Бонни и Клайд

«Did I take it too far?

How I know what you are»

1. Почти всю сознательную жизнь мы с братом прожили в приюте, спонсирование которого шло от церкви. Уже с детства нас приучали о любви к ближнему, а первой книгой, которую я прочитал была Библия. Не могу сказать, что из нас растили фанатиков, скорее наоборот, учили порицать таких. В любом случае уже к девяти годам я мог процитировать каждую главу священной книги. Ребенком я рос непослушным, часто влезал в словесные перепалки и драки. Соответственно меня наказывали. Розгами не били, нет. Могли лишить десерта, который нам обычно давали после обеда или заставить чистить туалеты, или принять свою вину и извиниться. Хуже унижения не было. Вскоре меня начало это раздражать. Мне хотелось свободы, право самому решать и отдавать отчет за свои поступки. Я не хотел, чтобы меня загоняли в глупые рамки, порицали правилами поведения и моралью, на которую глубоко плевал. В мои десять для меня не существовало ни писаных законов, ни правил. Я жил по принципу одного дня, совершая импульсивные поступки: разрисовывал стену в главном зале, разбивал стекла и воровал. Мой брат же, напротив, предпочитал вести тихий образ жизни, но между тем всегда поддерживал мои решения и проказы. Он был старше меня на 4 года и являлся для меня идолом, на которого мне хотелось равняться. Вскоре нам это надоело. Вместе продумав план, мы сбежали оттуда, не задумываясь о своей дальнейшей жизни. Я не оборачивался, бежал не зная куда и впервые ощутил запах «свободы». Меня мало волновало будут ли они нас искать, ведь на одну проблему меньше. Так и начала формироваться моя личность уличного мальчишки, которого волновали не люди, а их кошельки и вещи. Несмотря на кучу неудобств, с которыми мы столкнулись, мне нравилось так жить. Ночевать под открытыми небом, спать на картонке и укрываться рваными тряпками. В этом была своя романтика. Порой мы ночевали в богатых домах, хозяева которых были не прочь заплатить за уборку всего дома неплохие деньги. Но меня всегда рвало наружу, на улицу. Я с осуждением смотрел на подростков, которые после ссоры с родителями, показывая средний палец, уходили из дома, а через час возвращались обратно. Они никогда не ощутят такого образа жизни, дешевых продуктов и холодного воздуха, после которого обветривались губы. Я пристрастился к воровству. К своим годам мне уже не составляло трудности облапошить очередного истукана и уйти незамеченным. Мне было неважно кто это и что воровать. Я прикидывался скаутом, торгующим печеньем, религиозным фанатиком, раздающим брошюры или даже нищим, коим не являлся. Худоба и одежда, купленная в секонде, дополняли мой образ, а щенячьи глазки сразу пробивали на жалость. «У меня маленькая сестра болеет, мама целый день работает ради нас, мне нужно всего пару долларов». Совесть меня не мучала, лишь изредка я вспоминал слова воспитателей: «Лгать это неприемлемо, лучше сразу сказать правду. А воровство это грех, дети! Низкий поступок!» Мне было все равно на эти слова, со временем ставшими пустышкой. Если на моем жизненном пути будут стоять преграды, то я любым методом дойду до конца, будь то вранье, воровство, а может и убийство. Генри – мой брат – крутился, как белка в колесе. Работал целыми днями и я бывало вместе с ним. Мы жили в съемной квартире, каждый месяц платили по пятьдесят баксов владельцу – милой на вид старушке. Большую часть денег приносил конечно же он, о моих грязных делах знал, либо же догадывался, но никогда ничего не говорил. Наша квартира, состоящая из потрепанной ванной, совмещенной гостиной с кухней и одной каморкой (моей комнатой), была в нижнем Ист-Сайде. Нам часто отключали электричество за неуплату, из-за чего нам приходилось прибегать к старым методам – свечам. Старый барахлящий телевизор заменял нам и радио, и развлечения. Генри, когда у него оставались силы, что-то готовил, я вставлял диск в DVD плеер и тогда мы проводили вечер вместе, как настоящая семья. Но такое случалось нечасто. Обычно мы заказывали китайскую еду из Чайнатауна, либо я приносил что-то украденное из круглосуточного. Изредка брат приводил свою девушку, урожденную полячку, иммигрировшую в штаты из-за проблем с законом. Ее звали Лена, она всегда носила кофты с глубоким декольте и джинсы на заниженной посадке, подводила серые глаза черным карандашом, пахло от нее табаком вперемешку с ванилью. От нее веяло уверенностью. Она мне нравилась, но мой брат меня опередил по всем параметрам, в том числе и возрасту. Когда Лена оказывалась у нас на пороге квартиры, то я либо мигом становился третьим лишним, либо уходил гулять до самого вечера, возвращаясь к ночи. В общем, мы были идеальны в своей неидеальности. Обычной среднестатической (возможно) семьей.

