Представь, что ты любим мной

Позже, уже в постели, Ки Хун почти сразу засыпает, разнеженный от мысли о предстоящих выходных, которые они решили провести дома, спасаясь от невыносимой жары на улице. Однако через пару часов, когда за окном всё ещё темно, он внезапно просыпается — резко, не сразу даже понимая, что происходит, с одним лишь ощущением, что что-то нарушило его сон. Сонно хмурясь, он поворачивается к Ин Хо и, сразу же приходя в себя, тут же сосредотачивается на нём после мгновенного осознания: ему снится кошмар. Почти наверняка впервые с тех пор, как они начали проводить вместе каждую ночь. Его лоб был влажным, с прилипшими прядями волос, а на серой футболке виднелось пятно пота. Лицо было напряжённым, нервным, и Ки Хун, лишь на мгновенье замешкавшись, приближается к нему, нежно начиная гладить чужие волосы в надежде успокоить, даже не разбудив — но тот вздрагивает почти в тот же момент, распахивая глаза и тяжело дыша, и хватает Ки Хуна за запястье. Так крепко, будто от этого зависит его жизнь.   — Это я, просто я! — пытается успокоить его Ки Хун, кладя другую руку ему на грудь и поглаживая её, глядя ему в глаза, не пытаясь вырвать свою руку из крепкой хватки. Постепенно дыхание Ин Хо становится ровнее, и он отпускает запястье Ки Хуна. — Вот так. Всё хорошо, ты в безопасности. Я здесь, это просто плохой сон… Осознание происходящего медленно возвращается к Ин Хо, и он садится на кровати, потирая лицо ладонью. — Прости, что разбудил, — хрипловато произносит он, сидя спиной к Ки Хуну, а затем встаёт. — Попытайся заснуть, я скоро вернусь. — Нет, Ин Хо… подожди, — вздыхает тот, поднимаясь вслед за ним, когда Ин Хо выходит из комнаты. Он идёт на кухню, наблюдая, как его возлюбленный открывает один из кухонных ящиков и достаёт оттуда бутылку скотча и бокал. — Не хочешь поговорить об этом? Ин Хо… — он приближается, когда мужчина закрывает бутылку и убирает её обратно, беря бокал в руки. — Ну же. Ты всё равно рано или поздно расскажешь мне. — Потом, — делая глоток, сухо отвечает Ин Хо, и, включив воду, наклоняется к раковине, чтобы умыться холодной водой. Ки Хун тяжело вздыхает, но, скрестив руки на груди, остаётся на месте. — У тебя уже несколько месяцев не было ночных кошмаров. Что-то случилось? — спрашивает он, глядя на спину Ин Хо, но тот ничего не отвечает, молча продолжая пить. — Ладно, значит, моя очередь играть в детектива. Это из-за тех воспоминаний, да? Ты побледнел, когда нам дали те печенья. Что, кстати, даже звучит смешно. Какие плохие воспоминания могут быть связаны с детской игрой? — Ты даже не представляешь, — мрачно усмехается Ин Хо, качая головой, и допивает скотч, ставя бокал обратно на столешницу, прежде чем повернуться лицом к Ки Хуну. — Так удиви меня, — говорит Ки Хун, но Ин Хо молчит. Он сжимает губы, глядя на него, но в конце концов решает не отступать. — Ты говорил, что твои кошмары связаны с воспоминаниями о том острове. Что тебя похитили и держали там полгода. Я знаю, что ты убил кого-то там, что разрушил это место, и что ты единственный, кто смог выбраться. Какое отношение… какое отношение всё это имеет к детским играм? Просто ответь мне, ты же знаешь, я не отстану, пока не пойму. — Если это допрос, то тебе стоит задавать вопросы поконкретнее, дорогой, — отвечает Ин Хо, на что Ки Хун тяжело вздыхает, подходя к нему и беря его руки в свои. — Это не допрос, я просто переживаю за тебя и хочу понять, как тебе помочь, — говорит он, как будто это самая очевидная вещь на свете. Он устало смотрит ему в глаза. — Ты правда веришь, что тебе не станет легче, если ты мне всё расскажешь? Чего ты боишься? Я не оставлю тебя из-за твоего прошлого, мне всё равно, я люблю тебя за то, кем