Путает

Марка это путало. Сначала все было просто с точки зрения цели и способов ее достижения. Цель - выжить, средство - упорный труд. Цель - обрести сангвимантию, средство - почитание Отца. Цель - защитить Эшхолд, средство - бой. Все задачи до этого могли решиться либо боем, либо упорным трудом. И Марка это устраивало, это было понятно и читаемо. Но ситуация изменилась некоторое время назад. Этот охотник... Раньше было просто. Охотники - враги Отца, еретики, смеющие осквернять священных существ, достигших воплощения. Но наперекор этой нетленной догме встал Лололошка, будь он проклят. "Убивать этого охотника нельзя" сказал он. Почему?! Он же такой же как и остальные еретики! Так он еще и посмел посягнуть на дар Отца, посмел воплотиться! И вот именно с этого запрета начались сложности. Впервые Мрк'грш'траклар не мог определить цели. Они были, но абсолютно противоречили друг другу. Одна - противостояние неверию, уничтожение или обращение в веру еретиков. Вторая - сделать все возможное, чтоб выплатить долг Лололошке за спасение своей жизни и предоставление безопасного дома. И как бы стыдно Марку не было это признавать, вторая цель казалась ему более существенной. А это значило пойти против догм Отца и научиться сосуществовать с воплощенным охотником на одном островном архипелаге. Марк частенько навещал Альфреда, если он правильно запомнил, как зовут этого еретика. Сам не знал зачем, эти визиты не приносили ему удовольствия. Он думал, что наблюдение за развитием болезни наполнит жизнью его потихоньку угасающую веру, уязвленную его окружением, но в итоге ощущал только жалость и отвращение по отношению к корчащемуся в агонии телу. Вид фиолетового скинта, разрывающего плоть несчастного, только добавлял сомнений в собственной религии, а не вызывал чувства восхищения от великого дара. Если воплощенные так страдают, то настолько ли великодушен Отец? Разве воплощение не Благо? Нет, это глупые вопросы, он не должен их задавать. Отец просто проверял своих последователей на силу их веры! Да! Но ведь Альфред не верил в Отца. Тогда почему оказался воплощен? Марк ничего не понимал. Уходил из захудалой хижины Марк с чувством странного неприятного опустошения. Где же его былая сила духа? Почему вид больного так влияет на него? Почему его вообще волнуют страдания случайного охотника? Даже не было гарантии что Альфред страдает, он ведь не в сознании! Вдруг наоборот, он на пике духовного блаженства от слияния с силой Отца? Эта мысль Марку тоже не понравилась. Он не понял, почему. Когда Альфред пришел в сознание, Марк узнал об этом не сразу. Только спустя несколько дней, когда в очередной визит Альфред осмелился спросить, кто такой ходит к нему по несколько раз на дню, проминая искусственно ветхие половицы своими тяжелыми шагами, стоит несколько минут в жуткой тишине, а потом так же молча уходит, оставляя после себя только жар в комнате и с трудом заметный запах крови и железа. Марк лишь рявкнул, что не охотничьего это ума дело и, плюнув на свою цель лишние несколько минут попялиться на полуживого человека, ушел, хлопнув дверью. Визиты поначалу прекратились совсем. Когда появлялось желание снова увидеться с охотником, Марк предпочитал выбивать эти мысли в кузнице. Иногда даже подавлял мысли о том чтоб самолично приложиться башкой об наковальню. Смирившись с мыслью, что он и так окончательно опозорен, Марк снова начал наведываться к охотнику. Реже чем раньше, но явно с большей пользой. Теперь, когда Альфред слышал знакомые тяжелые шаги, то звал Мрк'грш'траклара по имени (которое на удивление быстро научился произносить правильно) и с первых секунд втягивал его в беседу. Поначалу это были идеологичесике споры. Обе стороны хотели раскрыть глаза друг другу, вытащить из объятий невежества, хотя казалось что Альфред доволен этими спорами, даже если проигрывал и не находил весомых