БП.

Они ехали в абсолютной тишине. Но она была наполнена не привычным спокойствием и легкой радостью, а совершенно вязкой тяжестью. Им обоим казалось, что запахло металлом. Тяжело, удушающе. Открытое окно и морозный воздух не перебивали угнетающий настрой и спертый дух. Пахло кровью. И смерть, незримо витающая где-то меж ними, будто насмехаясь, схватила обоих за грудки.       Обычно Максим водил так, будто машина была его продолжением. Ни капли сомнения, спокойно, уверенно. Даже не задумываясь — дорога всегда была его стихией. Сегодня и дорога, и автомобиль предательски вышли из под контроля. Пальцы намертво вцепились в руль, глаза впились в дорогу, в надежде увидеть какой-то «свет в конце тоннеля». Машина летела по трассе, но ему казалось, будто они стоят на месте, а мир вокруг несется мимо. Стресс вальяжно выгнал весь алкоголь из крови. И от этого становилось ещё хуже. Сейчас бы накатить, забыться, выдохнуть…       Он не взглянул на нее, но боковым зрением видел, что она не здесь. Она о чем-то думает, и самое страшное: он совершенно не может предположить — о чем? Сейчас её мысли пугали Максима сильнее чем что-либо.       Ангелина ловила себя на том, что сжимает ремень безопасности также крепко, как он — руль. Не от раздражения, не от страха — от бессилия. Все внутри вязло в густом воздухе машины. Соболь прилип к телу, крепко сковывая. Теперь дорогой мех, предмет невиданный роскоши, подаренный с любовью и трепетом, чувствовался мерзкой шкурой чудовищно погубленного зверя. И Ангелина снова ярко ощутила тиски смерти.       Она не знала точно: жив ли тот парень, что будет с Максимом и откуда в нем столько неконтролируемой ярости. Поняла только одно — он уже убивал. И если раньше она осознавала это в «теории», то сейчас убедилась на практике. Она полюбила убийцу.       Максим же думал о том, что стихийное бешенство, с которым он чуть не загубил того фраера, было глубоко зарыто в нем уже много лет. Он перестал пачкать руки чужой кровью, как только добился более-менее сносных успехов в делах своих грешных. По началу приходилось делать все самому, но разница была в том, что он был лишь исполнителем. Этакое: не хочу, но надо. И поскольку человеком был ответственным, подвести «начальников» было сродни самосуду. Сегодня он убил бы по собственной воле. И, скорее всего, не пожалел бы ни на секунду. В этом и была разница. — Ты не брал с собой ствол. Откуда он у тебя? — вдруг нарушила молчание. — Валера, — коротко отозвался он. Диалог, очевидно, не клеился. Ангелина шумно выдохнула, распахнула шубу и приоткрыла окно. Стрелка спидометра нервно дернулась на сто двадцати, но им казалось, что они ползут улитками. Его разрывало изнутри от причиненного страха и виной перед Ангелиной, её — от неожиданного осознания истинного положения дел. И что делать с этим — не знал никто.       Когда тормоза наконец взвизгнули у ворот его дома, Макс облегченно откинул голову на подголовник и потер ладонями глаза. Как будто благодарил кого-то свыше за то, что доехали. Она спешно вылетела из машины, показательно хлопнув дверью. Он даже чуть дернулся, не ожидая. «Блять…» — финально заключил Макс, понимая — вечер только начинается.       В этом доме Ангелина бывала лишь один раз, когда одним вечером очередное ванильное свидание не окончилось проводами до её квартиры. Потому что там был Сашка. А записывать Саню в свидетели накатившей страсти они оба не хотели. Тогда она не особо запомнила интерьер, обстановку и количество комнат, потому что Макс умело справлялся с обязанностями любовника и времени (как и желания) разглядывать люстру на потолке совершенно не было. А утром они спешно собирались на работу, не успев даже позавтракать. Она знала лишь одно — он в этом доме «гость» нечастый, все больше в квартире оставался, чтоб к городу поближе.       