Пусть у тебя всё будет хорошо

— Пожалуйста, ответь. Пожалуйста, ответь, — шепчу я в трубку телефона-автомата, борясь с резким холодом ночи и наблюдая за сиянием рождественских гирлянд, все еще висящих в витринах магазинов, хотя сейчас уже канун Нового года. Всего час, вот и все, что потребовалось моей жизни, чтобы рухнуть. И вот я здесь, гуляю по центру города без обуви, звоню за счет вызываемого абонента сестре, которую не видел, не говоря уже о том, чтобы разговаривать, уже десять лет. — Алло? — голос Ханны звучит устало, хотя еще совсем не поздно. По крайней мере, я так думаю. У меня нет часов, а мой телефон лежит дома на тумбочке у кровати, заряжается, потому что батарея — полное дерьмо. — Ханна, это я. — Кто это? — Это я, — шепчу я. Конечно. Она не узнает мой голос. Больше не узнает. Черт, она, вероятно, даже не узнает меня. — Это Бен. На том конце провода раздается какой-то шорох, или шум, или что-то еще. — Бен? Что ты… Я перебиваю ее. — Ты можешь забрать меня? — Что? Почему? Что происходит? — Ханна. Я оглядываюсь. Тротуар совершенно пуст, вероятно, потому что на улице холодно. Люди в такую погоду предпочитают находиться в тепле своих домов. А вот я медленно теряю чувствительность в пальцах ног и изо всех сил стараюсь не дрожать от резких порывов ветра. — Бен, ты все еще там? Где ты? — Возле Twin Hill Pizza. Я засовываю руки под мышки, удерживая телефон между щекой и плечом. На том конце провода раздается шорох и слышен еще чей-то голос. — Какого черта ты там делаешь? На улице градусов тридцать. — Мама и папа выгнали меня. Воцаряется тишина, и на секунду мне кажется, что звонок прервался. О Боже, я не знаю, сработает ли звонок таким образом во второй раз. — Что? Ее голос кажется почти безэмоциональным, как это бывало раньше, когда она раздражалась. Обычно на папу, из-за какого-нибудь пустяка. — Почему? — Ты можешь просто забрать меня? Я пытаюсь собственным дыханием отогреть руки. — Я могу… Я могу объяснить все позже. — Да, конечно, просто подожди меня. — Хорошо? — Я иду в Walgreens на той улице. Отсюда я вижу ярко-красную вывеску, всего в квартале отсюда. Я даю Ханне адрес, внимательно слушая, что происходит на заднем плане. — Хорошо, я буду там, как только смогу. Ханна живет в Роли, как минимум в часе езды отсюда. Может быть, в сорока пяти минутах, если она поторопится. Так что мне придется немного подождать. Слава богу, никого в аптеке, похоже, не волнует, что я босой. Кассир за стойкой даже не поднимает глаз, когда я пробираюсь в самый дальний угол магазина и занимаю одно из кресел возле зоны ожидания аптеки. Мои ноги болят, и я уже порвал один носок. Я стаскиваю грязные, промокшие носки и начинаю тереть онемевшую кожу. Надеюсь, что смогу хотя бы немного вернуть ногам чувствительность. Ни один из моих пальцев на ногах не посинел, так что есть надежда, что я ничего не отморозил. Сначала я даже не замечаю, что плачу. Может быть, это потому, что мое лицо, кажется, уже кровоточит от ледяного ветра, или потому, что я плакал почти два часа подряд, прежде чем позвонил Ханне. Мое зрение затуманивается, и я снова начинаю плакать, глядя на свои босые ноги. Я изо всех сил стараюсь вытереть слезы, но кожа под глазами так сильно щиплет. Господи. Я — гребаная катастрофа. Я чувствовал себя таким онемевшим по дороге сюда, изо всех сил стараясь добраться до единственного места, где, как я знал, был телефон-автомат. Все в школе любили шутить, что это, вероятно, последний в стране. Потому что кому сейчас нужны телефоны-автоматы, верно? Я крепко сжимаю колени, пытаясь не всхлипывать. Если кто-то из сотрудников и замечает меня, они ничего не говорят. — Убирайся из моего дома. Я даже не знал, что папа может смотреть на меня так, как он смотрел, это было … Ужасно. Сначала все было спокойно. Как будто они хотели меня выслушать. Они позволили мне выговориться, и я все им рассказал. Мама так и не убрала руки со своего крестика, который, как она рассказывала, подарила ей бабушка, когда ей было семь лет. Папа заговорил первым. — Это смешная шутка, сынок. Но то, как он это сказал, говорило, что он не считает это шуткой. Его голос был ровным, как будто мои слова ничего не значили. — Папа… — Ты должен взять свои слова обратно, — добавил он, делая вид, что ничего не произошло, что этот разговор — пыль, которую можно просто стереть. Но