Взмах крыла в Айове

за кого бы я ни взялся все теряют свой шарм я уже совсем потерялся alarm! alarm! alarm!

я не замечаю грязи на асфальте и окружающую меня вражду бабочки в моём животе делают сальто я тебя жду.

© Ес Соя — к.

      Впервые это случается летом после пятого курса, но Драко тогда вовсе не до того, чтобы обратить внимание на симптомы: лёгкое жжение за грудиной да редкие покалывания в предсердии — разве это боль для человека, на котором Тёмный Лорд периодически оттачивает мастерство в применении проклятия Круциатус?       Драко сидит у подножья фонтана, установленного в парке кем-то из его далёких предков, проживавшим то ли в семнадцатом веке, то ли в восемнадцатом — сейчас и не вспомнить. Величавый павлин из белого мрамора возвышается на постаменте, струйки воды стекают в чашу из приоткрытого клюва, переливаясь бликами. Павлины — гордость и символ Малфой-Мэнора, точнее, были ими когда-то, в давно позабытые светлые дни.       Он обводит равнодушным взглядом окружающий пейзаж: листва на деревьях пожухла, словно сейчас не август, а дождливый октябрь, розовые кусты увядают, лепестки гниют на мощённых камнем дорожках, небо заволокли свинцовые тучи, а над ними зловеще чернеет человеческий череп с выползающей изо рта змеёй. Всё это похоже на картинку из страшной сказки, одной из тех, что ему в детстве читала Нарцисса, с небольшой разницей: теперь эта сказка — его жизнь.       Тоскливо смотрит на замок, возвышающийся за парком: безликое серое здание без единого источника света внутри, бывшее некогда родным и тёплым домом, а теперь ставшее тюрьмой. Беззаботный смех вальсирующей в залах матери, горделивая походка отца — всё осталось в прошлом, где-то за поворотом, на одной из бесконечных аллей этого сада — захочешь поймать — не найдёшь.       Холодный ветер срывает с деревьев иссохшую листву, брызги воды из фонтана разлетаются по округе. Драко зябко поёживается, кутаясь в осеннюю мантию: вот тебе и начало августа в Мэноре, так и простудиться недолго. Надсадный кашель раздирает горло, он инстинктивно подаётся вперёд, прикрывая рот заиндевевшей ладонью.       Вечер постепенно опускается на Малфой-Мэнор, хотя теперь сумерки мало чем отличаются от светового дня. Драко тянет руку к павлину, подставляет бледные пальцы под прохладные брызги.       Уродливая метка, рабское клеймо, каторжный ярлык, обжигает левое предплечье — вероятно, Лорд сегодня не в духе. Драко отворачивает рукав мантии, чтобы омыть её живительной влагой фонтана, надеясь, что это действо немного поможет утихомирить жжение. Прозрачные струи скользят по бледной коже, стекая с черепа, изгибаясь на теле змеи — ничего не происходит. Чернила наливаются, пульсируют, боль отдаёт в плечо. Драко разочарованно отводит руку от фонтана и вновь закашливается. Обряд очищения ожидаемо не удался — ему не отмыться.       Эльфы, должно быть, накрыли стол к ужину, пора идти в дом.       От мыслей отвлекают странные ощущения в области всё той же прокля́той метки, не только жжение и боль, но и что-то ещё, незнакомое, странное, доселе неведомое. Драко кидает взволнованный взгляд на изуродованное предплечье и в удивлении замирает: небольшая бабочка, сложив крылья, улеглась на чёрном черепе, подрагивая.       Эта картина отчего-то настолько впечатляет, что Драко недоверчиво смотрит несколько секунд, моргая.       У бабочки светло-зелёные крылья: тёплый, нежный оттенок — сок молодой майской травы, средиземноморский салат, июньская река. Это цвет бесконечного лета, беззаботного ребячества, гладких детских пяток, намотавших круги по утренней росе. Такие же глаза у…       Драко отчаянно трясёт головой, отгоняя наваждение. Нельзя! Нет! Запрещает себе о нём думать. Только не сейчас, когда в поместье беснуется безносый урод, жаждущий власти и крови. Драко, потерянный, смотрит на бабочку, расправившую крылья на изгибах змеи. — Вон! — шикает на неё. — Лети отсюда, глупая! Здесь не осталось ничего живого. Улетай скорее! Спасайся!       Драко нервно дёргается, накрывая ещё влажное предплечье рукавом мантии. Травянистые крылья взлетают, огибают фонтан и растворяются во мгле, окутавшей парк Мэнора. Он провожает их взглядом, пытаясь унять боль, впившуюся острыми когтями в сердце.

