Когда отцветает сирень

      В последние дни июня, когда природа стояла в полном цвету, но была ещё достаточно юной, Эллен ни с того ни с сего слегла с болезнью. Временами у неё случался упадок сил, и страшно ломило кости. До самого полудня она лежала в совершенной тьме, не вынося дневного света, от которого, как она говорила, голова раскалывается надвое. На фоне общей неподвижности развилась апатия. Вернулись меланхолические настроения, а рассеянность иной раз достигала таких масштабов, что бедняжка не садилась за еду без напоминания.       Врачи говорили, что свежий воздух полезен для крепкости сна, а потому, когда прошёл самый пик заболевания, гувернантка-австрийка стала понемногу выводить Эллен на вечерние прогулки. Миновав сад, они спускались обыкновенно к большому зацветшему пруду и недолго прохаживались вдоль берега, где росли ивы, а в воздухе тепло пахло солнцем и водорослью. По дороге домой Эллен просила сделать крюк, останавливалась у сиреневого куста и срывала несколько отцветающих гроздьев– как жаль, что их прекрасная пора подходила к концу. Вернувшись, она прощалась с воспитательницей, поднималась в комнату и не без помощи бдительной служанки принимала лекарства и обтиралась розовой водой.       Почти весь день она находилась под чьим-нибудь присмотром. Ежеминутно какой-нибудь приставленный свидетель проверял её на появление новых симптомов, новых тревожных признаков. Однако более всего и семью и домочадцев настораживало ни столько вялое состояние духа юной госпожи, сколько риск того, что вскоре та снова начнет ходить во сне, подвергая и себя, и дом целому ряду неприятностей. Отец стал отдаляться всё больше. Всё чаще теперь стали находиться предлоги для того, чтобы покинуть дом. Чтобы не разговаривать, не прикасаться к ней, убрать подальше от глаз и ушей. В его коротких взглядах, нечаянно брошенных в дверях раз или другой, Эллен ясно видела непонимание и страх. А, может, и разочарование, о причинах которого она не знала, но которое печалило её больше всего на свете.        Так, окруженная врачами и сиделками, она вместе с тем ни на мгновение не переставала чувствовать глубочайшего снедающего одиночества. Как будто бы люди, столь рьяно пытающиеся вернуть её к жизни, вместе с тем эту самую жизнь отбирали. И когда после долгого дня, состоящего из строгих наставлений и жалобных увещеваний, она наконец ложилась в постель, то уже едва ли понимала, кто она.       –Мне придётся запереть вас на ключ, чтобы вы снова не вышли в сад. Знаете, ведь ночи бывают такие холодные. Неудивительно, что вы стали так часто болеть!– взбивая подушки, сетовала служанка,– но вы отдыхайте, а я буду рядом. Оставлю вам у кровати колокольчик.        –Об этом отец просил?        –Запереть дверь?       –Да.       –Всё верно.        –И что же, сам он не подойдёт проститься?– понуро спросила Эллен. Перед зеркалом уже стояла свеча, и на фарфоровом блюдечке был подготовлен гребень.       –Господин просил передать, что задержится в салоне, а также пожелал вам приятного сна.        Признательно кивнув, Эллен отпустила прислугу и, немного постояв в тишине, взглянула в отражение.       Ещё днём, собираясь на променад, ей казалось, что ничего, в сущности, не изменилось. Хотя уныние и одолевало мысли, но сама она была столь же юна и прелестна как и всегда. Не давлей над ней неизвестного расстройства, она, быть может, смогла бы стать первой красавицей, а ухажёры не покидали бы её дома. Да, ей пока были плохо известны правила этой игры, и тем не менее интуитивное понимание собственных преимуществ придавало смелости.       От старших подруг она слышала истории о том, как один единственный взгляд или слово может сделать из самого норовистого мужчины покладистого рысака. Как воинственный пол добровольно капитулирует перед мягкой властью женщины. Размышляя о подобном, она по-прежнему чувствовала себя самозванкой, той, кто волей случая оказалась слишком близко к солнцу. И всё же подобные, казалось бы, невинные мысли вместе с тем взращивали далеко не безобидный интерес. Дразнили воображение. И виделось во всём этом какое-то сокровенное знание, которому никто и нигде не учил, но которым непременно хотелось обладать. Эллен взглянула на гребень, но в руки его так и не взяла. Нет, что-то в ней определенно изменилось.        