Пусть у тебя всё будет хорошо

— Бен, милый, ты не приболел? Мама забирает у меня тарелку. Большая часть моего ужина так и осталась нетронутой. Я съел, может быть, пару кусочков, которые теперь ощущаются камнями в моём желудке, и тот небольшой аппетит, который у меня был изначально, пропал. — Нет, я в порядке, — говорю я, пока она не пошла доставать градусник и все запасы с лекарствами, которые хранятся у нас в шкафу. — Просто столько всего навалилось. Вот. Почти не соврал. — В школе? — спрашивает папа. Я киваю. — Ты ведь не отстаешь, да? — Нет, но немного тяжело. И опять не соврал. Разве это вообще ложь, если я просто недоговариваю? — Ну, — начинает мама. — Надеюсь, это не повлияет на твои оценки. Когда придет твой табель успеваемости? — На следующей неделе. Все оценки будут отличными, кроме английского, за что я, вероятно, получу реакцию «Мы не злимся, просто разочарованы». — Ты точно чувствуешь себя хорошо? Эти перепады температуры всегда на тебя так действуют. Мама подходит ко мне и убирает волосы со лба. — Кажется у тебя небольшой жар. — Я в порядке. Я стряхиваю ее руку. — Говорю же, просто устал. Кажется, я её убедил, потому что она наконец-то слабо улыбается мне. — Ладно. Она все еще смотрит на меня, отходя. — Тебе стоит записаться на стрижку, твои волосы сзади слишком отросли. — Хорошо. Я отпиваю немного воды, чтобы чем-то себя занять. — Я говорил, что Гэбби Дэниелс бросила пост президента художественного клуба? — Нет, почему? — спрашивает мама. — Думаю, она просто не справлялась, она состоит в каждом школьном клубе. Зато это значит, что я могу ее заменить! — О, дорогой, это здорово! — восклицает мама из-за раковины, где споласкивает тарелки, прежде чем засунуть их в посудомоечную машину. — У тебя будут дополнительные обязанности? — В основном это организация мероприятий и поездок. Я уже подменял Гэбби на большинстве из них, так что большой разницы не будет. — Ты уверен, что это не помешает твоей учебе? — морщась, вмешивается папа. — Договоримся так: если твои оценки ухудшатся, ты должен уйти. — Да, сэр. Виски сдавливает, будто невидимый обруч становится все туже и туже на моем черепе. Я смотрю на маму, надеясь, что она что-нибудь скажет, но она молчит. Она просто смотрит в пол, как обычно, когда папа становится таким. — Я знаю. Папа вздыхает и идет в гостинную, а я беру последнюю тарелку со стола и отношу ее к стойке. — Спасибо, дорогой. Мама не отрывает взгляда от тарелок. — Мне не сложно, — говорю я ей. — Как работа? — Ты представляешь. Она пожимает плечами. — Доктор Джеймсон продолжает подсовывать мне свои документы, вместо того чтобы оформлять их самому. — Саму оформлять документы? — поддразниваю я. — Это его работа. — Да ну? Мама усмехается и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Клянусь, однажды я ему всё выскажу. — Разве не ты говоришь мне никогда не сжигать мосты? — Точно. Но я-то взрослая и могу делать, что хочу. Мама хихикает себе под нос и отставляет посуду в сторону. — Итак, чем ты сегодня занимался? — Ничем особенным. Немного порисовал, поработал над несколькими проектами, которые нужно сдать после выходных. Ничего интересного. Опять же, просто немного недоговариваю. В основном весь день я не находил себе места из-за того, что собирался сделать, пересматривал видео на YouTube о том, как люди это делают, перечитывал старые сообщения от Мириам и чуть не выблевал сэндвич с арахисовым маслом, который приготовил на обед. Типичные, повседневные вещи. Мама ставит последнюю тарелку на сушилку, как раз когда я укладываю контейнеры Tupperware в холодильник. — С тобой точно все в порядке? Может ты отравился? Мама снова тянется, чтобы коснуться моего лба, но я уворачиваюсь. — Точно. Я в полном порядке. Обманщик. — Ну ладно. Мама аккуратно складывает полотенца для посуды у раковины. — Посмотришь с нами кино? — Конечно, буду через минуту. — Может, он не заставит нас смотреть «Один дома» в двадцатый раз, — бормочет мама себе под нос. — Это классика, — поддразниваю я, и она улыбается мне, хватая маленький пакетик мятных печений, который она сделала несколько дней назад, прежде чем исчезнуть в гостиной. Когда она уходит, я нависаю над раковиной, готовясь к тому, что мне принесет этот вечер. Я могу сделать это, все будет хорошо. Все будет хорошо, и это определенно правильно. Я знаю своих родителей и они заслуживают знать обо мне это. Я хочу сказать им, я действительно, действительно хочу. И именно это я собираюсь сделать. — Бен, принеси мне попкорн, — кричит папа из гостинной, и я чувствую, как мои внутренности снова сжимаются. Я беру