***

      Драко зол. Нет, не так. Он пребывает в дикой неописуемой ярости. Поттер! Беспечный гриффиндорский идиот! Наивный болван с невозможными зелёными глазами! Как он может вести себя настолько безалаберно?! Нацепил мантию! Пробрался в купе Пожирателя смерти! Думал, что никто не заметит! Что всё ему сойдёт с рук! — Потрясающий идиотизм, Поттер! — хрипит Драко, ударяя ладонями по фаянсовому ободу раковины.       Он только что развёл первокурсников, распределённых шляпой на Слизерин, по их новым комнатам и вернулся в спальню старосты факультета. Есть много несомненных плюсов в том, чтобы жить в Хогвартсе одному. Например, можно, никого не стесняясь, поорать, когда очень хочется. — А если бы я и правда решил причинить тебе вред, Поттер?! — кричит он в канализацию. — Ты представляешь, что могло произойти?! Башку, что ли, тебе маглы отбили за лето?! Ненормальный!       Труба ожидаемо молчит, ничего не отвечая на эту тираду. Драко отплёвывается в раковину, надсадно дыша. Протяжный вопль пронзает тишину небольшой ванной. Ему хочется не то что орать — выть оборотнем в полнолуние. Всё сливается в этом безумном крике: предвкушение, ожидание встречи, дикая ноющая тоска по дурману зелёных глаз, отчаянное беспокойство.       Ему сто́ит подумать о том, как он будет выполнять чёртово задание Лорда, как мать мечется под Круциатусом на полу гостиной, как отец вздрагивает и трясётся за каждой нишей в Мэноре, любой портьерой. Но нет. Драко думает о блядском любопытном гриффиндорце, его безбожных глазах и полностью утраченном чувстве самосохранения. — Как ты собрался воевать с ним, Поттер? — отчаянно стонет Драко. — Ну каковы твои шансы? С таким-то уровнем принятия решений.       Должно быть, он сорвал голос. Свистящий кашель, незаметно ставший постоянным спутником, щекочет лёгкие, прорываясь хрипами наружу. Драко нависает над раковиной, обещая себе завтра попросить у Снейпа бодроперцовое зелье — так нельзя. Он как туберкулёзница из классических итальянских опер, которые заканчиваются всегда летально.       Бабочка с нежно-голубыми крыльями усаживается на белоснежную эмаль. «Что за? — Драко растерянно хлопает глазами. — Откуда? В подземельях?» — Эй, — обращается он к насекомому, — ты что здесь забыла?       Крылья трепещут и с лёгкостью поднимают в воздух крохотное тельце. Она несколько раз облетает помещение и успокаивается на кафеле душевой.       Драко нервно сглатывает, ощущая першение в горле, и выбегает прочь из ванной, с усилием захлопывая дверь. Выпускать названную гостью на волю нет смысла. Сентябрь, она всё равно не жилец.       Драко укладывается на кровать, плотно задёргивая полог. Он и сам чувствует себя шальной бабочкой, залетевшей осенью в холодные подземелья. Печальная и очень верная метафора.