аргументов (что, к стыду Марка, происходило слишком редко). Потом переросло в дискуссии на повышенных тонах. И, что не было чем то сверхъестественным, с темы взглядов на религию они сместили фокус на свои истории, что привело их к нынешнему мировоззрению. Каждый новый разговор казался все более интимным и личным, но именно с ослепшим охотником обсуждать это было до одури легко. Как же Марк иногда был рад, что Альфред слеп! Можно было не прятать свое лицо, кривившееся от разнородных эмоций, а голос контролировать проще. И с каждым таким разом обсуждались все более отдаленные от религии темы, но раскрывающие личность собеседника с новой стороны, о которой ранее и не подозревали. Но Марка начали периодически раздражать подколы от Берегнария. Говорил что то в духе "разве не меня Лололошка позвал сиделкой быть для юного Альфреда? Иль ты так горишь желанием провести с ним время?". Бессовестный старик. После битвы за Эшхолд все были подавлены. Все предавались своему личному горю, все что то потеряли в этой битве. Кроме, разве что, Марка. Можно сказать он вышел сухим из моря крови, которое там разлили монстры и чертов зараженный дракон. Мрк'грш'траклар, если можно так сказать, только выиграл от этой схватки, получив наконец возможнось выпустить пар на воплощенных. Но были и более неприятные стороны этого события. Ни Лололошке ни Джону не было дела до Альфреда, они занимались жителями павшего Эшхолда, которым нужна была помощь. Они круглые сутки находились за пределами сна, поймать их было за гранью реального. А у Беренгария, как на зло, закончились травы для успокаивающих отваров. И кому пришлось идти за ними? Конечно же Марку. И пока он собирал какие-то травки-муравки, срезая их боевыми кинжалами собственной ковки, он начинал думать, что делает что то не так. Или делал. Сейчас он занимается полезным делом? Или тратит время зря? Как же сложно! Он устал думать об этом! Он горел. Не понимал отчего, он же на чертовом болоте! Здесь огонь встречается так же часто, как в словах Джона ложь. Но жарко все равно было. Как будто его собственный огонь сжигал его изнутри, как же это раздражало! И почему только рядом с этим тупым охотником этот жар немного спадал и разум становился чище? Мозг заходился в судорожных конвульсиях, а голова уже натурально дымилась от переполняющих ее мыслей и чувств. Но руки все так же продолжали срезать голубые цветы, стараясь не задеть тонкие колючки. Можно сказать теперь он чертова сиделка охотника на пару с Беренгарием. Ошивался в домике он чуть ли не чаще чем в своей кузне, а Беренгарий с трудом мог выцепить момент, когда Марка не было в хижине Альфреда. Иногда он даже находил Мрк'грш'траклара спящим на стуле и оперевшимся о стену. Сонное царство во всей красе. В глубине души Марк боялся, что когда то охотник уйдет. Альфред выздоровеет, покинет сон, а потом умрет где то в лесу Марибор от лап какого-нибудь особенно буйного зараженного. А ведь багрянники не ведают страха! Чувство крайне неприятное. Мрк'грш'траклар боялся потерять эти спокойные беседы ни о чем и обо всем. Как будто только в этой захудалой хижине он мог забыть о своей жизни, состоявшей из непрекращающейся борьбы, сложить оружие и выдохнуть. Даже спор с Альфредом ощущался не как битва, а как игривый удар кулаком в плечо, как когда ты сказал плохую шутку и твой лучший друг упрекает тебя за нее таким простым жестом. Как будто они лежали в одном спальнике и пытались перетянуть одеяло на себя, но заканчивали тем, что одеяло сбилось где то в ногах, а укрывались они в объятиях друга. Какие глупые ассоциации. Альфред услышал тяжелые шаги, которые из тысячи узнать мог, уже на деревянном мосту, соединявшем остров Невера и его собственный. Быстрое шарканье по траве, остановка на крыльце, минутное переминание с ноги на ногу и тихий, как будто неловкий скрип двери. —Привет.