ты являешься сейчас. — Это ты сейчас так говоришь, — говорит Ин Хо; его ладони выскальзывают из рук Ки Хуна, и он направляется в гостиную, чтобы найти на полке какую-нибудь пластинку с блюзом. Ки Хун следует за ним. — Ин Хо, на тебе лица не было от одного лишь упоминания детской игры. Тебе не кажется, что твоему партнёру нужно знать о чём-то подобном? — спрашивает он, глядя на его затылок. — Что, если мы опять будем присматривать за дочерью Чжун Хи, а она попросит сыграть с ней в гонги или что-нибудь ещё, а у тебя случится паническая атака? Мне нужно хотя бы быть готовым к этому, я не хочу, чтобы ты проходил через это в одиночку! — Я нормально отношусь к гонги. — Я не об этом… — Ки Хун тяжело вздыхает, чтобы успокоиться. — Послушай… — он прикусывает губу, оглядывает и замечает на полке осколок фарфоровой тарелки, залитый эпоксидной смолой. Подходит, чтобы взять его, и теперь Ин Хо, несмотря на непонимание того, что тот делает, следит за ним. — Помнишь, как я разбил тарелку, и ты сразу сообразил, что делать, потому что я тогда уже рассказал тебе о своём ПТСР? Ты помог мне, потому что знал мою историю. И я хочу быть в состоянии сделать для тебя то же самое, — спокойнее говорит он и убирает осколок обратно, после чего снова смотрит на Ин Хо, но тот уставился на одну из полок. — Пожалуйста, Ин Хо. Что бы ты ни сказал, я не буду тебя судить, я всегда буду на твоей стороне. Вопрос не в том, поступил ты правильно или нет. Я не судья, не прокурор, господи, да даже не детектив. Я просто человек, который тебя любит, — он кладёт руку ему на плечо, сжимая его через ткань футболки. Ин Хо всё же смотрит ему в глаза, будто его подстрелили. — Пожалуйста… — в последний раз пытается он. Наступает тишина. В полумраке гостиной слышно лишь тиканье настенных часов. Наконец, Ин Хо вздыхает, возвращает пластинку на место и идёт к дивану. Он садится, и Ки Хун следует за ним, с опаской смотря на него, словно боится спугнуть что-то хрупкое и особенное. Ин Хо ненадолго замолкает, неуверенно подбирая слова. — Когда моя жена заболела, я потратил кучу денег на её лечение, влез в огромные долги, и… этого всё равно было недостаточно. Ей нужна была операция, а у меня не было средств даже на её содержание в больнице. Я тогда чуть не потерял работу, но, к счастью, меня всего лишь отстранили. Я собирался поехать в больницу, чтобы провести с ней больше времени, к тому моменту уже потеряв всякую надежду помочь ей. Но потом в метро ко мне подошёл мужчина. Он сыграл со мной в ттакджи на деньги, а потом дал визитку, сказав, что, если захочу, могу попытаться выиграть гораздо больше. Я позвонил почти сразу — настолько было велико моё отчаяние, —  говорит он с кривой улыбкой, а затем, не в силах усидеть на месте, встаёт и идёт на кухню за бутылкой скотча и двумя бокалами. Он продолжает говорить, пока наливает им: — Через пару дней за мной приехала машина. В ней меня усыпили газом, а потом я очнулся в незнакомом месте, где помимо меня было ещё четыреста пятьдесят пять человек. Не хочу вдаваться в подробности, скажу только, что за шесть дней нам пришлось играть в, как ты сказал, «простые детские игры». Первой была «Красный свет, Зелёный свет». Сначала все восприняли это как что-то смешное, поэтому очень быстро появились проигравшие, которые не отнеслись к ситуации всерьёз. Но их не просто вывели из игры. Их застрелили из снайперской винтовки, — спокойно говорит Ин Хо, возвращаясь к дивану и протягивая один из бокалов. Ки Хун, сбитый с толку, смотрит на него, слегка приоткрыв рот. Это немного не то, чего он ожидал. Ин Хо продолжает, держа бокал: — Следующей игрой была «Дальгона». Как ты, наверное, догадался, мне достался зонтик. По правде