огромное ведро со стойки, такое, с четырьмя разными вкусами, которое папа всегда покупает на Рождество, и перебираюсь в гостинную, только вот мои ноги словно закованы в цементные блоки. Здесь все ещё царит дух Рождества. Мы с мамой считаем, что люди недостаточно ценят праздник, поэтому она каждый год оставляет елку и украшения до Нового года. Не знаю, делают ли так другие семьи, но это мой любимый из ее мам-измов. Она уже решила, что сегодня мы будем смотреть «Эльф». Мое дело — найти, где мы можем его посмотреть. — Следующим мы можем посмотреть «Рождественские каникулы». Папа хрустит кусочком попкорна. После недолгого поиска я нахожу фильм, ввожу данные кредитной карты мамы и устраиваюсь поудобнее. Странно, вообще-то я обожаю этот фильм до смерти, но сегодня вечером? Это почти раздражает. Хотя, не думаю, что дело в фильме. Я чувствую себя некомфортно, независимо от того, как я сижу, чувствую чужеродность своего тела. А затем фильм доходит до странной сцены, где персонаж Уилла Феррелла поет с Зои Дешанель, пока она в душе, и я понимаю, что его персонаж наивный или типа того, но это все равно немного пугает меня. — Вот это женщина. — усмехается папа, хрустя шоколадным попкорном. — Да, Бен? — Угу. Я изо всех сил стараюсь вести себя так, будто я в теме шутки, хотя это совсем не правда. Интересно, замечали ли они когда-нибудь эту маску, допускали идею, что я был кем-то другим, кроме их идеального сына? Мне не нравится обманывать его. Или маму. По сути, я все время живу во лжи. На самом деле они не всё обо мне знают. И это то, над чем я работал сегодня вечером, да по сути, последние несколько недель. Вот почему у меня не было аппетита и почему я не мог сосредоточиться ни на чем на прошлой неделе. Рождественские каникулы, казалось, проползли со скоростью улитки, потому что я пообещал себе, что это произойдет в эти дни, в какой-то момент каникул. Сегодняшний вечер кажется подходящим моментом, хотя я не могу на самом деле объяснить, почему. Может быть, я нахожусь на каком-то волшебном рождественском подъеме. Это праздники, я полагаю. Но прямо сейчас мне совсем не весело. Может быть, мне стоило надеть больше «гейской одежды», чтобы поднять настроение. Начинается реклама, какая-то автомобильная компания проводит распродажу для «Ho-Ho-Holidays», и краем глаза я вижу, как папа качает головой. Мириам дала мне с полдюжины советов; мне просто нужно дождаться подходящего момента, типа затишья в ночи, когда все будут спокойны и расслаблены. Все будет хорошо, продолжала мне говорить Мириам. Все будет хорошо, я наконец-то выплесну эту огромную боль из своей груди, все будет здорово, и они будут внимательны к моим словам. И все будет хорошо. Я продолжаю говорить себе, что сейчас подходящий момент. Снова и снова, пока фильм продолжает идти, перемещаясь рекламными паузами. Но каждый раз, когда я открываю рот, слова не поддаются мне, и я не могу их выдавить. Я не должен бояться. Но по какой-то причине я боюсь, как бы я ни старался успокоиться. Я не могу избавиться от этого чувства. Может быть, это предзнаменование или что-то в этом роде. Знак того, что мне не следует этого делать. Но я должен это сделать. Я не могу этого объяснить; я просто чувствую это. И несмотря ни на что я действительно думаю, что все будет хорошо. Это банально, но я жду до конца фильма, когда хеппи-энд, все вместе и счастливы. Я вижу улыбку на лице мамы. Папа выглядит равнодушным, но он почти всегда так выглядит. Я должен сделать это сейчас. Я это чувствую. — Эй, я хотел поговорить с вами кое о чем, — говорю я, мой голос очень сухой. — Хорошо. Мама откидывается на спинку дивана, поджимая ноги и подперев голову ладонью. — Что случилось? Папа тянется к пульту и убавляет громкость телевизора. — Я… Я могу это сделать. Просто продолжай дышать. В животе такое напряжение, будто что-то скручивается и скручивается там и не отпустит, пока момент не закончится. Только тогда я смогу почувствовать себя свободным. — Я хотел вам кое-что сказать. Папа смотрит на меня. Вот и все. На самом деле, это довольно забавно. Речь, которую я написал для себя, ту, которую я набрал в Word, чтобы ничего не забыть, теперь просто полностью исчезла из моей памяти. Как будто кто-то вычеркнул её всю. Может, это к лучшему. Может, так я буду с ними наиболее честен. Если это будет исходить от меня, а не от какой-то отрепетированной версии меня, может, это поможет. Может, так будет лучше? Я говорю им. Медленно. На краткий миг меня охватывает облегчение. И я действительно чувствую, что расслабляюсь. Хотел бы я, чтобы это чувство продлилось дольше.