это было невозможно. И даже если бы это было возможно, я бы не хотел. Я уже ни за что бы не сделал этого. — Мама. Я посмотрел на нее, а она продолжала переводить взгляд с меня на папу, а затем снова на меня, ничего не говоря. — Пожалуйста? Но она ничего не сказала. А папа злился все больше. Нет, он не кричал на меня. Голос папы был таким пугающе спокойным. — Ты наш сын, Бен. Это просто не может быть. — Папа, я могу… — Убирайся из моего дома, просто убирайся отсюда. — Что? — Ты меня слышал. — Пожалуйста. Я умолял их обоих. — Не делай этого. Папа повел меня к двери, а мама шла за нами по пятам. Я продолжал умолять и умолять, но они не остановились. — Мама! Пожалуйста! — Бог не хочет этого для тебя, Бен. Я умолял ее не говорить так, а потом разрыдался. Но этого, видимо, было недостаточно. Дверь закрылась, а я в неверии смотрел на неё в надежде, что она вот-вот откроется. Я надеялся, что это была какая-то жестокая шутка. То, за что я мог бы простить их потом. Я подергал ручку, но она была заперта, даже запасной ключ, который всегда был спрятан под фальшивым камнем, не подошел, потому что они заперли и засов. Я останавливаю себя, замечая что раскачиваюсь взад-вперед на жестком стуле, надеясь, молясь, чтобы Ханна нашла меня. Что мне делать? Они ведь не примут меня обратно, правда? Что, если я больше никогда не вернусь домой? Поможет ли мне Ханна? Я даже не знаю, что, черт возьми, я должен ей сказать, или сможет ли она мне помочь. Боже, что, если она такая же плохая, как мама и папа? Нет, она не может быть такой, не так ли? Если бы я только держал свой чертов рот закрытым. Трудно поверить, но прошло уже десять лет. С тех пор, как она выпустилась, с тех пор, как мы в последний раз разговаривали друг с другом, с тех пор, как она оставила меня одного с ними. Она может бы быть уже совершенно другим человеком. Хотя вряд ли она может ненавидеть меня. Но с другой стороны, я думал, что мама и папа тоже не могут. — Бен? Я подпрыгиваю от неожиданности, боясь поднять глаза. — Бенджи? Прошла целая вечность с тех пор, как в последний раз меня так называли. — Да ладно. Кажется, Ханна ещё не должна быть здесь, но кто знает. — Ханна? — бормочу я. Мое горло словно забито чём-то. Он резкий и колючий. — Да ладно. Это же твои носки, да? Она осторожно их поднимает. Отвращение на ее лице унизительно. Я киваю. — Они порваны. — И они мокрые. Она комкает их и бросает в сумочку. — Давай отвезем тебя домой. Я качаю головой. — Не хочу. Я чувствую себя ребенком, но мысль о возвращении домой… Я не могу вернуться туда. — Я имела в виду свой дом. Пошли. Ханна подхватывает меня под руку, чтобы помочь подняться. Думаю, я сижу здесь уже час, потому что вся кровь снова начинает приливать к ногам, наполняя их тем неприятным покалывающим ощущением, которое я так ненавижу. Мы выходим медленно, каждый шаг отдает острой болью в позвоночнике. Я молча молюсь, чтобы кассиры были слишком заняты, чтобы обращать на нас внимание. К счастью, машина Ханны все еще заведена. Когда она заканчивает помогать мне сесть на пассажирское сиденье и застегивать ремень безопасности, она бежит к водительскому. — Надо было включить подогрев сиденья, извини, не подумала. По крайней мере в машине тепло. — Ты хорошо себя чувствуешь? Ханна включает заднюю передачу и выезжает с парковки, бросив взгляд между мной и задним стеклом. — Да, — говорю я, хотя до «хорошо» мне сейчас очень далеко. Что, черт возьми, мне теперь делать? — Ты голоден? Я не отвечаю. Но нет. Мама приготовила курицу на ужин, но мой желудок весь день сводило так, что я точно знал, что не смогу удержать в себе ничего из того, что съел. Даже сейчас, натощак, у меня нет аппетита, и от мысли о какой-либо еде мне становится дурно. — Бен? Ханна снова произносит мое имя, но на этот раз она кажется за тысячу миль отсюда. Затем я слышу далекое: — Везу тебя в больницу. — Нет. Я хватаю ее за руку, как будто это остановит ее от разворота. — Я в порядке, клянусь. — Бенджи. — Мы можем просто поехать к тебе? Пожалуйста? Она смотрит на меня такими же, как у меня, карими глазами, теми, которые мы оба унаследовали от папы. — Ладно. Она находит другую полосу поворота, ее поворотник щелкает в мертвой тишине машины. — Не хочешь мне рассказать? Я качаю головой. — Не сейчас. — Ладно, попробуй поспать. Я разбужу тебя, когда мы приедем.