***

      Чем больше он думает о задании, тем очевиднее осознаёт, что обречён. Тёмный Лорд наверняка понимал: Драко не справится. На то и был расчёт. Что может обычный школьник, даже не самый талантливый на своём курсе, против сильнейшего светлого мага столетия?       В эти холодные, бесконечно нудные, серые осенние дни Драко часто представляет растерзанное тело матери и остывающий труп отца. Бездарная причина погибели рода Малфоев — вот кем ему суждено остаться в этой истории. Подобные виде́ния преследуют его как наяву, так и во сне. О себе он думает редко, лишь иногда, задыхаясь в очередном приступе кашля. Бодроперцовое зелье Снейпа не помогает, но Драко не спешит признаваться в этом, исправно опорожняя флакон за флаконом.       Поттер следит за ним. Бесспорно и очевидно. Драко чувстует пристальный взгляд самых чудесных на свете глаз затылком во время каждого приёма пищи в Большом зале. В былые дни такое комплиментарное внимание со стороны Поттера польстило бы его самолюбию. Драко бы затеял перепалку, может, даже потасовку где-нибудь в коридоре, подальше от вездесущих взоров преподавателей и Филча.       Раньше он обожал драться с Поттером: бить кулаками по его ладно сложенному телу, царапать ногтями тёплую оливковую кожу, смотреть с вызовом в зелёные глаза, пылающие праведным гневом. Теперь даже эти простые эмоции утратили цвет, растеряли вкус, лишились смысла. Вокруг Драко всё стало серым, как эта бесконечная осень. Он ненавидит отца за трусость и тщеславие, мать — за покорность и безмолвие, себя — просто за то, что он это он.       Теперь Драко мало ест и плохо спит. Мог бы вообще не посещать Большой зал. Часто стоя́щая перед ним тарелка остаётся идеально чистой даже к концу трапезы. Драко ходит сюда намеренно, но с другой целью. Ему хочется, чтобы Поттер смотрел на него. Пусть ненавидяще. Пусть с подозрением — неважно. Хоть так. Хоть как-то.

***

      Под покровом самайновского вечера он проскальзывает в Лютный переулок, прикрывая лицо чёрным капюшоном. Крадётся, как вор, боязливо оглядывается по сторонам, вздрагивает от каждого шороха. Где теперь прямая осанка аристократа? Где горделивая статная походка? Что за новая грация перебежчика?       В «Горбин и Бэркес» пахнет пылью и плесенью. Старик усмехается беззубым ртом, пропуская его в лавку: — О, молодой мистер Малфой, зачем пожаловали? — Ожерелье ещё у вас? — тихим голосом спрашивает Драко. — А как же, — кивает продавец, указывая на витрину, — можете сами посмотреть.       Он опасливо наклоняется вперёд, внимательно изучает голубые камни и серебристые завитки. Приступ неожиданно сдавливает рёбра. Что-то рвётся из груди, желая скорее оказаться на свободе. Драко даже не успевает прикрыть рот рукой. Красивая фиолетовая бабочка с чёрными прожилками на крыльях садится на самый крупный опал и, мгновенье спустя, безвольно подлетает вверх, под потолок с облупившейся штукатуркой. Драко исступлённо следит за тем, как безжизненное тельце падает на грязный ковёр. — Всего полторы тысячи галлеонов, мистер Малфой, — услужливо кряхтит старик. — Сто́ит того, да? — Беру, — кратко соглашается Драко, отходя от сдавившего внутренности ужаса, — отправьте совой сюда.       Протягивает продавцу клок бумаги с заранее выписанным адресом «Трёх мётел». — На имя мадам Розмерты, пожалуйста.       Драко знает, что его план ни хуя не сработает. Ему нужно пытаться, и он пытается.