***

Поздний вечер. Я сновал по безлюдным переулкам, всматривался в лица прохожих, подмечая их дорогие вещи. Если у человека была хоть одна брендовая вещь, то в голове у меня срабатывал «зеленый свет». Отличная добыча, чтобы попробовать развести их на пару купюр. И вот, в свете одиноко стоящего фонарного столба мелькнул силуэт мальчишки. Улица была пустой, я подкрался сзади, но не успел и глазом моргнуть, как мои запястья скрутили, заломали за спину. Я зашипел от неприятного ощущения, попытался избавиться от рук, сдавливающих мои, но хватка оказалась сильной. Его горячее дыхание обжигало шею, он стоял впритык ко мне, и, кажется, смеялся надо мной. Таким униженным я себя еще никогда не чувствовал. Сильно подрывает самооценку, в особенности когдатыредко когда проигрывал. Боковым зрением я уловил, как он достает телефон, набирает номер и будничным тоном, будто ловить мелких хулиганов его работа, сказал в трубку: «Па, тут мелкий воришка, знаю, что у тебя много дел, но он хотел меня обокрасть». Я запаниковал. За всю жизнь я ни разу не был в участке, не встречался лицом к лицу с правоохранительными органами. – Отпусти, а. - Он лишь сильнее сжал запястья. – Знаешь, я не особо люблю ролевые игры, а даже если и так, то мне доминировать больше нравится. - Попытки вырваться он пресекал. Мое положение с каждым разом становилось все хуже и хуже, но смириться со скорой расправой я не мог. – Не дергайся. - Его зеленые глаза блеснули озорным огоньком, похоже для него это было своеобразной игрой. Парень, решив не стоять без дела, обшарил мои карманы, к счастью, кроме пары ржавых центов ничего не нашел. – Ты делаешь мне больно. – Потерпишь. - Я оказался в ловушке, выход из которой был похож на сложную головоломку. Я покусывал губы, предвкушая что со мной сделают. Посадят в колонию не для совершеннолетних? Заставят заплатить огромный штраф? Кто же знал, что он окажется сыном полицейского. В любом случае проблем мне не избежать. – Давай договоримся. - Он развернул меня к себе, с неприкрытой ухмылкой смотрел на меня. Расстояние между нами двумя сократилось, его прожигающий во мне дыру взгляд бил под самый дых. Отведя взгляд, я попытался снова: – Пожалуйста. – В следующий раз будешь думать перед тем, как пойти кого-то обворовывать. Прискорбно вздохнув, мне ничего не оставалось, кроме как смириться. Прошло минут десять молчаливого стояния посреди пустой улицы. Запястья ныли, тело затекло. Парень за все это время даже не дернулся, улыбка так и продолжала светиться на лице. Вот бы убрать ее с его физиономии. Меня злила вся эта ситуация и мое положение. Брату позвонить я тоже не мог, телефон, как назло, остался на тумбе в коридоре. Генри будет беспокоиться если не вернусь до полуночи. Не хотелось заставлять его нервничать, тем более из-за меня. Я вспомнил слова одной женщины, работающей в приюте: «Такие, как ты, имеют только один конец – тюрьма». Может я просто сильно драматизировал? Полицейская машина оказалась передо мной спустя полчаса. Мужчина, почти под два метра ростом, усами и полицейской форме, окинул нас взглядом, кивнул и я почувствовал, как хватка ослабла и вскоре совсем пропала. Размяв запястья, с оставшимися красными следами, офицер подтолкнул меня к машине. – Я зайду к тебе, только вещи занесу. - Сказал парнишка, удаляясь с места преступления. Ненавижу. В машине было слишком жарко, слишком тревожно, а еще меня тошнило. Воротник кофты душил, куртка прилипла к спине. Мужчина смотрел на меня через зеркало заднего вида, осуждающе, словно сейчас даст мне пару пощечин и начнет читать монотонную лекцию. – Как тебя зовут? – Майкл. – А лет тебе сколько? На вид не больше тринадцати. – Пятнадцать мне. - Я был обижен на жизнь. На мальчика и на то, что так легко попался. А еще на то, что проиграл, не попробовав выбраться и убежать. Первая проигранная борьба. Это даже борьбой стыдно назвать, просто ничто. – Пятнадцать и уже воруешь? Родители есть, опекуны? - Лучше промолчать. – Есть и не хочешь говорить? Алкоголики? Наркоманы? Полицейский вздохнул, закатив глаза. – Если будешь молчать, то я сам все узнаю. Хватит трястись, как испуганный котенок, тебя поймали, а не меня. Ничего с тобой не будет, посидишь в изоляторе пока мы не найдем твоих родителей. - Его голос был суровым, басистым. Меня не пугал его тон и грозный вид. Меня не покидала лишь мысль о том, что меня поймали. Плевать на полицию и проблемы,меня унизили.