Немного пройдясь по комнате, она присела на край кровати. Кружилась голова– болезнь хоть и отступала, но всё же пока давала о себе знать. Как ни странно, некоторый подъем сил приходился на вечернее время. Сказывалось ли влияние прохлады или успокаивающего взгляд сумрака, но с восходом луны исчезала даже всепоглощающая апатия. Вот уже некоторое время Эллен казалось, что в ночи мир видится ей куда яснее, чище. Что этот мир любит и понимает её. Или, быть может, она больше не была одинока.        Казалось, с тех пор, как они виделись в последний раз, миновала целая вечность, хотя в действительности прошло не более пары недель. И чем дольше была разлука, тем сильнее тяготила болезнь, и каждый новый день сопровождался новым недугом. Из их тайных ночных бесед, часть из которых Эллен едва ли могла понять, она тем не менее узнала, что каким-то образом стала причиной его проклятья. Столь древнего и ужасающего, что название его было боязно даже произнести. Она не знала о том, сколько ему лет, но знала, что когда-то очень давно ходил он в человеческом обличии, а земля, где однажды раскинулось его мрачное княжество, лежит далеко на востоке, в горной долине к северу от Дуная. Что он проделал весь этот путь для того только, чтобы прийти на её оклик. И избрал её как свою возлюбленную, и связал их богохульными узами. Это он лишил её покоя и навеки лишил чистоты. И это он провёл её на ту сторону, указав на тайные свойства души и плоти.        В каждое такое полуночное свидание он призывал Эллен выйти в сад. Некоторое время она блуждала среди лилий и чёрно-бархатных ирисов, затем находила дикое место и опускалась в траву. Он распалял её странными словами, и она прикасалась к себе так, будто не оставалось в ней больше ничего человеческого. Порою она доводила себя до такого неистовства, что потом ещё некоторое время лежала в холодной земле чуть живая, и кожа у неё, как у взмыленной лошади, исходила паром. А ангел был рядом. Снова говорил с ней и убаюкивал и взывал к каким-то воспоминаниям, которых у неё не было. Он был рядом, но никогда не прикасался к ней сам. Не позволял прикоснуться к себе. И как безутешная Психея, она не видела лица своего тайного любовника, но ждала каждую ночь и подолгу вслушивалась в грозовой воздух, несущий в себе его кошмарное проведение. И если Эллен действительно была той, кто прокляла его на существование в тени, то он в свою очередь был тем, кто проклял всю её жизнь на бесконечную ночь. На эту неизлечимую меланхолию.       Она больше не могла спуститься на улицу, но по-прежнему могла призвать его сюда. И хотя врачи строго-настрого запретили открывать окна, дабы сомнамбулический приступ не привёл её к случайной травме или того хуже, Эллен дёрнула ручку и отворила балконные двери настежь. Ласковая белая луна захватила её своим светом. Пламя свечи дрогнуло в последний раз. Ей было страшно. И страшно не только от предчувствия его появления, но и от того, что он может не прийти.        –Моя Ева,– позвал Орлок, и Эллен дернула головой.        Собственное дыхание казалось ей таким беспокойным и таким громким, что на мгновение она даже устыдилась себя. На лице выступили несколько прохладных капель.        –Что-то происходит со мной,– хрипло пожаловалась она, бегая глазами в поисках его тени,– почему каждая проведенная в разлуке минута ощущается как смерть?       Орлок молчал, и его молчание пугало её так же, как и злило.        –Значит, мы наконец расквитались,– ответил он. И не было в его голосе привычной требовательности или злобы, но было какое-то важное роковое осознание. Всё чаще Эллен ловила себя на мысли, что начинает понимать его куда лучше. Что даже не видя его лица, не имея возможности прикоснуться, она может уловить тончайшие перемены, происходящие в самых недрах его души. Ну или в том, что от неё осталось…       –Когда мы воссоединимся насовсем?– с нетерпением спросила она. Всё её тело от макушки и до кончиков пальцев пронизывала слабая лихорадка. Может, в ней говорила болезнь, а может и что-то ещё.        –Скоро. Очень скоро я найду способ, и мы будем там, где было предначертано.        На несколько мгновений Эллен задумалась. Никогда ещё она не стояла перед столь важным выбором. Неизвестность пугала. Было нечто нездоровое в том, с каким ожесточением и какой ревностью он стремился вырвать её из привычной человеческой действительности. Однако никогда ещё сама Эллен не ощущала такой глубокой причастности к чему-то– к незнакомому большому миру, который каким-то образом уже был знаком с ней.       Совершенно человеческое переживание коснулось её сердца, и она вдруг ужасно смутилась. Как можно осторожнее– так, точно бы задабривая дикого зверя– она спросила:        –Ты покажешься мне?       –Ты не захотела меня видеть.        –Покажись мне,– прошептала Эллен, вкладывая в последнее слово всю свою печаль, всё одиночество и надежду,– прошу.        Последовавшая пауза казалась бесконечной. Эллен в волнении сжимала и разжимала пальцы. Ей казалось, что с минуты на минуту произойдёт что-то ужасное. Что-то, чему сама она послужила причиной и мотивацией. Влетевший в окно сквозняк сбил с тумбочки вазу. Прозвучавший в тишине треск показался столь оглушительным, что Эллен в испуге отпрянула. Оставалось надеяться, что шум не разбудил никого в доме. Взгляд её упал на образовавшееся на полу пятно, мокрое и безобразное, и посреди него, как в луже собственной крови– цветы. Те самые, что она собрала накануне. Все до одной ветви были мертвы. Как будто бы отворив окно она не нарочно впустила саму смерть.        За спиной раздался удушливый звук, и Эллен испуганно обернулась. Он был знаком ей– этот силуэт. Призрак, идол, предвестник религиозных войн. Громадный и неподвижный, он стоял в углу и не спешил выйти к свету. Позволял ей привыкнуть. Удушливый звук– Эллен наконец поняла, что её так напугало. Никогда до этого она не слышала, как он дышит. Голос, звучавший у неё в голове, больше принадлежал духу, чем человеку, и она как-то никогда не задумывалась о природе его происхождения. Теперь же осознание накрыло холодной волной. Эллен ощутила всю серьезность своего положения, а также поняла– и сердце камнем упало вниз– что отступать теперь уже было слишком поздно.        Он был куда старше, древнее, чем она могла представить. Его причудливое многослойное одеяние выступало свидетельством знатности и достатка. С легкостью его можно было представить в окружении мрачных дворцовых стен, где-нибудь в зале у камина под величественным фамильным гобеленом. И тем не менее на всём– начиная с дорогой, но истончившейся со временем парчи и заканчивая выцветшими на груди петлицами, однажды расшитыми серебряной нитью– на всём лежал тяжелый отпечаток проведённых в забвении веков. Чувствовалась власть смерти. Лицо его ярко контрастировало с потемневшей одеждой. И было это лицо так бледно, что если бы не влажные живые глаза, можно было принять за страшную кожаную маску.        –Довольно скрываться в тени,– чуть дыша, сказала Эллен. Ей хотелось, чтобы он был тем, кто сделает этот шаг, ведь сама она была слишком слаба, слишком напугана, чтобы совершить его первой.        На удивление легко он поддался её требованию. Движение его было неторопливо и несколько туго. Точно бы все мышцы под кожей успели остыть и занеметь. Всё больше любопытных и пугающих черт приобретал его собирающийся воедино образ, и всё ближе была сама Эллен к его разгадке.       