Теория хаоса

Личная боль, частная, одинокая, страшнее, чем кто-либо может причинить.

Джим Моррисон

На одно мгновение, ужасное, мимолётное мгновение, Драко кажется, что металл начинает деформироваться. Ледяное пламя горит холодным ярко-синим светом, отражаясь в глянцевой серебристой поверхности, и он изо всех сил старается сосредоточиться, держать руку ровно, хотя бы ненадолго, хотя бы достаточно, чтобы… — Чёрт возьми! Он прижимает тёплую ткань к челюсти, к участку кожи, обожжённой морозным пламенем. Это не первый раз за ночь, когда он обжигается этим заклинанием, но Драко думает, что это, скорее всего, последний. Ничего не получается. Ничего не работает. Ничто не может снять этот чёртов ошейник. — Всё в порядке? — спрашивает Гарри с другого конца комнаты. Дамблдор выделил Драко одну из давно неиспользуемых комнат старост — небольшую, но уютную, с большим окном, двуспальной кроватью, а также креслом, трансфигурированным в детскую кроватку для Лиры. — Ничего не выходит, — сквозь зубы говорит Драко. — Совсем ничего. — Мы что-нибудь придумаем, — отвечает Гарри. — Может, найдем специалиста по снятию проклятий… — Эта хрень даже не проклята, — огрызается Драко. — В нём даже Тёмной магии нет, просто заклинания, но слои магии настолько плотно переплетены, что я даже не могу их различить! — Ну, — терпеливо отвечает Гарри, — сомневаюсь, что Волан-де-Морт добился бы такого, будь он хреновым волшебником. Драко встает так резко, что опрокидывает стул. Он с грохотом падает на пол, и Лира, игравшая с плюшевым драконом, испуганно вскрикивает. — Драко, — говорит Гарри. — Я хотел снять эту чёртову штуку, — шипит он, царапая кожу под ошейником, будто пытаясь унять несуществующий зуд. — Я больше не могу, Гарри. Не выношу. — Я знаю, — говорит Гарри. — Мне нужно думать о других вещах! — голос Драко становится громче, и он чувствует, как нервы натягиваются до предела. — Мне нужно придумать, как пробраться в поместье Малфоев и спасти профессора Снейпа, мне нужно разобраться, как уничтожить теневое правительство и выиграть эту проклятую войну, а я не могу, потому что не могу снять этот чёртов ошейник! — Драко, ты пугаешь Лиру. — Как мне сосредоточиться?! — он в отчаянии дёргает ошейник, но тот лишь жжёт его снова и снова — крошечные дозы смертельного яда, нейтрализованные столь же опасным противоядием. — Как я могу думать, когда просто… этот грёбаный яд, и я не могу… и мой отец, и профессор Снейп, и… и пророчество, и ты, и… я не могу, я не справляюсь… И Драко впервые осознаёт всю правду этих слов. — Я не справляюсь, — говорит он, прислоняясь к стене, и его голос предательски дрожит. — Я не справляюсь, это слишком, я не могу. Я не могу с этим справиться, Гарри. Он слышит, как Гарри встает с пола, где играл с Лирой, и идет к нему, но Драко почти не воспринимает происходящее. — Я не могу заснуть, не видя во сне изуродованное тело своей матери или как отец принимает на себя Убивающее заклятие ради меня, — говорит он, и дрожь в голосе становиться всё сильнее, глаза жгёт, становится трудно дышать. — Я не могу прожить и часа, не думая о том, через что, возможно, проходит профессор Снейп, не думая об этом чёртовом пророчестве, в котором говорится, что ты должен умереть… — Драко. — … и я просто не могу, Гарри, не могу! Я не могу справиться со смертью родителей, пытками моего крёстного, предсказанной гибелью моего парня, и как я начинаю подозревать, недиагностированным посттравматическим расстройством — и при этом ещё и выиграть чёртову войну! — Драко! Когда руки Гарри касаются его лица, Драко теряет равновесие и оседает. Гарри подхватывает его, опуская их обоих на