исходит особый жар,– услышала она,– может, льды Коцита смогут подарить утешение. Войди ко мне. Ступи в мои воды.       Неловкой ощупью Эллен нашла край саркофага и подобрала юбку. Только сейчас она вдруг заметила, что была одета в длинную мешковатую одежду– ни то римскую тогу, ни то погребальный саван. Собственный пульс гудел в ушах, и в каждое мгновение, в каждый такой удар ей казалось, точно вот-вот она оступится и сорвётся в бездну. Взобравшись наверх, она поставила обе ноги по краям. Из глубины действительно повеяло льдом, и она почувствовала скользнувший между бедер холодок. Гробница была достаточно просторной для того, кто покоился внутри, но недостаточно просторной для двоих. А потому, не найдя себе места подле, Эллен без задней мысли опустилась прямо сверху. Чужое присутствие захватило её с головой, и она утонула нём, как в самом настоящем озере. Ангел-хранитель, он был здесь. Сердце его не билось, а дыхание не волновало слуха. Он был неподвижен, но всё же был– ждал и требовал ласки, которая могла бы его разбудить. Эллен почти не помнила того, что происходило после «погружения». Помнила лишь, что было зябко и приятно. Её длинные одежды накрывали их двоих, как одеяло. Живые ладони оставляли на холодных плечах пылкие следы, и она робко целовала его между ребер. Так, как никто не мог её научить, но именно так, как она сама всегда того хотела.        Когда Эллен пробудилась, по-прежнему была глубокая ночь. Взглянув на большие напольные часы, она обнаружила, что с тех пор, как она провалилась в сон, прошло не более полутора часов. Кругом была тишина. Ни шелеста мотыльков, ни писка летучих мышей за окном. Первым, что она почувствовала, был вернувшийся жар. Но не приятный жар возбуждения, как часами раннее, а какой-то нехороший, предвещающий лихорадку.       Что-то насильно выбросило её из сна. Вернуло к действительности. И было это похоже на наказание. Чувствуя помутнение, Эллен соскользнула с постели и быстро проковыляла к балконной двери. Зрение предательски плыло, и каждое мгновение своего пути она боялась обрушиться на пол. Отворив створку, она ощутила ударивший в лицо поток свежего воздуха. Занавеска взметнулась к самому потолку. Тени бесновато запрыгали по полу, и сыро запахло ночью. Вышедшая из-за тучи луна на мгновение ослепила её, и Эллен торопливо отступила назад. Бессильный выдох покинул её грудь, и она припала плечом к деревянному изножью кровати. Нет, что-то определенно наказывало её, и наказывало хитроумно. То был совсем не божий гнев, не воздаяние за нечистые мысли. Ведь разве соблазняет Господь, чтобы потом за свои же соблазны карать? Нет, здесь действовала сила иной природы.        Это он, вдруг поняла Эллен. Она искала разрешения, и оно явилось. Во сне он позволил ей подобраться ближе и теперь, когда ничто больше не смогло бы оправдать её, решил утвердить свою власть. И точно бы в подтверждение к страшной мысли на противоположной стене возникла большая неподвижная тень. Ветер затих. Эллен продолжала молчать. Всё нутро её сжималось от предчувствия звука– его жуткого вездесущего голоса, разговаривавшего с ней на мёртвом языке.        –Снова призываешь, но как только являюсь, стыдливо пятишься назад.        –Я не звала тебя,– тихо ответила она, не сводя взгляда с его застывшей фигуры.        –Лжешь.       Оторвавшись от изножья, Эллен сделала осторожный шаг в сторону. Она ещё не до конца верила в то, что происходило прямо перед глазами. Ей казалось, что стоит ей двинуться, взглянуть на тень под иным углом, как та непременно исчезнет. Эллен в любопытстве вытянула шею, и давно мучавший вопрос вдруг сорвался с языка сам собою:        –Ты дьявол?– чуть слышно спросила она.       –Я тот, кем ты меня сотворила,– спокойно ответил Орлок,– имей же смелость взглянуть на плоды своего колдовства.       –Ты уничтожаешь меня,– прошептала Эллен,– за что?        Подражая чужим движениям, тень также медленно двинулась по стене.       –За что?– грянул её свирепый голос,– а за что ты, вавилонская тайна, вытаскиваешь меня прочь из бездны, как своего семиглавого зверя? Как какую цепную тварь призываешь во служение и бежишь, чуть только завидев?        