— Марк оставил это без ответа. Шуршание одежды - багрянник сел гораздо ближе чем обычно, если судить по звукам. Если чаще всего тот прижимался спиной к противоположной стене, не подходя к кровати больного ближе чем на тройку метров, то в этот раз Альфред чувствовал, что если протянет руку, то наткнется на чужую макушку. И с трудом держал себя от того, чтоб взаправду не сделать этого. Жар от горячего тела ощущался куда явственнее чем раньше, будто охотник сидел вплотную к костру. — Что то случилось? Ответом было молчание, как будто Марк залип на секунду, а потом отрицательное мычание. Он что не говорить пришел? А то с проглоченным языком беседа не пойдет. Хотел уже было Альфред что то вставить, как его фразу уже в зародыше перебили и начали привычно рассказывать о чем-то своём. Хотел бы охотник все таки поинтересоваться, что случилось за эти несколько секунд в смольной голове, но нарушать спокойствие не желал и мирно слушал вещателя, вставляя какие то свои вопросы и мнения, преобразовывая это в эмоциональный громкий диалог. Несколько скифосов уже утекло с момента прихода багрянника. Тот уже очевидно подустал говорить, но упорно продолжал нести какую-то бессвязную ахинею, лишь бы не слышать звенящей тишины. Мог бы он заменить разговор грохотом молота о наковальню, да вот только не хотел от охотника отходить. Все казалось что отвернешься, а блондинистой макушки и след простыл, всё, растворился в воздухе как дым из печной трубы. И мысль эта почему-то до чертиков пугала. Сам он уже переместился еще ближе к больному, сел, опираясь спиной и борт кровати и касаясь плечом чужой голени. Как только багрянник это сделал, Альфреду хотелось отдернуть ногу, настолько горячим поначалу показалось черное тело, обтянутое множетвом слоев одежды. Привыкнув немного, охотник мог сказать что по ощущениям было похоже на немного слишком горячую грелку, но все еще терпимую чтоб положить на больное место. Так что не дернулся, не отпрянул, позволил лечь ухом на свое колено, а сам положил ладонь на плотную ткань красного капюшона. Он мог прощупать очертания длинного уха, тонкого до невозможности. Будучи незрячим, мог поклясться что ухо просвечивает, настолько несущественным сквозь ткань оно казалось. Вокруг было все окружено чем то рыхлым, волосы по видимому. А Марк уже еле шевелил языком. Если бы в сонном измерении нужен был сон, то Альфред бы сказл, что багрянник откровенно клевал носом. Но скорее всего у него взаправду уже просто устали язык и горло так долго болтать, а темы для разговора неумолимо заканчивались. Паузы между словосочетаниями становились все больше и больше, голос звучал тише, уже без привычного утробного грохота и зубных щёлканий. Странный голос был у Марка, чтож с его зубами если он так громко щелкает ими? Или не в зубах дело? А этот самый голос уже совсем затих. Горячее тело переминулось на месте, сильнее навалилось на голень зараженного, а голова окончательно упала на крепкое колено. Альфред рефлекторно снова положил руку на голову багрянника, но не смог удержать удивленного вздоха когда почувствовал под пальцами не плотную ткань капюшона, а жёсткие волосы, похожие скорее на кошачьи вибриссы. Такие грубые, густые, что целой ладонью такую копну не обхватишь, а то и двумя вместе. Руки проскользили немного в поисках ранее через капюшон облюбованного уха. Оказалось оно таким же тонким, как прикинул Альфред. Да вот только тоже было невозможно жесткое, будто панцирь какого-то насекомого. Похоже на очень плотную мембрану с поперечными изогнутыми прожилками. Охотник мог сказать, что было даже сильнее похоже на крыло насекомого, чем на ухо. Провел дальше, ближе к гладкой скуле, как нащупал еще что то странное. Какой то непонятный твердый отросток, растущий из-за уха. Альфред еле ощутимо провел по поверхности пальцами, немного отдергивая их, когда натыкался на острые колючки. На ощупь