Когда Орлок приблизился– они были теперь на расстоянии около четырех шагов– ей наконец стала ясна его природа, как стало понятно и то, по какой причине он прятался от посторонних глаз. Не оставалось сомнений вокруг того, откуда он пришёл. Само его существование оскорбляло всякий земной устой. Эллен казалось, подойти он ещё хоть на шаг ближе, она почувствует затхлый могильный смрад. Тишину вновь нарушил свист его дыхания. Орлок перешёл на её родной язык.       –Станешь бежать?– мрачно спросил он, на что Эллен лишь слабо мотнула головой. Глубоко зачарованная его видом, она ещё не совсем владела собой, и голос выдавал смятение.        –Каменный зал из моего сна– там находятся твои покои?       –И моё ложе, куда ты дерзнула возлечь.        Бестелесный дух на глазах обрастал плотью и приобретал глубину. Взгляд Эллен беззастенчиво блуждал по его лицу. Она почувствовала, как снова заступает на какую-то неизвестную территорию. Однажды она уже испытывала схожий интерес, хотя и в меньшей степени. В то же мгновение перед ней открылась какая-то новая, потайная сторона их связи. Помимо очевидной оккультной сущности Орлока она вдруг разглядела в нём мужчину. И всё это было теперь так понятно и просто, что Эллен не без испуга почувствовала, как ею вновь овладевает уже знакомое неистовство. Было ли это желание поддаться чему-то более могущественному или же, напротив, опасный соблазн подчинить его себе?        –Ведь мы никогда не сможем сочетаться перед лицом Бога?– тихо спросила она.       При упоминании бога Орлок раздражённо поморщился, однако от вопроса не уклонился.        –Никогда,– ответил он,– и тем не менее эта связь куда сильнее.        На несколько мгновений Эллен озадаченно опустила взгляд. Обманщица. Она говорила совсем не то, что хотела. Спрашивала совсем не о том, чего жаждало знать её сердце. Когда же она вновь подняла глаза, то уже не смогла соврать.        –Ты станешь моим первым?        Казалось, воздух вокруг них мелко искрил. В ушах стоял гул, но Эллен ясно расслышала, как тяжело дыхание у них обоих. Орлок наблюдал за ней широким напряженным взглядом. Под глазами залегли глубокие тени. Каждый его жест и каждое слово– сама его неторопливая и несколько надменная речь– были преисполненны гордости и осознания собственной силы. Однако то, какой нерешительной, какой податливой вдруг становилась эта самая сила перед лицом слабости, заставляло Эллен удивляться и вместе с тем разгораться ещё больше.        Они были порождениями одного и того же физического мира, которому, однако, не принадлежали. Между ними существовало определенное понимание. Оба были наделены нечеловеческим знанием и вполне человеческими изъянами, и Эллен больше не боялась показаться грязной или неправильной, ведь знала, что он никогда от неё не откажется.       На этот раз встречный шаг был за ней. Взгляд Орлока ожесточился, однако он не отступил. Эллен осторожно вытянула руку, но чуть только приблизилась к его лицу, он сурово остановил её, сжав тонкое запястье своей большой шероховатой ладонью, в которой не нашлось тепла. Их первое прикосновение, как и тогда, вышло совсем не ласковым. Не позволяя себе испугаться, Эллен предприняла попытку смягчить его тихим приглашающим взглядом, и хватка на её руке, хоть и не исчезала, но всё же несколько ослабла. Пальцы боязливо коснулись его над подбородком, и ей стало интересно повторить прикосновение, но уже губами. Кожа у него была прохладной и неровной, будто вся в следах перенесенной оспы или какого другого постыдного заболевания. Мягкой ощупью она исследовала его черты– угловатые, загрубевшие, но всё же благородные; относящие к незапамятной истории древнего феодального рода. Должно быть, когда-то он был даже красив. Когда она, прикрыв веки, подалась для скромного поцелуя, Орлок строго предостерёг:        –Не вздумай играть со мной.        