Но скромностью гостьи в чужом доме Ангелина не страдала, хотя бы потому, что дом был его. Она по-хозяйски добрела до входной двери, которая почему-то не была заперта на ключ, и совершенно свободно зашла, снова демонстративно громко хлопнув дверью практически у него перед носом. Максим чуть стыдливо и тихо пробрел вперед, заметив скинутую впопыхах на пол шубу и валяющиеся в разных концах коридора сапоги. И уже слышал, как на кухне гремит посуда, суетливо открываются и закрываются ящики. Психовала. Она психовала… — Блядская халупа! Сюда иди! Где у тебя вискарь!? — халупой она называла его роскошный итальянский гарнитур, который по словам именитого дизайнера, был настоящим эксклюзивом. — Выпить хочешь? — осторожно спросил Макс, выглянув из прихожей. Они наконец столкнулись глазами, она вскипела пуще прежнего: — Нажраться, блять, хочу! До потери пульса, до беспамятства! Чтобы забыть весь этот ад, Левин! Чтобы хоть на секунду забыть, какой ты, оказывается, зверь на самом деле! — Ангелина срывает с себя колье, то послушно разлетается и драгоценные камни звонко падают на пол. Максим оцепенел. Не от порчи дорогого подарка, не от оскорбительных слов женщины… От страха — она теперь его ненавидит? Но послушно, словно на автомате, вытащил бутылку крепкого алкоголя из верхнего ящика. Она небрежно толкнула мужчину в сторону, и налила обжигающий градусом напиток прямо в ту кружку, что оказалась под рукой. Поморщилась, но выпила залпом. Он повторил за ней. — Ещё, — будто сама себе отдавала приказ. И вторая порция алкоголя шла уже натужнее. Макс заметил, с каким усилием Ангелина поглощает терпкий виски, и не выдержав, грубо вырвал кружку из её рук, расплескивая остатки прямо на неё. Односолодовый потек по приоткрытым губам и дальше, вниз — по декольте. В другой раз Макс бы обязательно слизал все дочиста, но её разъяренный взгляд говорил сам за себя. — Ты совсем охуел!? — её глаза, обрамленные черными стрелками и длинными ресницами, и без того огромные — стали ещё больше. И в этой зелени не было тепла, только устрашающая вязь ядовитого болота.       Увесистая женская ладонь взмывает, будто прорезая воздух, и с сухим звуком проходится по его щеке. Выстрелом. Не огнестрельным, но не уступая. Она «стреляет», как умеет. Максиму больно ровно секунду, дальше разум затмевает шквал самых разных эмоций, но щека все ещё красноречиво горит. — Сука, — гневно цедит он, презрительным прищуром одаривая её, между прочим, ни разу не стыдившиеся лицо. — Мразь! Падаль бандитская! — она приходит в себя и толкает его со всей силы, что вспыхивает в ней в эту секунду. Но Макс стоит на месте, тогда она лихорадочно хватает ту самую кружку и швыряет её прямо об кафель. — Я мразь!? Я падаль!? А ты не попутала разом!? — теперь его крик не уступал её по децибелам, — Я ей всё! Бабки, шмот, ювелирку! Сука неблагодарная! — не выдерживает Макс. Конечно он не стал бы попрекать этими цацками, это вообще было ерундой, сейчас обида говорила за него. — Ах, ты потратился на меня, да!? Так забирай! Забирай свою хуйню, купленную на кровавые деньги и исчезни из моей жизни навсегда, — она судорожно стягивала прилипшее к телу платье, и треск швов добавлял моменту большего напряжения. Он нахально сбросил её ладони, вцепившиеся в ткань, а заодно и за талию, но теперь далеко не бережно, и продолжил: — Ты заебала читать мне морали! Чё ты этим добиваешься!? Ты забыла, как мы познакомились!? Ты не знала кто я? Закрой свой рот, Ангелина, и приди в себя наконец! — руки мужчины сомкнулись на её запястьях сильнее нужного.       Она впервые ощутила его физическую силу на себе, пусть и не в полную мощь. С изумлением отметив: ей ни капли не страшно, даже хорошо, но дискредитировать себя нельзя. — Ты животное! Ты моральный урод! Ты убийца! — снова нападала, — Почему ты не умеешь решать вопросы словами!? — женщина отпрянула и понеслась в сторону выхода. — Куда ты пошла, дура!? Сюда иди! — Макс кинулся ей вслед. Сейчас она убежит в неизвестном направлении, найдет новых приключений на задницу, и ему снова придется бить морду какому-то долбоёбу, это уже смешно! Ангелина не притронулась к шубе, не собрала разбросанные по углам