пол. Драко вцепляется в него изо всех сил, пряча лицо в складках мантии, и дает волю эмоциям. — Драко, я знаю, ты сам этого не видишь, — говорит Гарри, уткнувшись лицом в его волосы, — но ты куда сильнее, чем думаешь. То, через что ты прошёл, сломало бы кого угодно. А ты всё ещё здесь, ты всё ещё думаешь, действуешь, остаёшься, чёрт возьми, гением — это невероятно. Ты справишься, я знаю, потому что ты уже почти справился. — И даже если ты не сможешь сделать это в одиночку — это нормально. Ты не один. У тебя есть я, у тебя есть Орден и АД, мы все тебе поможем. Драко слышит его слова и отчаянно хочет, чтобы они его утешили, но надежда кажется невозможной — более того, надежда кажется безумием. На что тут надеяться? Драко не видит ничего, кроме ужасной, ядовитой тьмы, окутывающей его сознание. Он не может отогнать яркие воспоминания о гибели родителей, о пытках своего крёстного, о грядущей смерти Гарри. — Дха-ко дгахон. Это, пожалуй, единственное, что может вырвать Драко из бездны собственного разума. Он оборачивается — Лира подползла к нему со своим плюшевым драконом и теперь с серьёзным видом протягивает его ему. — Дгахон, — повторяет она. — Думаю, она хочет, чтобы ты почувствовал себя лучше, — говорит Гарри, улыбаясь, и Драко делает несколько хриплых, дрожащих вдохов и трёт глаза костяшками пальцев. — Она дарит тебе своего дракона. — Спасибо, Лира, — выдавливает из себя Драко, аккуратно беря дракона и прижимая его к груди — скорее ради Лиры, чем для себя. Лира, похоже, довольна и садится рядом с ними. — Ей даже года нет, а она уже заботится о других, — Гарри проводит рукой по её волосам. — Только не пугайся, Драко, но, по-моему, твоя сестра — пуффендуйка. — Гарри дгахон? — спрашивает Лира. — Думаю, твоему брату он нужнее, но спасибо, — отвечает Гарри. — Дха-ко дгахон, — отвечает Лира, будто всё поняла. — Почему она может выговорить «р» в твоём имени? — не может не спросить Драко, хотя голос ещё хриплый от слёз. — Просто я ей больше нравлюсь, очевидно же, — с лёгкой ухмылкой произносит Гарри. Он подхватывает Лиру и усаживает её себе на колени. Гарри щекочет её, и она заливается звонким смехом, ёрзая в его объятиях. Драко, несмотря ни на что, улыбается. — Не могу поверить, что это ты меня утешаешь, — говорит Драко. — Ведь это ты… Улыбка на лице Гарри слегка тускнеет, но совсем немного. Он прекращает щекотать Лиру, и та хватает его за два пальца, словно в попытке защиты. — Ну, — медленно отвечает Гарри, — не буду врать, что я рад этому, но если уж суждено умереть, то сейчас я буду просто наслаждаться жизнью. — Я не верю в судьбу, — говорит Драко, и Гарри горько усмехается. — Серьёзно. К чёрту пророчество. Надо поговорить с Трелони. Уверен, она могла бы… — Драко, — перебивает Гарри, — тебе никто не сказал? — Что именно? Гарри хмурится. — Профессор Трелони мертва, — мягко говорит он. — Она скончалась от ран вскоре после того, как ты её спас. Драко открывает рот, но не находит слов. Он тут же вспоминает их разговор сразу после того, как Сивый закончил с ней — как она была уверена, что умрёт. И вспоминает, как он тогда восстал против этой участи и вытащил её оттуда, в яростной попытке бросить вызов судьбе. Может быть, вдруг думает Драко, с жестокой и болезненной ясностью, именно в этом и заключается судьба. Может, судьбе нельзя противостоять вовсе, потому что и противостоять-то нечему, потому что она существует вне человеческого восприятия. Может быть, Гарри действительно умрет. Может быть, не имеет значения, что делает Драко. Они некоторое время сидят в тишине, а в голове Драко роятся мысли о времени, хаосе и судьбе, сплетённой в паутину.