Эллен ничего не ответила, однако её кроткий, как у ягненка, взгляд каким-то образом обольстил его, и она почувствовала на плечах тяжесть его объятия. Склонившись, он поцеловал её с открытыми глазами, и она ответила так, как умела– робко, голодно и неуклюже. Не зная, куда деть руки, она так и оставила их жалко висеть в воздухе, однако пустыми они надолго не остались. Орлок притянул её ближе и сам подластился под прикосновение. Наклонив голову, он почти заставил её потерять равновесие. Эллен растерянно выдохнула, и было в этом случайном звуке что-то такое сокровенное, от чего она вдруг зажглась лицом. Разорвав поцелуй, Орлок удержал её за плечи и смерил настороженным взглядом. Точно бы ждал теперь какой-нибудь перемены. И перемена действительно произошла.       Взяв его за руку– какой смешной наивный жест– Эллен шагнула в сторону кровати. Так ли обыкновенно делают новоявленные невесты? Или, напротив, скромно стоят и ждут действий своих мужчин? Так или иначе, ей не терпелось познать эту загадочную и манящую сторону жизни, а также и то, какую свободу она предлагает.       Не выпуская чужой ладони, Эллен опустилась на край постели. Она ждала, что он присоединится к ней, однако Орлок вдруг упал на колени, и его одежды густо расползлись по всему полу. Силой он протиснулся между её сведенных ног и поцеловал снова– но не в губы, а поверх рубашки между ребер. Там, где она однажды целовала его. Длинные пальцы пригладили бёдра и соединились на талии. Всё это было совсем не похоже на те легкомысленные щекотливые прикосновения, которые она дарила сама себе в тишине дремлющего сада. Орлок был куда настойчивее, злее и физически больше. Ко всему, он трогал её совсем не так, как могут трогать неискушенные девы или их ранимые воздыхатели, а трогал как настоящую женщину. Как законную свою избранницу и княжну. Он поцеловал её в живот и оставил лёгкий, почти целомудренный поцелуй на выступающей косточке таза. Когда его голова опустилась ещё ниже, необъяснимый страх пронзил всё тело, и Эллен заёрзала в попытке слабого протеста. Лицом он ткнулся между её ног– запомнил на запах– и сквозь тонкую ткань рубашки она ощутила его беспокойное дыхание.       –Иди ко мне. Ко мне,– смущенно пролепетала Эллен, увлекая его на постель.        Орлок забрался прямо в одежде, и среди раскинувшихся над головой мехов ей стало душно.        –Дотронься до себя,– сказал он. Его тень грозно нависала над её лицом, а дыхание задевало щёку.        Эллен уже давно чувствовала знакомый зов плоти. От того, как быстро всё теперь происходило и как сама она была нетерпелива, возникающее внизу ощущение было болезненно и походило на спазм. Опустив руку, она нерешительно приподняла сорочку. Множество раз, испытывая собственное тело, она проделывала подобное с собою наедине, но теперь под тяжестью чужого взгляда вдруг конфузилась и забывала, как надо.        –Не бойся,– таинственно заверил Орлок, хотя его шершавый низкий голос и внушал обратное,– слушай.        Приблизив лицо к её виску, он замер. Эллен ждала, что вот-вот он должен будет как-нибудь к ней прикоснуться или произнести решающее слово, но тот продолжал молчать. И лишь спустя несколько напряженных мгновений она наконец уловила его намерение. Орлок следил за её дыханием, а она в свою очередь поспешила прислушаться к его. Он призывал её не говорить, а чувствовать, а потому, взволнованная его близостью, Эллен наконец отдалась мгновению. Движения её сперва были неуверенными. Казалось, с сегодняшней ночи ей придётся учиться всему заново. Однако понемногу привыкнув к чужому присутствию и уловив участившееся дыхание– явно свидетельствовавшее о том, как велика в самом деле была её над ним власть– Эллен ощутила прилив уверенности. Ей хотелось испытать себя, а также прощупать границы собственного влияния. Прикрыв глаза, она толкнулась бедрами под собственные пальцы. Орлок ткнулся носом ей в щёку, и свободной рукой она мягко сжала его предплечье. Плотная ткань приятно заскользила под пальцами. Оба тяжело дышали.       