говоря, когда я… увидел, как ты с присущим тебе обаянием справился с этим вчера, я не мог не подумать, что мне тогда нужно было сделать то же самое. Но нет. Мне просто повезло, — он делает глоток и не отводит глаз от жидкости в бокале, явно пока не готовый встретиться взглядом с Ки Хуном. — После второй игры осталось около двухсот игроков. Потом было перетягивание каната — командная игра, целью которой было сблизить людей. Я был в хорошей физической форме и достаточно обаятелен, так что без проблем попал в сильную команду, и мы выиграли. Но та команда, что была против нас? Они упали с высоты в несколько десятков метров и разбились насмерть. Технически, это мы их убили. Он говорит это так спокойно, словно констатирует занимательный факт. Искусственно вытравливает из голоса любые эмоции, хотя они бурлят в его глазах, которые он отводит. Ки Хун не понимает почему, но решает пока промолчать и просто слушает его, так и не притронувшись к своему бокалу. — Мы сблизились внутри нашей команды. Начали спать на соседних койках, делиться крошками еды, которую нам давали. Я отдавал молоко одной беременной девушке, которая была с нами. Сказал, что не пью его, чтобы она приняла мою помощь, — говорит он, и после этих слов его речь замедляется, а паузы между фразами кажутся непреодолимой пропастью. Он выдыхает. — Там был ещё один человек. Я знал его до игр. Задолго до них. Сначала даже не узнал его, но… он узнал меня. Дэ Хён, — произносит он его имя на грани шёпота; его руки дрожат.  — Тот парень, о котором говорил Чжун Хо, — вспоминает Ки Хун. Первый парень Ин Хо, тот самый, чьего отца Ин Хо запер в подвале, чтобы преподать урок о том, что нельзя избивать своего единственного сына. Тот самый, кого он так рьяно оберегал много лет назад. Ин Хо лишь коротко кивает, делая глоток виски. — Как оказалось, он связался не с теми людьми и оказался в таких долгах, что у него было больше шансов выжить в играх, чем за их пределами, — говорит он, а затем замолкает, но Ки Хун не торопит его. — Перед началом следующей игры нам сказали разделиться на пары. Мы не знали, что нас ждёт, поэтому большинство выбрало тех, кому доверяли больше всего. Я сомневался, что это хорошая стратегия, но когда он подошёл ко мне и протянул руку… я не смог отказать, — говорит он и, залпом допивая виски, морщится от резкого вкуса, прежде чем поставить пустой бокал на стол. — Я должен был отказаться. Ки Хун плотно сжимает губы и осторожно тянется, чтобы прикоснуться к его плечу, выражая молчаливую поддержку. Прикосновение возвращает его в реальность, но после недолгого раздумья он мягко отстраняет чужую руку. Будто он не заслуживает утешения, без слов говоря — ты ещё не знаешь, кому сочувствуешь, Ки Хун. Дай мне шанс разочаровать тебя. Признаться во всём. — Мы играли друг против друга. Он проиграл. Нет, он позволил мне выиграть. Сказал, что у меня более «уважительная» причина бороться. Что у меня больше шансов дойти до финала, придурок этакий… — Ин Хо забирает бокал у Ки Хуна, видя, что тот так и не притронулся к нему, и выпивает половину залпом. Ки Хун сначала хочет остановить его, но потом решает не вмешиваться, лишь тихо вздыхая и продолжая настороженно наблюдать за ним. — Я ушёл до того, как его убили, но услышал выстрел. После этого я держался подальше от команды, хотя они пытались меня поддержать, как-то помочь. Будто они ещё не поняли, что в играх может быть только один победитель. Но вот другие уже поняли, — говорит Ин Хо, слабо и безрадостно улыбаясь. — Я не мог спать по ночам из-за чувства вины, поэтому первым заметил, что остальные игроки решили объединиться и убить спящих. Началась бойня, каждая новая смерть увеличивала общий приз на миллион