***

Свет от флуоресцентных ламп слепил глаза. Взгляды работников были обращены на меня. Пахло свежесваренным кофе и резким мужским одеколоном. Я оглядывался по сторонам, вглядывался в лица, которые окружали меня со всех сторон, будто стервятники. Комната для допроса, бухгалтерия, кабинет шефа. До этого полицейский участок я видел только по телевизору в старых криминальных драмах. В комнате для допроса обязательно серые стены, большое окно Гезелла (высокая звукоизоляция и взломоустойчивость), деревянный стул со столом и камера, заглядывающая в самую душу. Мужчина похлопал меня по плечу, завел в изолятор, раздался звук лязганья металла, дверь закрылась. Я сел на пол рядом с решеткой, потер усталые глаза. Стоило бы поспать, но здесь, когда со всех сторон на тебя пялятся, не лучшее место. Двое подростков с рассеченными лбами, кровь на местах побоев запеклась и один пьяный мужчина, спокойно спящий на койке. Ужасно несло перегаром и потом. Я не знал сколько тут просижу, но нутро подсказывало, что до утра. Вернусь и на меня обрушиться шквал расспросов от брата, только если «милосердные» офицеры не скажут ему о моем местонахождение. – Так, мальчик, мне нужно знать. - Мужчина вплотную подошел к решетке, постучал по ней. – Номер родителей. - В голосе проскальзывали властные нотки. – У меня нет родителей. – Ясно. А кто есть? – Брат. - Я пялился на кирпичную стену с появившимися от времени трещинами и сколами, выскобленными римскими цифрами, инициалами и непристойными знаками. – Номера не знаю. Знал только первые две цифры, но это вряд ли помогло. Раньше таких знаний не требовалось, мы редко разговаривали по телефону, только если что-то срочное. – И что с тобой делать. - Риторический вопрос, не требовавший ответа. – Ладно, сиди тут до утра, я попробую найти твоего брата, если он конечно существует. Час ощущался как вечность. Меня клонило в сон, но стоило мне на секунду прикрыть глаза, как я сразу себя одергивал. Не спать. Поговорить было не с кем, так как те двое явно не были предрасположены к разговору, уж очень напуганные были. Вот еще один плюс жизни без родителей: тебя никто не накажет. Никто не будет за тебя краснеть, когда в школе ты влезешь в драку или кричать, если твой ответ их не устроил. В любом случае я не знал каково это иметь родителей, получать их заботу и ласку, поддержку и теплые объятия. Хотя, признаюсь, засыпая я представлял счастливую семью, как бы они выглядели и как бы отнеслись к нашей жизни. Брат видел их, но никогда не говорил про них, в нашей квартире даже не было семейных фотографий. Они навсегда покинули нашу жизнь. Я, кстати, до сих пор не знал причины почему мы оказались в приюте. Они погибли или просто отказались от нас? Восемь вечера. Стрелки часов переместились прямо на моих глазах, прошло всего два часа, а я уже ощущал себя живым мертвецом, только вылезшим из промозглой земли. Шатен явился пару минут назад, с улыбкой посмотрел на меня и зашел в кабинет отца. Я стиснул челюсть, кулаки зачесались. Ему просто повезло, что сейчас нас отделяет железная решетка. Я отыграюсь, разобью его лицо и даже не поморщусь. Папенькин сыночек, ходивший за ним хвостом. Не хватало только зализанных волос и лакированных остроносых туфель. Чувство поражения все еще продолжало стискивать мою грудь. Понятия не имею почему меня это так разозлило и обидело, но оскорблен я был до самой глубины души, до самых костей. Я никогда не был слабаком и всегда давал отпор, поэтому такое оцепенение мне не свойственно.