он определил, что непонятная конечность состояла из трех колючих членов и напоминала хваталки богомола. Видимо именно из-за этого отростка в голосе багрянника были эти щёлкающие звуки. О Свет, вопросов становилось все больше по мере того как Альфред продолжал ощупывать лицо багрянника. Но одно он уже знал точно: Марк точно не из Архея. Никогда Альфреду такие не встречались. Огромные жуки - да, такие были, и даже несколько видов. Но чтоб гуманоидные и разумные? Нет, вот такого в Архее точно не водилось. Охотник отчаянно пытался подобрать хоть ну какой-нибудь подходящий под его ощущения вид, чтоб совсем кукухой не поехать и не допустить мысль, что у него начались тактильные галлюцинации, как из сбивчего потока мыслей его выдрал до дрожи спокойный голос. —Развлекаешься?— ну конечно он не спал. Или спал, но так поверхностно, что все эти странные поползновения Альфреда легко его разбудили. Воплощённый испуганно замер, как олень в свете фар, будто статую спародировать пытался, и вообще, не его руки тут лапали чье бы то ни было лицо. —Мог бы дождаться, пока снова прозреешь. Ну или попросить на крайний случай. —Прости, я не удержался.— промямлил охотник, все еще не убирая руки с чужой головы. А багрянник будто и не сильно против, все так же спокойно лежал, немного разомлев под изучающей лаской теплых пальцев. Так необычно... И снова этот охотник его путает, Отца на него нет. Вызывает противоречивые чувства! Мрк'грш'траклар должен разозлиться, в его личное пространство врываются, щупают, гладят! Голова ведь довольно уязвимая часть тела для бойца, на ней глаза, уши, мозг в конце концов! А этот непутевый воплощённый так беззастенчиво ощупывает хрупкие мандибулы, мембранчатые уши. Ни стыда не совести. Но... Марку даже не очень то и хотелось прекращать это. Даже самому себе признаться в этой пошлости было тяжело. Где он, один из рода багрянников, завоевателей миров, а где нежная ласка примитивного немощного человека под хруст огня в камине и обволакивающий запах древесины и травяных настоек? И вправду, связи мало. Но почему то он здесь и сейчас подставляет щёку под мозолистые пальцы недо-лекаря и немного боязливо прикрывает глаза. Как же чертовски путает. После этого Альфред поспешно выпроводил Марка ссылаясь на плохое самочувствие. Спорить с ним было бы глупо, ему виднее. Да и багряннику тоже хотелось немного переварить сегодняшнее потрясение. С чего он вообще полез к Альфреду под бок? Сидел бы как обычно в дальнем углу комнаты и басил бы оттуда. А тут, непонятно чем ведомый, как кот домашний приластился к хозяйским ногам. Не хватало только на спину лечь, пузо подставить и громко замурлыкать. Какой же абсурд. Надо избавиться от этого бреда как можно быстрее. И с тех пор Марк не появлялся. Больше не заходил в гости для долгих спокойных разговоров, историй и горячих дискуссий. Альфред даже не понимал, как он относится к этому. Нет, конечно он был в какой то степени расстроен. Единственный, кроме Беренгария, кто уделял ему внимание, был хоть каким то развлечением в этом бесконечном скучном бессонном и слепом существовании. Но это он так себе говорил. Да, ему просто снова стало скучно. Нет, ни в коем случае ему не стал симпатизировать огромный мутировавший жук. Ни в коем случае он не хотел снова услышать его голос, ощутить жар на коже и грубые волосы под пальцами. Не хотел отколупать этот твердый колючий панцирь, коим тот покрылся с головы до ног, ощетинившись от всего мира. Настолько воинственный, что собственная кожа стала непробиваемой броней? Что же этот бедный багрянник прошел за свою жизнь, что пришлось выстроить такую защиту? Хотя, сказать честно, Альфреда больше интересовало то, что эта броня защищала. Хотелось узнать больше о странном существе, узнать как внешнюю, так и внутреннюю морфологию, от тела до души. Хотелось увидеть. Темно. Впрочем, Альфреду к темноте