Пространство кругом вновь зашевелилось. Какие-то посторонние шорохи наполнили комнату, и Эллен ощутила мазнувший по щиколоткам сквозняк.        –Твой лик страшен,– призналась она.       –Отрекаешься от меня?       –Нет, хочу увидеть снова.        Он так и оставил её без ответа, но в мельтешении теней она уловила какое-то волнение. Она не видела его, но ей казалось что он блуждает по комнате кругами.        –Я чувствую твою жажду,– задумчиво проговорил Орлок,– вне нашего союза она никогда не будет удовлетворена полностью. Впрочем, я могу научить.        Мягкая сила поманила её в сторону двери, и Эллен шагнула в коридор. Она знала, что теперь весь дом был охвачен глубоким сном, и в следующие несколько мгновений не найдется никого, кто мог бы ей помешать. Некрепко ступая, она спустилась на первый этаж и пошла через погруженный во мрак зал. Хрусталь в люстрах бледно мерцал при свете луны. Призрачный силуэт Эллен проплыл в отражениях высоких окон. В одной сорочке она вышла в сад, и земля под босыми стопами оказалась сухой и прохладной. «Слушай»– приказал голос, и она действительно услышала.       Отовсюду– из высокой ли травы или с крон деревьев– к ней стали стекаться звуки. Какие-то незнакомые голоса завывали в далёкой пустоте. Сквозь пространство и время они неслись как один в направлении незримой большой цели. Одни проносились легко, почти не касаясь слуха. Иные же вязли и терялись в пути, и бессильные мольбы их были столь многочисленны и столь громки, что сливались в конце концов в единую чудовищную ноту. Но голоса были не единственными, кто населял эти места. Слышно стало, как разговаривает сама земля. Могучий размеренный гул доносился из самых её недр, кипели её океаны, и ветры разносили вести о морских катастрофах.        В самой глубине, среди чёрной садовой травы Эллен опустилась на колени. Кругом неё раскинулись благоухающие кустарники, и далёкое дикое небо искрило тысячей безымянных звезд. Ангел-хранитель был рядом. Своей волей он направил её руку, и Эллен сжала себя между ног прямо поверх рубашки. Двумя пальцами она нащупала уязвимую точку и слабо надавила. Первое ощущение не было приятным, а было просто странным. Неопытность рождала дискомфорт. Она не знала себя, не знала своего тела. И незнание это, как и ощущение собственной видимости заставило её почувствовать себя совсем уж странно и глупо. Когда же Эллен уже намеревалась отступить, шею создали обдало воздухом, и она снова услышала голос. Теперь у него был определенный источник, и ей казалось, поверни она голову, наткнётся на страшный слепой взгляд.        –Сдайся,– проговорил он,– вспомни. Думай обо мне.        Эллен почувствовала слабость, но не упала. Знакомая мягкая сила удержала её со спины, сжала и укачала в своих руках, как ребёнка. Эллен освободила мысли, и действовать вправду стало куда легче. Чуть дрожащими руками она присборила край сорочки. Холодные пальцы скользнули под лёгкие хлопковые панталоны и согрелись собственной влагой. Всё это происходило несколько механически, как подготовка к некоему ритуалу, и на всём лежала печать священной тайны, в которую её вскоре должны были посвятить.       Ведомая посторонней силой, ладонь её скользнула чуть выше, и Эллен непроизвольно дернулась. Тень снова убаюкала её, и она снова безбоязненно упала в её объятия. Мягкий стон сорвался с губ Эллен, и звук этот вдруг так взволновал её, что ей захотелось повторять его снова и снова. Где-то над головой мягко зашумела листва. Ветер вторил её движению. Тише-громче, ближе-дальше. Эллен была открыта перед целым миром, была открыта перед собой, и всё это было по-настоящему. Так страшно, запретно, но так пленительно красиво. На ум приходили образы какой-то языческой древности– жрецы и нимфы, духи вод и невообразимые чудовища с человеческими частями тел. События далёкого прошлого виделись теперь так ясно, точно бы однажды она свидетельствовала о них сама. Эллен потерялась в ощущении, сама стала стихией.        Откуда-то издалека к ней было послано видение, и она заглянула по ту сторону, как через приоткрывшуюся дверную щель. В глубине она увидела каменный мост и ворота старого замка. Увидела лунную ночь, скалу и человека, укрощающего бурю.