***

Мы едем в тишине, которую нарушает лишь тихо играющая музыка радио. кажется — Топ-40. Я пытаюсь заснуть или успокоить свой разум, расслабиться, не думать о том, что я сделал. Но это невозможно. Потому что я сказал эти два слова. «Я небинарный». Мама и папа сидели не произнося ни слова, несколько секунд. Папа отреагировал первым, попросив объяснений. Это было справедливо и, я думал, было хорошим знаком. Я был напуган, но готов рассказать всё, что они хотели знать. Папа использовал слово на букву «П», и это было похоже на пощечину. Я никогда раньше не слышал, чтобы он так выражался. В тот момент у меня свело живот. Я попытался объяснить различия, попытался объяснить, что значит быть небинарным. Затем начались крики, и все закрутилось так быстро. — Тебе нужно уйти. — Бен? Должно быть, в какой-то момент я все-таки уснул. Я разлепляю тяжелые от долгих слез веки. Во рту отвратительно вязко, а руки одеревенели он неудобной позы. — Мы приехали. Она ставит машину на парковку, но оставляет двигатель включенным, из отверстий обогревателя все еще дует сухой горячий воздух. Я узнаю этот дом. Коричневый кирпич и зеленый сайдинг. Видел его на фотографиях и постах в Facebook. Только так я мог быть в курсе того, что происходило в жизни Ханны. — Ты можешь спать в гостевой комнате, ладно? Я киваю и следую за ней через гараж. Мои ноги вновь замерзают от того, что я снова иду босиком по ледяному асфальту. Ханна быстро отпирает дверь и ведет меня вверх по лестнице, щелкая выключателем в гостевой комнате. — Ванная комната через коридор, если хочешь принять душ или что-нибудь еще. Я смотрю на спальню: огромная двуспальная кровать, много подушек. Определенно лучше, чем моя комната дома, но какая-то пустая. На стенах нет никаких картин, а на комоде — маленьких игрушек. — Вот. Ханна открывает зеркальные дверцы шкафа и берет стопку одеял. — Поспи немного. Утром со всем разберемся, ладно? Я снова киваю и смотрю на кровать. Ханна выглядит так, будто хочет ещё что-то добавить, или обнять меня, или сказать, что все будет хорошо. Но она ничего этого не делает. Она закрывает за собой дверь, оставляя комнату еще более пустой. Я раздеваюсь до трусов и откидываю простыни, забираясь в мягкую, свежезаправленную кровать. Пытаюсь улечься удобнее, но через несколько минут понимаю, что сегодня ночью я не буду спать. Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу их лица. Такие реальные, прямо передо мной, кричащие. А когда я их открываю, нет ничего, кроме темного одиночества спальни. Я тянусь к пульту на тумбочке и переключаю несколько каналов на телевизоре, мой выбор останавливается на повторном показе «Золотых девочек». Потому что я не могу сейчас быть один. Не сегодня вечером. Спасибо, что ты мой друг, Бетти Уайт.