сапоги, она «нырнула» в какие-то галоши у двери и почти распахнула её. Ещё секунда и она бы унеслась в порыве этой истерики, прямо так: в порванном платье, нелепых галошах, ненавидящая его всем своим нутром. Если бы не крепкая рука Максима, что буквально выдернула её одним резким движением назад. Ткань платья растянулась на талии, безнадежно обвиснув на фигуре. Галоши были ей велики, потому она тут же потеряла равновесие, чуть было не упав спиной на пол, но он удержал и также резво развернул женщину к себе: — Ты психопатка, Андреева! Куда ты собралась ночью упиздить?! Чтобы очередной ублюдок скрутил тебя в желании оприходовать!? А потом ты снова будешь истерить, доказывая мне, что я убийца! — цепкие руки прилипли к груди. — Убери свои руки, мразь! — Ты бы лучше так своим ёбырям орала, дура! — он сжал сильнее.       Она чувствует подступающий поток слез, адским жаром обдает все лицо, голова мгновенно кружится, заставляя её попятиться назад и сглотнуть подступающий ком то ли рыданий, то ли тошноты. Он не видит этого, просто не может видеть. Перед ним лишь объект его страданий и страсти. Перед ним причина неконтролируемой агрессии и к себе и ко всему окружающему. Причина кровожадной ревности и боли. А ещё… любви. Разрушительной, больной, сумбурной, но такой, какой никогда не ощущал до неё. Из-за нее контроль и власть оставили и предали, из-за неё он теперь не хозяин сам себе. Он только избавился от этих животных инстинктов, только обрел контроль над собой, а она ворвалась и бездушно пнула ему под зад вместе с этим контролем. И Макс не знает, чего сейчас больше: любви или ненависти. Желания убить, размазать, стереть или обогреть, укрыть, сберечь. В глазах мужчины целый шторм. Там борьба страшнее той, что он устроил у дверях кабака. Там захлебываются кровью ещё больше. И он — главный палач.       Ладонь Максима впивается ей в лицо. Большой палец грубо впечатывается в одну щеку, оставляя под собой белый след, остальные — в другую. Ангелине кажется, что он вывихнул ей челюсть. По крайней мере та боль, что обдала вместе с его хваткой — какая-то уж очень незнакомая, глухая. Она сомкнула губы в тонкую нить и смотрела в его глаза. В ту глубину, где раньше видела только тихий плеск нежности. Сейчас она не могла разглядеть ничего — галимая пустота. Что он сделает? Свернет ей шею? Задушит? Убьет и подкопает рядом со своим поместьем? Бред. Он неожиданно одернул её голову на себя. Небрежно, грубо…больно. Словно она непослушная шлюха, не выполняющая свой профессиональный долг. Хотел запугать, осадить, заткнуть рот, напомнив, кто хозяин «вечеринки». Но её губы дрогнули в вызове, а глаза в смелом упреке. И ядовитая ухмылка поползла под натиском мужской ладони. Точнее сказать — вопреки натиску. — Вот же сука! — Максим обреченно разжимает пальцы, обжигаясь собственными эмоциями. Отворачивается, утопая не в ярости, а в фрустрации. Во что он превращается рядом с ней? Что и главное — как она с ним это делает?       А Ангелина лишь теряет равновесие, слепо уворачиваясь от мнимого удара. Распахнув глаза, в которых нет и капли покорности, она видит: он тяжело, слишком часто дышит, закрывая голову руками. И вот он — идеальный момент для нападения. Не глядя по сторонам, буквально наощупь, женщина задевает рукой какую-то безвкусную вазу или статуэтку в форме тигра. Та с треском разбивается, рыссыпаясь мелкими белыми осколками, пророча: эту женщину уже не остановить. — Ах, ты ж ёбань бандитская, — и вот уже тяжелая связка ключей с полки летит прям в его только обернувшееся на разбившуюся статуэтку, лицо. Затем она хватает с пола разбросанную обувь, бросая невиноватые ни в чем ботинки в мужчину, без разбора. По пути заодно опрокидывая бра, какие-то сумки и вообще все, что попадается под руку. Максим уворачивается, шагая назад, подальше от неё и разрушительного вихря из его собственных вещей. Дойдя до гостиной, где особо нечего было бы кинуть, он наконец размыкает защитный крест из рук.       