не привыкать. Но сейчас темнота казалась несколько иной, такой бесплотной и несущественной, будто движением век могла быть развеяна. Перед мутным взглядом показался тканевый навес невнятного болотного цвета, освещенный только небольшим огоньком масляной лампы. По ощущениям, грела она гораздо сильнее чем должна была. Но осознание прострелило его голову. О, Свет, неужели он снова прозрел! Значит план по выуживанию мыслей и воспоминаний из головы Отца провалился и Альфреда пришлось развоплотить? Немного обидно. Впрочем, этот факт расстраивал охотника не больше, чем радовало его выздоровление. Он впервые за долгие карасы вздохнул полной грудью, положил на нее ладонь, не ощущая инородных кристаллов. Погладил, залезая под ткань рубашки через огромную рваную дырень, очертил кончиками огрубевших пальцев рваный шрам, оставленный скинтовыми наростами. Пополнение в коллекции. —Долго себя лапать будешь? Альфред чуть на месте не подлетел. Свет! Он замотал головой из стороны в сторону, ища обладателя голоса, который отозвался чем то родным где то в затылке, а наткнулся на сгорбленную, словно мрачная горгулья, фигуру в дальнем углу палатки, будто сотканную из тьмы и крови. Багряные глаза пугающе палили из под темного капюшона, пускающего чернильную тень и заставляющего черты лица потеряться в темноте. Прожигали душу своей пронзительностью. Иррациональный страх пронзил кости, только недавно обретшие былое здоровье и свободу. Альфред было подумал что его навестил сам дьявол, но знакомый голос все же вызвал некоторые воспоминания и развеял сковывающий ужас. —Мрк'грш'траклар?— выдал он первую и единственно верную догадку. —Ты проявляешь чудеса сообразительности для охотника.— с язвительным смешком прогрохотал багрянник и немного сменил позу, опираясь спиной на балку и положив руки на согнутые колени. Непривыкшие глаза все еще смазывали чернильный силуэт, но охотник уже мог увидеть напряжение в деланно расслабленой позе. Закрытая, оборонительная, как будто вот вот встанет, достанет несложенное при входе оружие, все еще висящее на поясе, и бросится в драку. Пусть и находился в палате вернувшегося с того света, еще не отошедшего полностью от последствий болезни, а единственный враг здесь - всепоглощающая неловкость после такого длительного перерыва в общении. И ведь такому врагу просто так голову не отсечь, не победить, не присвоить волю. Нет, это новый враг для багрянника, который сам с удовольствием высасывает волю смущенного воина. И в попытке сбежать, Марк промямлил что то про "надо сообщить о твоем пробуждении Беренгарию" и уже привстал и потянул руку к закрывающим вход в шалаш полотнам, как его отдернул еще хриплый спросонья голос. —Постой.— рука, как у утопающего протянута к единственному спасению.— Ты, кажется, обещал дать рассмотреть себя, когда я снова смогу видеть. Альфред попытался ухватиться за первый попавшийся предлог, дабы удержать Марка рядом с собой хотя бы еще немного. Враньё, конечно, грех, но провиниться перед Церковью еще сильнее он не мог. —Я ничего не обещал.— пробубнил багрянник, но все же сел обратно.—Но хорошо, я пойду у тебя на поводу в этот раз. Не скрывая счастливой улыбки, Альфред одним жестом подозвал Мрк'грш'траклара поближе. С недовольным кряхтением, будто он старая развалюха, Марк соизволил подползти почти вплотную, касаясь коленями бока охотника, хватая масляную лампу и поднося ближе к своему лицу, разгоняя навеянную капюшоном тень, позволяя разглядеть все мелкие детали своего лица. И не был бы Альфред охотником, точно бы как девчонка завизжал. Но на фоне всех тех омерзительных воплощенных мутантов, Марк казался чуть ли не ангелом. Таким темным ангелом битвы, крови и смерти. Внушало трепет, боязливое благоговение, но у Марка было такое невнятное, смущенное выражение лица, что хотелось не пасть ниц и умолять о пощаде, а рассмеяться и нежно разгладить эти морщинки. Неважно как. Можно пальцами, а можно... Альфред сам своих мыслей испугался. Вот уж облизывать Марка в планах у него не было. Во всяком случае до сих пор. Сейчас он уже не был уверен. —Страшно?