Не хочу быть тем, кого легко сломить. – Рад, что теперь не будешь ночевать на улице? - Парень подошел к изолятору. Он тянул губы в улыбке, как чеширский кот из сказки «Алиса в стране чудес». Да и выглядел загадочно, по-другому, чем два часа назад. – У меня есть дом. – По тебе и не скажешь. - Он оглядел меня с ног до головы. – Обычный уличный мальчишка. Может я конечно не выглядел как модель «Playboy» с идеальными чертами лица и пропорциями, но людей за их достаток не оскорблял. Мне не было до этого дела, ведь моя жизнь была не лучше. Возможно даже хуже, чем у других. – Твой папаша не учил тебя нормально относится к людям ниже тебя по статусу? Или я уже за человека не считаюсь? – Люди, которые живут на улице и тем, что ворует или толкают наркоту априори не могут быть нормальными. Есть куча возможностей, а вы все равно выбираете плохой путь. Такие люди зачастую трусы, не способные двигаться дальше и не стоять на месте. Узкое мышление. Даже я, будучи осиротевшим ребенком, всю жизнь прожившим в приюте, которому вдалбливали одно и то же на протяжении одиннадцати лет, уважал каждого. Плевать кого, все они прежде всего живые существа, которым свойственно совершать ошибки, сворачивать с верного направления. Мы не запрограммированная программа, в жилах которых текут программные коды, а мозг состоит из сложно переплетенных проводов. – Тебе-то, наверное, никогда не приходилось сталкиваться со сложными ситуациями. Папочка же прикроет. - Парень засунул руки в карманы, одернул куртку лилового оттенка. – Столкнешься с ними лицом к лицу и поймешь, что они далеко не «плохие», а просто сломавшиеся. И вообще, какое тебе дело до меня? Поймал, так и вали отсюда. – Я пришел не к тебе. Тем более, за мелким хулиганством всегда следует нечто большее, очнуться не успеешь, как уже сидишь в комнате для допроса из-за убийства. Ты просто никто, кому ты вообще нужен, чтобы ради тебя сюда кто-то приходил? После его слов, в сторону меня, я мысленно поставил цель набить ему лицо, чтобы не разбрасывался такими словами направо и налево. – Мне нет дела до твоих лекций.Я такой, какой есть.Если тебя что-то не устраивает, то это далеко не мои проблемы. Плевать я на тебя хотел. Он покрутился возле изолятора еще пару минут, напоследок стукнул по железным прутьям кулаком и повернувшись на пятках, ушел прочь. Зачастую, такие как он, до тридцати лет сидят на шеи родителей, кормят их завтраками, мол, скоро съеду. По его лицу было ясно, что парень не приспособлен к самостоятельной жизни, родившись с золотой ложкой во рту они никогда не заморают руки, потому что папочка коп устроит его в лучший университет или найдет работу в таком же полицейском участке, где их задачей будет лишь проверять документы и отчитывать таких, как я. На более они не способны. У них есть все: начиная от двухэтажных апартаментов на верхнем Ист-Сайде и заканчивая хорошей профессией. Вы можете подумать, что я им завидую, ведь у меня такого никогда не было и не будет, но нет. Мне противны такие люди. Мне не нравится, когда меня поучают, надеясь, что сделают меня лучше, этакий путь от обезьяны к человеку, где по их мнению, я застрял посередине. Что в приюте, что сейчас. Они все считают меня отбросом общества, не способного нормально самореализоваться. У них рожи кривятся, когда они видят того, кто не соответствует им: слишком бедный, слишком грязный, слишкомне такой.Хотя в нашем мире идет борьба за обычное выживание, мы тараканы, которых не составит труда растоптать и смешать с землей. Моя жизнь в приюте, как уже говорил, была далеко не сказкой. Любой проступок – и ты уже становился предателем Божьим, тем, кого не простит даже Он. И сейчас, заглядывая в прошлое и отодвигая воображаемую завесу, я понимаю, что жизнь здесь, на улице и в старой квартирке куда лучше, чем там, где о тебе заботятся. Мы с братом ни разу не сожалели о том, что сбежали из этого места. Просто привыкли делать все сами, ставить и добиваться целей, обеспечивать и другие вещи, которые делают в этом мире все взрослые. Часы пробили полночь и я понял насколько же долго здесь сижу. Холодный цементный пол, пропахший рвотой, мигающие лампы и храпящий пьянчуга. Тех двоих давно забрали, я видел их рассерженных родителей, которые сдерживались, чтобы не начать скандал прямо здесь. По моим небольшим наблюдения подростки были из благополучной семьи, родители одетые до иголочки, в строгие офисные костюмы и с начищенными до блеска, туфлями. Видно их оторвали с важной работы или конференции, их уставшие лица, пропитанные чернильными красками и кофе из автоматов, кричали об этом. Сидеть в маленьком помещение для меня та еще пытка. Мои мозги начали понемногу