Теперь она бросается прямо на «противника», изо всех сил вдавливая длинные ногти в щетину. Они скользят по щеке. Оставленные ею огненные полосы жгут, словно в открытую рану плеснули йода. Крошечные капли крови сочатся, выступая на имиджевой бородке. Женщина беспорядочно ударяет, хоть и промахивается. — Угомонись, блять, истеричка ебанная! — он лихорадочно хватается за единственное, что может его спасти и как-то отстранить разъяренную фурию — волосы. Хватает спутанную копну и пряди послушно натягиваются в его руке, заставляя её выгнуться от боли. — Тварь! — мучительно выдавливает она.       Макс теряется, не зная, какой из инстинктов будет править им сейчас. Глаза неосторожно ловят изгиб тонкой фарфоровой шеи с одной единственной пульсирующей от ненависти веной, затем виднеется выпирающий из-под испорченного платья край её новенького бюстгальтера, и ответ загорается сам собой. Люрекс на нижнем белье вызывающе мерцает, как бы уговаривая его — «сорви быстрее». Волосы в его руках, словно тросики марионетки, он дергает снова и кусает область той самой вены, желая или перекрыть кислород, или уничтожить её отвращение навсегда. Она сдавленно мычит, боль сменяется с одной на другую, но он не в состоянии остановиться. Сейчас хочется заткнуть её рот своим, чтобы не несла всякие гадости ни о нем, ни о его мире, в котором она стала главной, центральной фигурой. — Ублюдок! — все, что успевает крикнуть Ангелина, перед тем как почувствует, как бесцеремонно он врывается в её рот своим, зубами терзая её потрескавшиеся губы. Густая нота железа чувствуется слишком ярко, только чья это кровь уже не разберешь. Она раскромсала ему лицо, он ей — душу.       Настрой женщины резко меняется, когда она случайно касается его паха своими бедрами. Уже готов, ещё бы. Ему и так много не надо, а тут такой спектакль. Мысленно ставит себе пометочку, что прочитает не один десяток нотаций, но это позже. Сейчас надо выяснить, кто главнее на другом уровне, на том, что поважнее этих морально-нравственных разборок. Можно подумать это их хобби — трахаться посреди разрушенного вдрызг дома, но нет. Так выходило само собой, потому что все, что их связывало — вечная грань: эмоциональная, физическая, моральная. Этакое острие их собственного топора, которое цинично рубило обоих.       Она целует, целует его так же жадно, так же терпко, так же неистово, будто пытаясь показать: ненавижу тебя за то, что люблю. Но совершенно не намереваясь прекращать эту битву. — С козырей решил зайти? — рваными выдохами шепчет она. Легкие работают на совесть. — Ты первая начала, — коротко отзывается, срывая остатки платья через голову. Теперь люрексные ниточки с белья победно сияют перед ним, впрочем и те полетели вслед за другими предметами гардероба. И сколько синяков она будет мазать и себе и ему чудотворной «бадягой» после такого чудесного вечера? К черту! Макс валит её на пол, царапая тонкую кожу ворсом наверняка персидского ковра, придавливает собой, чтобы точно больше никуда не дернулась: — Истеричка! — громко заключает он, наспех врываясь в её тело своим. — Мразь! — ее ответ тонет в стонах неприкрытого удовольствия. Примирительная ярость все никак не наступает.       Он двигается рвано, резко, губительно, пытаясь убедить её — вся власть у него. А она терпит, терпит это острое удовольствие, не давая ему править ни ее телом, ни мыслями. Это её личная революция. Удовольствие это потом, сейчас важно другое. И она не хуже Макса помнит, за какие ниточки нужно дергать, чтобы он упал в её пропасть.       С каким-то невероятным упорством она выключает все тактильные ощущения, чтобы не кончить первой, и её ладонь вновь взмывает вверх, но теперь не для мордобоя, теперь уже для ласки. Она ловит его глаза, совершенно неадекватные, дикие, такие могли бы быть только у торчка со стажем, смотрит в них долго, не отрываясь. Затем шепчет ему еле слышное, растянутое в сладком стоне — «люблю», и проводит рукой по его груди, так нежно, будто не было всего цирка до, четко ощущая как вся его стальная вселенная распадется на атомы. Он изливается и глухо мычит то ли проклятия, то ли признания, кто бы его слушал… потом падает рядом, полностью капитулируя. Губы женщины трогает зловещая, но триумфальная ухмылка. Самка богомола… Она, как ни в чем ни бывало встает, оставляя Макса как сожранную жертву. И совершенно голая бредет на кухню, собираясь уничтожить остатки виски. Не мешало бы накинуть что-то на себя, но это пока мало волнует.       