— решил подать голос багрянник, увидев замешательство на чужом лице. Ему, конечно же, было абсолютно безразлично отношение этого дурака к его внешности. Но все же это выражение лица кольнуло куда то под ребра, заставляя давным давно заледеневшее сердце расстроенно сжаться. Альфред очнулся от внутренних споров с самим собой, услышав толику грусти в чужих словах. —Не страшно.— руку тянет, останавливается в паре сантиметров, будто спрашивая. — Можно? Багрянник не отвечает, хватает тонкое запястье и льнёт к теплой ладони. Руку обнимает колючая мандибула, которая оказалась не такой уж колючей со внутренней стороны. Получается забавно, такой маленький отросток, а так отражает суть обладателя. Пальцы ложаться на щёку, рассеченую от уголка рта до уха. Марк приоткрывает рот, расщелина расходится и палец попадает на жевательную мышцу. Ведет к ее краю с зачарованным взглядом, подцепляет, давит, отводя в сторону. Вот этот вид Марка, пусть не красного от смущения, ведь на чернильной коже не видно, но с пальцем во рту, высунутым раздвоенным языком и мутным взглядом вызывал неясные ощущения. С одной стороны у Альфреда было чувство, будто засунул палец в рот крокодилу, который вот вот его откусит. А с другой это было самое горячее что он когда-либо видел. Считай буквально, потому что чужая кровь казалась чуть ли не кипятком, а рот - входом в геенну огненную, из которой будто вот вот повалит дым. Палец и вправду прикусывают, а по лицу расплывается немного насмешливая улыбка, но едва ли таким укусом можно порвать кожу, тем более откусить палец. Альфред судорожно выдыхает, кровь приливает к голове, а мысли носятся как молнии, пока палец продолжают игриво покусывать, а после выплевывают и легко целуют. Когтистая лапа опускается и ладонью обхватывает подбородок - властно. Спусти немного ниже - окажется на шее и может придушить. Сломать трахею, заставить давиться воздухом, пережать артерии. Но нет, рука лишь непривычно нежно удерживает, не касаясь когтями, но и не давая отвернуться. Горячее дыхание ошпаривает губы, язык, словно нагретая ожившая смола, раздвигает, вылизывает зубы и десна, пытаясь пробиться внутрь. Совершенно беззастенчиво, только невероятная решимость толкает язык мимо ровного ряда зубов, а половинки длинной мышцы обхватывают чужую, мешая слюну, которая на вкус была странно кислой, как желчь, но без горечи. Масляную лампу возвращают обратно на то же место откуда взяли, а освободившаяся рука стягивает капюшон, а за ним и ворот накидки. Альфред лишь отрывается, загнанно дыша. Зрение мутнеет еще сильнее, и ему кажется, что он снова слепнет. Но стоило немного проморгаться, как он во всей четкой красоте смог увидеть, как багрянник стягивает с себя одежду, чуть ли разрывая ткань. Грубая кожа, расчерченная впадинками стыков между тонкими хитиновыми пластинами, переливалась в робком свете лампы, будто даже этот огонь боялся облизать эту пожирающую тьму. Пуговицы подрясника уже откровенно отлетали, обнажая крепкую талию, подтянутый живот и... Вторую пару рук. —Сколько еще сюрпризов в тебе будет?— с оттенком нервозности протягивает Альфред, наблюдая, как обнаруженная пара ложится на его бока и по-собственнически мнёт, слегка задевая кровавыми когтями. —Не терпится узнать?