Разрешение то приближалось, то вновь отдалялось. Орлок расположился поудобнее, и она не нарочно задела его костяшками пальцев. Почувствовала, что влечение было взаимно и проявлялось вполне по-человечески. Прекратив всякое движение, Эллен раскрыла глаза и уставилась перед собою. Орлок громоздился сверху. Лицо его было сокрыто падающей тенью, но даже в полутьме она отчетливо разглядела мокрые острые зубы. Плечи у него тяжело вздымались, и взгляд был неподвижен и голоден. Ладонь Эллен скользнула выше по его руке и ласково пригладила. Не скрывая интереса, она спросила:       –Ты можешь делать это, как делают люди?       –Могу,– холодно ответил он.        –Можно прикоснуться к тебе?– заискивающе попросила Эллен.        Она чувствовала себя дурным ребенком, невыносимым сорванцом, намеренно влезающим туда, куда запретили. И всё же аппетиты были велики, и сама она чувствовала внутри томящийся от бездействия потенциал. Орлок смолчал, но и попытки к отступлению не предпринял. Его пристальный взгляд застыл на её лице, и в слабом наклоне головы Эллен усмотрела кроткое приглашения к действию. Как бы не одолевал голод, ей не хотелось спешить. Она коснулась его над воротником, там, где рассыпались мелкие тёмные рубцы, затем ладонь её поползла ниже и растопырилась на груди– пустой и беззвучной. Орлок казался ей неуязвимым и хрупким одновременно.       Послышался шорох, вялая рука Эллен была накрыта его цепкой ладонью, и без лишних приготовлений он направил туда, куда нужно. Она сжала его под одеждой, но сделала это, наверное, слишком сильно или как-то неосторожно, потому как над головой раздалось болезненное шипение. А, может, так он испытывал удовольствие? Как бы там ни было, его беззастенчивая манера выражать себя, общая неразговорчивость и высокая интуиция ещё более уподобляли его животному, и Эллен к своему стыду легко этим искушалась. Приподнявшись, чтобы быть ближе к его лицу, она повторила исследующее движение. Ей хотелось видеть его. Знать, что она всё делает верно и не единственная из них двоих способна на уязвимость. Орлок предостерегающе ощерился и отвернул лицо, однако Эллен не позволила ему укрыться. Заставляя взглянуть на себя, свободной рукой она что есть силы схватила за загривок.       Раздался короткий сдавленный звук, возня. Тени бросились врассыпную. Орлок отстранился так резко, что Эллен испугалась, что он сейчас же уйдёт. Очевидно, она сделала ему больно и теперь испытывала от этого почти раскаяние. Однако уже в следующее мгновение длинные когти сомкнулись на её шее, и взгляд, которым он одарил её, был решителен и осторожен одновременно. Пальцы Эллен с ожесточением сжимали его ворот.        –Сделай меня своей,– зло прошептала она, вся дрожа под его хваткой.       –Непременно,– пообещал он,– но лишь тогда, когда придёт время. Когда договор будет скреплён печатью, а земля, где мне надлежит быть, достигнет берега. Тогда же я наконец смогу испить с тебя, и ничто больше не сможет нас разделить.        Эллен смутно понимала смысл его речей, но быстро взяв их на веру, легко переменила стратегию.        –Тогда сейчас я хочу быть так близко, насколько это возможно.        С этими словами она распустила сжатые в кулаки ладони и стала стягивать мех с его плеч.       Как по щелчку пальцев Орлок мог появиться почти в любой точке света. Без всяких препятствий проникал в её мысли и сны. Ему была известна священная тайна смерти, и он повелевал над ветрами. И тем не менее, он не посмел нарушить деликатного человеческого обряда, когда она слой за слоем стала освобождать его от одежд.       Эллен не строила иллюзий вокруг того, в каком состоянии может находиться прошедшее сквозь века тело– она втайне готовила себя к этому. Однажды она уже успела напугаться его видом, но не теперь. Ведь нет нужды бояться того, с кем делишь один дух на двоих. О, бедное безобразное создание– какая-то даже жалость закралась к ней сердце, и она оставила поцелуй на его едва обнажившемся плече.       