***

      Горький, как полынь, взгляд зелёных глаз настигает его посреди Большого зала. Поттер стоит вполоборота, напротив Кэти Белл, и неотрывно смотрит на него. Драко хватает секунды, чтобы понять, что случилось.       Чёрные лакированные ботинки взбегают по лестнице. Свежие набойки отбивают такт. Сердце вторит им в том же темпе, задыхаясь под рёбрами. Женский туалет ожидаемо пуст. Драко рвано дышит, склоняясь над раковиной. Хрипы сдавливают грудь тисками — и вот уже три разноцветные бабочки парят над кафельным царством. В первый раз их появляется несколько. Капля крови стекает по бледной нервно искривлённой губе, Драко слизывает её, смакуя языком металлический привкус.       Он не знает, что происходит. Даже не догадывается. В Запретной секции не нашлось ни строчки. Драко колотит ладонями по эмалированной чаше. Что эти крылатые летние создания забыли внутри его холодного слабого тела? Наверное, Тёмный Лорд заранее проклял его, обрёк на очень извращённую смерть.       Драко смотрит в зеркало на бьющееся в истерике отражение: платиновые волосы растрепались и взмокли от быстрого бега, кожа белее мела, белки глаз покраснели, слёзы ручьями текут по щекам — он не способен их сдержать. «Разве может наследник древнего рода выглядеть настолько жалко?» — звучит в голове осуждающий голос отца.       Звук приближающихся шагов отрезвляет. Драко стоит к двери боком, но точно знает, кто сейчас войдёт. Других вариантов и быть не может.       Он круто разворачивается, вытаскивая из кармана палочку. Сглаз пролетает в нескольких сантиметрах от уха Поттера. Зелёные глаза смотрят на него с яростной решимостью. Это почти больно. «Почти», потому что в жизни Драко теперь слишком много боли. Он, кажется, разучился её определять. — Левикорпус! — кричит Поттер. — Круци… — проклятие, ставшее вторым именем его дома, непроизвольно срывается с губ.       О нет! Но Поттер, даже поскользнувшись, оказывается быстрее. — Сектумсемпра!       Драко равнодушно, точно со стороны, наблюдает за тем, как прозрачные лучи летят к его груди и вонзаются в неё острыми лезвиями ножей-бабочек. Какая нелепая ирония. Белая накрахмаленная рубашка вмиг напитывается кровью и липнет к телу.       Он падает, ударяясь лопатками и затылком о мокрый кафель. В ушах звенит, болевые судороги крутят тело. Плакса Миртл истошно орёт из кабинки — он не различает ни слова.       Поттер подползает к нему, становясь на колени. Расфокусированным взглядом Драко находит живые любимые глаза, поблёскивающие за стёклами круглых очков и взирающие на него сейчас с нескрываемым ужасом.       Драко планирует смотреть в них до тех пор, пока вся кровь не вытечет из его тела. Поттер хватает его за плечи тёплыми шершавыми ладонями. «Так и надо, — успокаивает себя Драко. — Всё верно». Он почему-то знает, что смерть от этих рук — правильная для него смерть.       Кашель пронзает и без того истерзанную грудь. Одинокая бабочка вылетает из приоткрытых губ, усаживается на чёрную дужку оправы. Крылья зелёные, такого же тёплого сочного оттенка, что и у самой первой. Драко, силясь, растягивает ослабевшие губы в улыбке. Поттер, растерянный, снимает очки и смотрит на крылатое чудо как на что-то инфернальное, с очевидным содроганием. Драко в последний раз ловит его взгляд и смежает веки. Холодно. Очень холодно. Кажется, крови в нём больше не осталось.

***

      Больничное крыло пахнет перцем и травами. Мадам Помфри склоняется над ним, подносит к пересохшим губам прозрачную склянку: — Пейте, это кроветворное.       Драко послушно глотает сладковатую жидкость. Северус спас его. Чёрт его знает зачем. — Мистер Малфой, — медсестра хмурится и отводит от него взгляд. — У вас болезнь. Знаете? Я смазывала порезы вчера вечером, когда вы были без сознания, и видела, как откашливаете бабочек. — Я не знаю, что это, — честно отвечает он. — Я слышала о таком. Это очень редкое заболевание. Говорят, пришло к нам из Азии. Поражает только чистокровных волшебников. — Ясно, — кривится Драко, — сплошные плюсы от этой чистой крови. — На английском об этом нет ни одной статьи, — продолжает мадам Помфри, — и специалистов тоже. Вашим родителям следует поискать целителя за рубежом. Я отправила им письмо утром. — Это не доставляет мне больших неудобств. Бабочки периодически вылетают изо рта. Вот и всё. — Болезнь смертельна, мистер Малфой. Со временем бабочек будет становиться больше, до тех пор, пока они не разорвут ваши лёгкие изнутри.       Медсестра смотрит на него с нескрываемым состраданием. Драко плохо переносит такие взгляды. Он молчит, устремляя растерянный взор в больничный потолок. — Обычно между первым эпизодом и смертью проходит около двух лет. Как давно у вас началось? — Летом, — с безразличием в голосе отвечает Драко. — В августе. Это вирус какой-то? Или проклятие? Что? — Не знаю, — качает она головой, — эту болезнь провоцирует безответная любовь. Симптоматику можно полностью купировать, если объект чувств проявит взаимность. — Класс. Отзовите утреннее письмо, мадам. Лучше сразу напишите родителям, чтобы готовили гроб. — Мистер Малфой! — её глаза слезятся. — Вы такой юный, совсем мальчик! Быть может, в Азии нашли средство, способное исцелить недуг. К тому же вы такой красивый. Ваша любовь обязательно ответит вам. Я уверена!       Моя любовь вчера исполосовала мне грудь режущим проклятием. Ответит чем? Преисполненным презрения и ненависти взглядом в спину?