— одна из верхних рук хватает человечью и кладет на горячую грудь. По температуре как камни, нагретые июльским солнцем где нибудь на пляже. Чертовски горячо. Когтистые лапы гуляют во всему телу, Альфред уже не может уловить момент, когда одна сменяет другую. Его собственные пальцы только судорожно цепляются за жесткую холщовую ткань лежанки, а вторая рука зарывается в объемную копну темнющих волос на затылке, сжимает, но совершенно не мешает целовать лицо, шею, плечи и грудь охотника, что багрянник делал с каким то животным удовольствием. Старался не кусать, не царапать ослабленное болезнью тело, но зубы то и дело оставляли едва краснеющие круги, а мандибулы расчерчивали кожу кровавыми полосами. Вот уж не думал Марк, что его с таким трудом возведенная броня будет когда то так ему мешать. Он бы отдал всё чтоб сбросить ее сейчас, без осторожностей любить этого охотника. Любить? Это же правильное слово? —Люблю...— одними губами прохрипел багрянник неуверенное признание, будто пробовал его на вкус. Такое новое, непривычное, такого он не произносил раньше, не сталкивался с этим. Не в сущности багрянников испытывать любовь. Товарищество - возможно, но любовь? Настолько теплая, что обжигает даже и так кипящую кровь, но не больно, нет. Так заботливо, нежно, она греет, шепчет на ухо какие то доселе неизвестные истины, которые даже Отец не мог поведать. Не путала. Это казалось таким правильным, вот так целовать охотника, когда он в ответ на признание за волосы приятнул багрянника. Обнимать его всеми руками, гладить, выбивать из него томные вздохи и стоны прямо в поцелуй. Сейчас для Марка все казалось таким до ужаса простым и понятным, что он дивился, как он раньше не осознал это чувство, почему только сейчас? Почему такой важный кусок был вырван из культуры его рода? Почему это - табу? Вопросы важные, безусловно, но как ему сейчас было плевать на них. Он хотел вкусить это чувство сполна, насытиться им, наверстать все одинокие годы, полные крови и одиночества. Ведет нижней парой вниз, очерчивает тазовые кости, немного проступившие из за скинутого веса на фоне болезни. Руки опускаются на бедра, сжимают, гладят, царапают внутреннюю сторону, отчего по ним проходит заметная дрожь, а Альфред втягивает через зубы воздух. Марк поспешно разматывает красный пояс и сбрасывает свободные штаны, и, скорее с научным чем с пошлым любопытством, Альфред скользит взглядом ко все еще не изученной области и чуть было не давится воздухом. Нет, конечно же охотник ожидал увидеть что-то сверхъестественное, совершенно не похожее на человеческое. Но чтоб настолько. —Сегодня у тебя день потрясений?— с какой то уже веселой усмешкой шепнул багрянник, подтягивая чужие бедра на свои собственные, а потом закидывая обе голени на одно плечо.—Не стоит так пугаться. Если очень захочешь, то мы можем заняться этим позже, но твое тело еще слишком слабо, чтоб принять меня. Поэтому... Мрк'грш'траклар слегка приподнялся, обнял верхней парой рук ноги Альфреда повыше колена, а нижней немного направил свой член прямо между крепких бедер охотника, сразу же толкаясь и издавая глубокий стон.— Обойдёмся твоими бедрами и моими руками. Трахать даже просто бедра охотника оказалось в разы приятнее, чем кромсать врагов на поле битвы. Приятнее, чем поглощать волю целого воиска. Приятнее, чем принимать кровавые ванны с товарищами по оружию. Ведь желанная воля, та, которую ты взращивал сам на протяжении долгих долгих карасов за вдумчивыми разговорами, и та, которую жаждут тебе отдать... Как же она была вкусна! Сама прыгала в руки, умоляла поглотить. И с каким же удовольствием Мрк'грш'траклар принимал ее. С каким удовольствием он вбивался меж чужих бедер и гладил член охотника, сдавливая кольцом под самой головкой и зажимая уретру, немного оттягивая пик удовольствия. Наблюдал, как лицо напротив кривится от переполняющих ощущений, как зубы закусывают губы до кровавых следов, не давая вскрикам и стонам покинуть глотку. Как ставший родным голос на последнем издыхании хрипел имя багрянника, подначивая продолжать. И ведь продолжал. Продолжал покрывать стройные голени мимолетными поцелуями, не пропуская ни одного рваного шрама, которые, вероятно, охотник зашивал сам. Продолжал гладить нижней рукой мягкий