Орлок помог ей закончить и опустился рядом. Кровать под его весом жалобно скрипнула, и в первое же мгновение Эллен испугалась быть задавленной. Сорочка была задрана до самых ключиц, а кожа ныла в предчувствии утешительного прикосновения. Оба наконец могли примериться друг к другу. Красота и чудовищность. Рождение и увядание. Уязвимость и сила. Совсем ещё молодая плоть близ плоти тлеющей– вместе в тесном объятии. Пальцы Эллен невесомо скользнули по его телу. Кожа была совсем плохой, в тёмным пятнах и отчего-то чуть влажной, а местами столь тонкой, что просвечивала то, что находилось под нею. Смерть– какой бы она ни была– очевидно, настигла его в зрелости, и тем не менее сам он был весьма крепок и даже жилист– точно бы весь соткан из крупных тугих узлов. Как сжатая пружина, приведённая в готовность перед решающим прыжком. Орлок вытянулся под её изучающей рукой, Эллен подалась ниже и прикоснулась к нему в открытую. И было это так странно, так смело и легко. Было тепло и липко. Был короткий вздох, испытательное движение и много кожи. Его длинная ладонь легла у неё между ног, и он нашёл её именно там, где надо. Второй рукой он проскользнул у неё под головой и притянул к себе, обнимая за плечи. Они не были одним целым, но всё же были так близко. Губы Эллен, не смыкаясь, приластились к его губам, и ей показалось, что он пьёт её дыхание. Сквозящую из неё жизнь.        –Узнай меня, Ева,– прошипел Орлок, методично двигаясь под её ладонью,– узнай.        Ласка его становилась всё требовательнее и ощущалась всё мучительнее. Всем телом и душою Эллен ощущала его жажду, его раздор и непереносимую, всепоглощающую злобу. Ощущала вместе с тем какую-то тоску, почти скорбь по чему-то столь чутко оберегаемому, но бесследно потерянному. Он нуждался в ней, и ждал её и отчаянно призывал к воссоединению. Где? Может, в какой-то из прошлых жизней, а, может, и в общей смерти. Более не в силах терпеть, Эллен сильнее сжала пальцы. Ей хотелось, чтобы в тот момент, когда она достигнет высшей точки, он уже станет ждать её на той стороне. Что бы это ни значило.       Первый жалобный звук покинул её грудь, и Орлок поймал его в свой поцелуй. Некрепким регулярным движением он подчинял её себе, и пока она дрожала в его руках, ни на мгновение не ослабил своего холодного объятия. Удовольствие сменилось болью. Затем резко пришло облегчение, и, упав на подушки, Эллен впала в беспамятство. Кратковременное небытие было пленительно и сладко. Перед глазами разливался бледный туман, среди которого время от времени возникали далёкие, почти сказочные образы– всё та же скала и тот же замок, идущий без возницы экипаж, силуэт молодого мужчины и судно с мёртвым капитаном. Как странно…       Открыв глаза, Эллен рассеянно огляделась кругом себя. С облегчением отметила, что ещё не рассвело. Что-то миролюбивое и ручное загоралось в груди. Она чувствовала себя совершенно истощенной, безмятежной и податливой, как вода. И ни одна тревожная мысль и никакое волнение не могли пробиться через всепоглощающее чувство этой прекрасной безмятежности. В полутьме она разглядела Орлока. Он молча сидел подле и был неодет. Спиной он был обращён к окну, и  вся его искривленная фигура была скрыта тенью, однако по двум голубоватым, загоравшимся в глубине искрам она смогла отследить движение его глаз. Взгляд его задумчиво блуждал по её ничем не сокрытому телу, но смотрел он теперь совсем по-другому, без вожделения. Его сдержанное внимание странным образом покорило и её тоже, и, следуя чужому взгляду, Эллен опустила голову, чтобы увидеть себя со стороны. Бархатная кожа, аккуратная юная грудь, гладкий живот и уходящее от него вниз пятнышко коротких тёмных волос. Ничем не замутненная красота. Чуть ниже, на бедре, она разглядела поблескивающие в лунном свете пятна влаги. Значило ли это, что они действительно сделали это вместе? Ей следовало бы чувствовать себя грязной, однако всё светское, всё человеческое теперь доходило до Эллен как бы в рассеянном своем виде, не задевая. Всё тело её и дух проходили через какое-то важное обновление, и всё, что она могла теперь– лишь немного удивиться себе.         –Я хочу сделать это ещё раз,– сказала она,– хочу завтра.       