Растерзанный ею Максим, расплывшийся никчемной лужей на ковре, вдруг понимает — у нее не было! Вот и подвернулся случай опробовать навык самообладания, если таковой ещё остался в его арсенале.       Макс влетает на кухню, обнаружив ее с новой порцией алкоголя, вновь вырывает стакан из рук, добавляя домработнице ещё больше хлопот, и теперь уже без всяких поцелуев разворачивает растерявшуюся Ангелину спиной к себе. Ей в живот больно упирается тот самый итальянский, испанский, да черт его знает какой — край мраморной столешницы. Камень режет разгоряченную кожу мерзким холодом. Он не оставляет ей времени «на подумать», опускает тяжелую ладонь на шею, сжимая сильнее привычного. Обозначая: твоя жизнь в моих руках, как бы тебе этого не хотелось. Теперь контакт глаза в глаза исключен и в этом всё его преимущество. Вторая ладонь покрывает грудь, ровно с той же силой сжимая.       Она беспорядочно хватается руками хоть за что-то, что могло бы стать опорой и дать ей перевернуться, но Макс пресекает её план на корню. Воздуха в её легких все меньше, как и сил контролировать чувства и собственные реакции на его прикосновения. В глазах стремительно темнеет. Она судорожно кусает губы, потом пальцы, потом тыльную часть своей ладони, но оставляет затею, сознание спутывается, и пылающий узел внизу живота вырывает победу у всего контроля. Толчок — золотая окантовка верхнего кухонного ящика плывет перед глазами. Ещё толчок — веки сжимаются с таким напором, что обманчивые мушки пролетают мелкими искорками, а её собственных голос срывается в вибрирующих стонах. Ещё один — и все мысли рассыпаются, вместе с пространством вокруг, оно взрывается и она настолько дезориентирована, что не понимает, где начинается её тело, и где заканчивается его. Последнее, что он слышит — протяжный вой собственного имени. Теперь у него получилось. Она немощно опускается на столешницу всей грудью, уже не замечая прежней прохлады, блаженно прикрывает глаза, жадно хватает воздух ранеными губами и совершенно не понимает, как все ещё стоит на ногах. — Прости… — он лениво прижимается губами к посиневшему плечу. — Иди к черту, — также неохотно выдыхает она. Макс отстраняется, спешно глотает остатки виски, и тащит её под руку в гостиную.       Полностью разбитые и этим вечером и друг другом, они укладываются на узкий диван, потому что дойти наверх до спальни звучит, как пробежать кросс наций с пневмонией. Он находит на спинке дивана аккуратно сложенный плед, такой колючий, но хотя бы теплый, прикрывает её и пытается пресечь одышку, чтобы ей было удобнее лежать на его груди.       «Идиллию» рушит рингтон новомодного телефона. Эриксон бренчит где-то в ворохе брошенной одежды. На него звонят не так часто, да и не все знают номер. Ангелина и вовсе не подозревала о наличии чуда техники у Макса и потому вопросительно вскинула брови. Он вынуждено поднялся, откапал телефон и принял вызов: — Да? Срочно? — безразлично «поприветствовал» абонента Максим. — Макс, наглухо, не спасли, — низкий, сдержанный голос Валеры на том конце провода, вдруг раздается эхом в его сознании. Макс столбенеет. Ещё минуту Валера жует что-то дежурное про необходимую встречу, обсуждение подробностей, дачу показаний, но Максим не слышит, он лишь сверлит глазами Ангелину, которая ничего не понимая, приподнимается на диване и взаимно смотрит на него, ожидая ответа. — Ну? Что? Кто это был? — тревожно выпытывает женщина. — Спи, мне надо отъехать, — Максим равнодушно натягивает смятую одежду и не объясняя ничего, уходит.