***

      Люциус и Нарцисса приходят на следующий день. Драко уже может самостоятельно вставать, но под предостерегающим взглядом медсестры этого не делает. — Почему ты не сказал?! — Нарцисса кидается к нему и садится на пуф рядом с койкой.       Люциус останавливается в дверях и пристально наблюдает за ним ничего не выражающим взором. — Я не знал, что это болезнь, — вздыхает Драко. — Думал, просто чья-то нелепая шутка, сглаз какой-то. Так или иначе, это не доставляло проблем, поэтому я решил вас не беспокоить. — Кто она? — Нарцисса нервно теребит пальцами больничную простынь. — Любая девушка сочтёт за честь быть с тобой, милый. — Не она, а он, — спокойным тоном поправляет жену Люциус, наконец проходя в лазарет.       Драко удивлённо вскидывает брови, впиваясь взглядом в безэмоциональное лицо отца. — Хорошо-хорошо, — спешно кивает Нарцисса, — даже если он. Никто не устоит перед тобой, ты такой красивый, мой мальчик. — Дорогая, — Люциус смотрит на неё с укоризной. — Полагаю, нам пора искать компетентных колдомедиков в Азии. О взаимности и думать не стоит. — Почему? — удивляется она. — Драко не потребуется вступать в брак с этим человеком. Нужно просто ответное чувство. — Совершенно очевидно, что это Гарри Поттер, дорогая.       Драко морщится, сжимая веки. Как отец понял? Ведь он не такой плохой окклюмент, точно бы почувствовал, что Люциус полез в его голову. — Как? — одними губами вопрошает Нарцисса. — Я хорошо знаю нашего сына. Это было очевидно примерно с его второго курса.       Люциус скользит свинцовым взглядом по палате, разворачивается на каблуках, царапая пол тростью, и выходит, не дожидаясь ответа. — Мерлин! — сокрушается Нарцисса, склоняясь над койкой. — Ну почему?! Почему именно он, милый?! — Я не знаю, — растерянно качает головой Драко. — Я не выбирал. Если б я только мог выбрать… Прости, мама.       Нарцисса рыдает за него, уткнувшись лбом в жёсткую больничную простыню. У самого Драко на это больше нет никаких сил.

***

— Знаешь, они прекрасны, — Пэнси вытягивает руку вперёд, ярко-розовая бабочка боязливо садится на тонкий оттопыренный мизинец.       Драко смотрит с плохо скрываемым раздражением. — То есть, — осекается она, ловя его взгляд. — Ужасно, конечно. Твоя болезнь в смысле. Плохо, что это с тобой происходит. Но сами по себе бабочки, они прекрасны.       Драко отворачивается, не зная, что ответить. Кашель душит горло, раздирая гортань. В гостиной Слизерина в столь поздний час почти никого. Только он, Пэнси и Блейз остались втроём дописывать эссе по Трансфигурации.       Камин согревает комнату теплом и светом, делая зелёные факультетские цвета ярче. Две бабочки порхают у огня, опаляя крылья. Драко не останавливает их. Обе залетают за решётку. Пламень вспыхивает и искрится, захватывает крошечные тела, превращая в пепел. Драко с садистским удовольствием наблюдает за этой картиной. Ему не жалко ни их, ни себя.       Торопливо отходит от друзей и в два шага оказывается у портретного проёма. — Ты куда?! — с удивлением кричит Блейз. — Пойду голову проветрю!       В Выручай-комнате его давно заждался шкаф, требующий срочной починки.