вон. Я тоже добавил к сумме, когда сломал шею одному из тех, кто пытался убить игрока двести тринадцать. Ту беременную девушку. Теперь он пьёт небольшими глотками, всё так же отведя глаза. Ки Хун смотрит на него с отсутствующим выражением лица, понимая, что пока не стоит ничего говорить, потому даже не пытается. Он просто раскладывает всё по полочкам в своей голове, силясь понять, как этот человек вообще смог вернуться к обычной жизни после всего пережитого. Ки Хун не уверен, что сам он, окажись на его месте, смог бы. Это слишком много всего. — К началу следующей игры нас оставалось всего шестнадцать. Это был стеклянный мост, шансы на победу ничтожно малы. До конца добрались только трое — те, кто выбрал последние номера в очереди. Я, игрок двести тринадцать и ещё один участник. Он тоже был из нашей команды, с третьей игры. Он был хорошим человеком — пока не перестал им быть, — говорит он, снова замолкая, и Ки Хун понимает, что ему нужно сосредоточиться на дыхании, чтобы не выдать себя ни малейшей дрожью в голосе. Почему ему так страшно демонстрировать эмоции? Боится ли он показаться человеком? Он продолжает: — Когда мы прошли игру, мост взорвался, и некоторые осколки долетели до нас, но я отделался лёгкими царапинами на руках. Игрок двести тринадцать… ей нужна была помощь. Но она ничего не сказала, пока не стало слишком поздно. Она умирала, и я попытался… Не знаю, о чём я думал, но я попытался остановить игру, потребовать голосования, зная, что двух наших голосов хватит, чтобы выйти. Но игрок сто семнадцать убил её до того, как я успел сделать хоть что-то. Он сказал, что просто прекратил её мучения, что она всё равно умерла бы. Я знал, что он прав, но всё равно было… больно. Я попытался убить его, но охранники оттащили меня до того, как я успел поднести нож к его горлу. Они хотели, чтобы мы сражались в надлежащей обстановке, чтобы устроить шоу для их хозяев, — Ин Хо морщит нос, делает последний глоток виски из бокала, но не выпускает его из рук, просто чтобы держаться за что-то. — Последней была «Игра в кальмара». Перед началом нам сказали, что если один из игроков не сможет продолжать, другой автоматически станет победителем. Так что в конце мы не играли. Мы просто дрались. Недолго, потому что я был сильнее, быстрее и злее. Я убил его, даже когда он выбил нож из моих рук. Просто задушил собственными руками. И вот… вот так я выиграл сорок пять миллиардов шестьсот миллионов вон. Наконец, он смотрит на Ки Хуна, ожидая чего-то, хотя оба прекрасно знают, что история ещё не закончена. Кусочки головоломки начинают складываться в его голове, и он понимает, откуда у простого полицейского столько денег, чтобы даже не задумываться, на что он их тратит. Понимает, почему тот уже давно уговаривает его уйти с работы. Понимает, на какие деньги собирался отвезти его на Мальдивы. Это сложно осмыслить, трудно принять, но Ки Хун, кажется, не может найти в себе ни крупицы ненависти или осуждения к Ин Хо или его поступкам, даже сейчас — всё внутри него переполнено одним лишь сочувствием, и это отражается в его глазах, когда он смотрит на Ин Хо. — В этом нет твоей вины. Ни в чём из этого, — мягко произносит он. — На ком и лежит вина, так это на тех, кто устроил этот кошмар. Те, кто управлял этими играми. — К такому выводу пришёл и я, в конечном итоге, — выдыхает Ин Хо. — Когда я вернулся, я думал, что помогу жене, и мы просто уедем как можно дальше, оставив всё это позади — но она уже была мертва; умерла на третий день. Умирала, пока я убивал, чтобы выбраться из игр живым и спасти её. Какое-то время я был… на самом дне, в депрессии. Я не знал, что делать, я полностью потерял контроль над своей жизнью. Я вернулся в полицию, чтобы