Орлок поднял глаза. Звук его жуткого дыхания заставил Эллен вспомнить о том, кто был перед ней.       –Думаешь, теперь можешь развлекаться со мной, как со своей игрушкой?       –Но ведь ты придешь? Ты всегда приходишь.       –Лишь потому, что ты– моё проклятие,– презрительно проговорил Орлок, но взгляд вдруг сделался кротким, почти нежным.       –При этом как-то ты не спешишь от меня избавиться,– ответила Эллен. Ей бы и в голову не пришло дразнить его, однако слова вдруг вырвались сами собою, будто бы уже давно зрели на уме и ждали скорейшего выхода. Не успели они осесть в воздухе, как Орлок, в одночасье переменившись, дёрнулся в её сторону, и Эллен показалось, что вот сейчас он её ударит.        –Не забывай, с кем разговариваешь, ведьма!– огрызнулся он, но не притронулся,– моя вражда тебе будет не под силу. Ни одному из смертных она не под силу.        Эллен осмотрительно отползла к изголовью и затаилась. Как ни странно, ни его, ни собственная нагота в то мгновение её ничуть не смущала. Точно бы они оба– как два диких существа или два духа– всегда существовали в этом состоянии, и тьма была их естественным одеянием. Орлок медленно отстранился обратно. Ей представилось, как в это же мгновение он обращается змеей и сворачивается у неё в ногах.        –Я не хочу вражды,– призналась она,– но этот мир по-прежнему держит меня. Я не хочу от него отказываться.       –Не держит,– ответил он с другого конца кровати,– он тебе чужд, и ты ему не принадлежишь.       Почувствовав новый импульс, Эллен подняла глаза. В собственном теле вдруг стало горячо и тесно, и она ощутила порыв к дерзновению. Медленно, чуть пошатываясь от головокружения, она подползла к Орлоку и, не опасаясь быть оттолкнутой, приластилась к его плечу.        –Хочешь, буду принадлежать тебе?– тихо спросила она.        –Ты уже принадлежишь мне,– ответил Орлок. Внимание его было странным образом сосредоточено на окне, точно бы в ожидании чего-то значительного, пугающего и желанного. Глядя в его задумчивый профиль, Эллен серьезно сказала:        –Тогда покажи. Завтра.       Взгляд Орлока был насторожен, но спокоен. Стоило признать, они были похожи в своей подозрительности– в этом безотчетном страхе быть увиденными, обличенными в неприятной истине. Тем не менее, когда глаза Эллен вовлекли его в свою тайну, и он стал её немым соучастником, то уже больше не смог продолжить противостояние. И когда она воздела руку, чтобы коснуться его впалой щеки, Орлок сам потянулся за лаской. В это хрупкое мгновение он потерял всякую бдительность– затих, ослаб и даже прикрыл веки. Казалось, весь он вот-вот растает. Или, скорее, рассыпется.       Позволив Эллен насладиться своей тихой победой, он снова отстранился. Ворвавшийся сквозняк принёс запах воды, и она услышала, как ночь призывает к себе. Владычица-тьма требовала её присутствия, и мёртвые жаждали быть услышанными. Орлок сдался перед ней ещё на одну ночь и решил отпустить ещё на один день. Пускай идёт и радуется своему глупому человеческому солнцу. Ведь в конце концов она всегда возвращается и приносит его отблески на дне своих глаз.       Вытянув ладонь, Орлок коснулся её лба двумя пальцами, и Эллен почувствовала усыпляющую истому. Взгляд заволокло синеватой дымкой, и пространство вокруг как бы мягко опрокинулось. Ей казалось, что она плывет головой вперёд по течению глубокой тёмной реки, а далеко вверху рождаются и умирают звезды, и годы, в которые умещаются их жизни, кажутся ей мгновениями. Эллен предчувствовала долгий сон без сновидений, а также и то, что к завтрашнему полудню– а проснётся она именно тогда– болезнь поразит её с новой силой.       Сквозь гаснущее сознание она увидела глаза Орлока. Некогда тёмные и глубокие, теперь они были почти белыми и загорались во мраке, как два драгоценных камня. Она чувствовала, что он молча предостерегает её. Предостерегает помнить о данной клятве, а также о том, чтобы была бережнее с тем, над чем имеет силу.