бок, считать выступающие ребра. Продолжал толкать бедрами чужие бедра, увеличивая приятное трение. Перед глазами появлялась мутная пленка, которую приходилось смаргивать, чтоб продолжить лицезреть облитое слезами и румянцем лицо, блестящие от слюны губы и закатывающиеся от наслаждения глаза. Бесконечно хотелось снова наклониться к бледному лицу, уколоть пальцы об отросшую щетину, оцарапать щёки зубами и мандибулами, пробиться языком чуть ли не в глотку, вымучивая каждый жалкий сдавленный стон. Но сделай он так, никто не был бы рад, ведь прекратилось бы столь приятное движение. Поэтому, как ему и было наказано, продолжал вбиваться между теплых бедер, испуская совершенно пошлые несдержанные стоны и вздохи. В висках хлопнул взрыв, перед глазами заплясали звезды, а на груди и животе охотника оказалась мутная смесь белого и кроваво-красного, за которой терялись границы страшного шрама. Марк, все еще вцепившийся в крепкие бедра, пытался разлепить глаза и промограться, отогнать дымку утихающего и, сказать честно, первого в жизни оргазма и хотя бы визуально оценить состояние его партнера. Партнер... Приятное слово. Альфред был в каком то своем мире, смотрел в пустоту стеклянным взглядом. Его грудь вздымалась в отчаянной попытке отдышаться и прийти в себя. Закрыл глаза, поморщился, ощутил, как высохшие дорожки слез неприятно стягивали кожу. Как капли пота и спермы стекали с его тела и как его ноги наконец отпустили, устраиваясь между ними. Ощутил горячий язык чуть ли на своем лобке, который медленно, но верно поднимался всё выше с небольшими перерывами, и это ощущение заставило распахнуть глаза и уставиться ошалевшими глазами на багрянника, который самозабвенно вылизывал покрытый шрамами торс, собирая на язык их смещанную между собой сперму. Лицо его было до ужаса спокойным и сосредоточенным, будто в грядках копался, а не ел странного рода субстанцию, которая уж точно не была приятна на вкус. Охотник лишь молча запустил руку в чужие жеские волосы, заставляя поднять глаза, и зыркнул с таким громким немым вопросом, что у него чуть ли жилки на лбу не выстроились в вопрос "ты что нахрен такое делаешь?" На вопрос ему ответили только ехидной улыбкой, выпутали чужую ладонь из волос, поцеловали запястье и продолжили мерзкий процесс очистки. Альфред лишь обессиленно уронил голову куда-то назад, встречаясь лишь с набитой перьями и сеном подстилкой. А хотелось бы чего то потверже, типо каменной кладки, чтоб размазжить себе башку и не видеть все этой горчей и вульгарной котовасии на своей груди. Язык уже мазал где-то под ребрами, поднялся выше, и Марк не сдержался и прикусил чувствительный сосок, заставляя охотника пискнуть и подпрыгнуть на месте. Что вышло не очень удачно, четыре сильные руки оперативно пригвоздили его к лежанке. —Никакого права голоса, да?— с ноткой удручённости промямлил еще шевелящимся языком охотник, открывая глаза и снова пялясь на болотного цвета навес. —Право голоса у тебя есть только в одной ситуации.— Марк заканчивает убирать языком их беспорядок и начинает просто целовать широкую грудь, прикусывает второй сосок, выбивая уже сдавленный выдох, и поднимает поцелуями по шее до нижней челюсти.— Только в постели, только подо мной. —Посмотрим, как запоешь, когда поменяемся.— подколол Альфред, запрокидывая голову и открывая Марку больше пространства для поцелуев. Когтистая лапа снова ложится на покрытый щетиной подбородок, сдавливает щёки, заставляя открыть рот. Подумав пару секунд над сказанным, Мрк'грш'траклар счел эту мысль не такой уж плохой. Возможно, оказаться под охотником и уже отдавать самого себя на растерзание его любви будет так же приятно? Отодвинув эту мысль в сторону "на потом" он притянул бледное лицо и вцепился таким же жадным, но чувственным поцелуем. Объяснять Беренгарию бесчисленные царапины и укусы на теле Альфреда придется очень долго.