хотя бы попытаться делать что-то хорошее. Быть хорошим детективом. Пытался всё забыть. Но потом… однажды увидел его. Вербовщика. Всё обрушилось на меня. Депрессия превратилась в гнев, я решил посвятить себя поискам этого острова, поискам людей, ответственных за этот кошмар, чтобы убить их. И каким-то чудом я и впрямь сделал это. Мне удалось попасть туда снова, но уже в роли охранника. Я был так близко… но меня поймали, когда я был, казалось бы, в метре от успеха. И потом… шесть месяцев и два дня я провёл там, окружённый людьми в масках, как какой-то… пленник и подопытный в одном лице. Единственным, с кем мне разрешалось говорить, был создатель этих игр, старик, которого я ненавидел больше всех на свете. Мы постоянно спорили. Он пытался убедить меня в своей точке зрения, я же защищал свою. А потом я просто… сдался. Принял его версию мира и согласился стать его преемником. Фронтменом. Ему потребовалось всего пять месяцев и десять дней, чтобы склонить меня на свою сторону. Но, конечно, нельзя было просто так стать его правой рукой. Нужно было пройти его испытания, его вызовы. Я должен был доказать, что я на его стороне, что я разделяю его взгляды. И я сделал это. Я прошёл всё, что бы он мне ни давал. Я убивал, глядя в глаза своей жертве. Я решал моральные дилеммы, где от моих выборов зависело, сколько людей умрёт и кто это будет — проблема вагонетки в реальной жизни, с моей рукой на рычаге. Я сделал всё, что он хотел, и когда он решил, что мне можно доверять, я выждал ещё несколько дней и взорвал этот проклятый остров со всеми, кто на нём был. Его голос мягкий, но густой от яда, которым он сам напился. Он не отрывает взгляд от Ки Хуна, а тот лишь выдыхает, сжимая губы, ощущая одновременно переизбыток и эмоций и мыслей. — Я чудом выжил. Доплыл до соседнего острова и связался с полицией, с Кимом. Они меня спасли. И я думал, что всё кончено — и в каком-то смысле так оно и было. Но год спустя я пришёл на работу, и на моём столе лежала визитка, точь-в-точь как та, что когда-то мне вручил тот мужчина в метро. На ней были адрес, дата и время. Больше ничего. Я пошёл туда и встретил его. Одного из выживших. Ведущего собственной персоной. Как оказалось, его тогда не было на острове, поскольку из-за болезни ему пришлось отправиться в обычную больницу в Сеуле. Он был жив весь этот год, зная, что я сделал. И лишь перед самой смертью он позвал меня, чтобы поговорить в последний раз. Он тогда спросил меня, как я себя чувствую, зная, что убил столько людей. Весь персонал игр, столько безликих людей в масках. Я ответил, что это была небольшая жертва во имя высшего блага. Что я должен был. Знаешь, что он мне сказал? — он слегка улыбается, с болью, ненавистью и влагой в уголках глаз. — Он сказал, что я вру. Что это никогда не было о высшем благе. Что это личное. Что это была месть. И самое худшее? Он был прав. Мне было всё равно, что происходит там, в мире. Мир не идеален, и игры — просто отражение этой уродливой действительности. Но из-за этих игр я не был рядом с женой, когда она умирала. Из-за этих игр я был вынужден смотреть, как люди, на которых мне было не всё равно, умирали, пытаясь выбраться из ямы, в которую их загнала несправедливость жизни. Эти игры сделали меня убийцей. В каком-то смысле — серийным убийцей. Всё начинается с трёх жертв, верно? У меня на руках была кровь десятков людей уже после первых игр. А после всего, что произошло на острове? Ки Хун, я убил сотни. И это не было приятно, но это было справедливо. Я не скорблю о них. Я не раскаиваюсь. Я просто чувствую… пустоту. Он смотрит на него: его взгляд, как всегда, глубокий, только теперь его глаза покрыты незнакомой пеленой намёка на слёзы, но ни одна капля так и не скатывается по щекам. Ки Хун чувствует тяжесть его слов, будто воздух в комнате стал разреженным. — Вот такой я человек, — говорит Ин Хо. — Скажи мне, Ки Хун. Ты способен любить такого человека? Ки Хун тяжело и долго выдыхает, глядя в его болезненно пристальные тёмные глаза. — Я уже люблю тебя, — просто говорит он и слабо улыбается, поджимая губы. — Я всегда буду любить твои… проявления человечности, Ин Хо. То, как ты улыбаешься, как смеёшься. Каждую эмоцию, которую ты проявляешь. То, как ты говоришь, как целуешь. То, как ты хмуришься, когда видишь грязную посуду в раковине после моих попыток что-то приготовить на твоей шикарной кухне. То, как ты смотришь на меня в комнате, полной людей. То, как моргаешь, когда я снимаю твои очки для чтения, чтобы ты перестал засиживаться с книгой и наконец лёг спать. Ничего из твоего прошлого не сможет это стереть, — мягко говорит Ки Хун и протягивает руку, чтобы взять пустой стакан и поставить его на стол. Он берёт руки Ин Хо в свои, поглаживая подушечками пальцев его ладони. — Я уже знал, что твои руки не чисты от крови, и это не помешало мне доверить им держать меня. Потому что я знаю, какой ты человек, Ин Хо. И я знаю, что ты любишь меня. Даже когда я раздражаю — возможно, особенно когда я раздражаю. Я знаю, что ты заботишься обо мне, и что я важен для тебя. Может быть, всё, что произошло тогда, всё, что тебе пришлось сделать, было ужасно, может быть, это оставило пустоту внутри тебя, но теперь у нас есть шанс её заполнить. Спонтанными актами любви и труда, как ты и говорил, — он пытается слабо улыбнуться, глядя в лицо Ин Хо, который по-прежнему выглядит как разбитая кружка или провинившийся пёс, ожидающий удара хозяина. Его голос тихий: — Это, возможно, и осталось в прошлом, но это показало, на что я способен. Излишества. Ки Хун слабо усмехается, и эта непредвиденная реакция заставляет Ин Хо наконец посмотреть на него, сосредоточив взгляд на его лице. Тот с улыбкой качает головой. — Ладно. И что это меняет? Ты что, пойдёшь завтра и убьёшь первого встречного, только потому, что ты травмирован и несколько лет назад совершал всякие ужасные вещи? После месяцев психологического давления? Не имея абсолютного никакого выбора? Ин Хо, это… ох, иди сюда, ты, идиот, — выдыхает он, притягивая его к себе, чтобы уверенно и спокойно обнять, позволяя мужчине прижаться щекой к его груди. Одной ладонью он гладит его спину, другой — волосы, легко и ласково улыбаясь. Тело Ин Хо сначала остаётся напряжённым, но затем он сдаётся, со вздохом расслабляясь. — Ты не монстр, Ин Хо, — продолжает Ки Хун мягким тоном. — И я никуда не уйду. Потому что я люблю тебя, и потому что я верю, что, хотя ты и способен на плохое, ты также способен на хорошее. Тебе просто нужен кто-то рядом, чтобы напоминать об этом. И я прямо здесь. Всегда рад заставить тебя улыбнуться. Ин Хо молчит. Он не произносит ни слова, лишь неуверенно принимает это объятие, прислушиваясь к стуку сердца в груди другого человека и постепенно расслабляясь под нежными прикосновениями, и тонет в том, как легко Ки Хун дарит ему свою нежность, любовь и заботу. Любые слова кажутся ему бессмысленными. Он уже сказал слишком много. Ки Хун наклоняет голову, чтобы оставить поцелуй на его макушке, продолжая ладонью гладить его лопатки, утешая, и чуть шире улыбается, слегка крепче сжимая его в своих объятиях. — Пошли спать, Ин Хо, — говорит он, но мужчина не отвечает, продолжая лежать в его руках и не двигаясь. Ки Хун ждёт пару минут, а потом тяжело вздыхает и тянется за лежащим на спинке дивана зелёным пледом, чтобы укрыть их обоих. Завтра его спина, возможно, и будет болеть, но оно того определённо стоит.

Конец!