плавиться, превращаясь в месиво. Час ночи, я уже не различаю реальность и сон, во всём участке кромешная тьма, но шеф полиции кажется совсем не собирается домой. Если бы не он, то мой шанс сбежать отсюда значительно увеличился. Взламывать замки я научился еще в лет шесть, методом проб и ошибок, и сломанных ногтей. Я прикрыл глаза, облокотился всем корпусом о стену. Один, два, три. Четыре, пять, шесть. Я схожу с ума, мне скучно. Вот стоило же угораздить в лапы полицейских. Скотство. Из конца коридора послышался знакомый голос, громкий и обрывистый. Повернув голову я увидел лицо брата, которое спустя секунду осветил яркий свет. Его выражение лица говорило лишь о том, что Генри злиться. Его щеки пылали пламенем, а сам он не подавал никаких дружелюбных признаков. Я вышел, слегка пошатываясь и не решаясь взглянуть на него. Мужчина что-то сказал ему, но я не слышал. Отошел на «безопасное» расстояние, если оно конечно было. Хуже гнева несуществующих родителей может быть только брат, который до этого даже не кричал на тебя. Темнота. Холод. И мы вдвоем, идущие в неловком молчание. Ночи выдались холодными и я уже сотню раз пожалел, что кроме дурацкой куртки и тонкой кофты на мне больше ничего не было. Пустынные улицы, как при зомбиапокалипсе, выдыхаемые в воздух облака пара и еле слышное мяуканье котов из подворотни. Я не знал чего ожидать, что говорить и как, если что, выйти из ситуации. Я пинал мелкие камни из стороны в сторону, смотрел на потрепанные кеды, с потрескавшимся носами и отклеивающийся подошвой. Шнурки развязались и путались под ногами. Как скоро я упаду? Брат все так же молчал. С каждой секундой, проведенной в гробовой тишине, мне становилось неуютно. Темно-синее полотно давило на меня со всей силы, а яркие пятна были похожи на острые иглы, протыкающие все твое нутро. – Воруешь. - Я вздрогнул. Его голос был не таким, как раньше. Разочарование. Конечная станция. – И как я раньше не догадался? – Я думал ты знаешь. – Откуда? В последний раз подробностями своей жизни ты делился года два назад и то, я тебя вынудил. Я передернул плечами. Я не хочу разочаровывать своего самого близкого человека, но и меняться тоже не хочу. Это как попытка усидеть на двух стульях. Вот-вот и ты рухнешь, оставшись с ни с чем. – Прости. – Я не злюсь. - Генри замолчал, поправил русые волосы. – Нет, я злюсь. И сколько ты собирался еще это от меня скрывать? Сколько ты людей обворовал? Десятки? Сотни? Ну, сколько?! – Не знаю. Много. – Мы и так живем в полном пиздеце, так еще и оказывается ты воруешь! Так еще и попался. О боже. - Он ускорил шаг, а я остался стоять позади, подбирая нужные слова, но те как назло вылетели из головы. Я чувствовал себя просто отвратно. – Прости. - Еле как догнав его, я прошептал. – Правда прости. Надо было тебе сказать… – Замолчи, не нужно мне твоих оправданий. И знаешь, меня больше волнует не то, что ты просидел несколько часов в участке, а то, что ты даже не хотел сказать о своей другой жизни. Ты же знаешь, что я не осужу за такое, ладно, может позлюсь, но, Господи! Все. Я устал. - Еще немного и он взорвется как воздушный шарик, подвергнутый давлению. Теперь из него и слова не вытащишь. Мы никогда не ссорились по пустякам, но здесь это далеко не он. Я понимал его поведение и нежелание говорить, хотел извиниться, но Генри не слушал, просто шел впереди, не обращая на меня никакого внимания. Я извинюсь, клянусь. Сделаю все, что он скажет: только пожалуйста,не отворачивайся от меня.

***

Меньше всего мне хотелось переступать порог квартиры. Я предвкушал молчание и полное игнорирование моего существования. Квартира пропахла табаком и ванильными духами. Либо она все еще здесь, либо давно ушла, но запах все еще витал под потолком потрепанного жилища. Напольная лампа горела в самом углу, освещая не застеленную постель. Я бросил куртку на тумбу. Было чувство, что пришел не к себе домой, заваленную моими вещами и воспоминаниями, а в чужой, где кроме голых стен и отсутствия комфорта ничего нет. Я никогда не молчал рядом с братом, но сейчас мой рот будто склеили. Мы не произнесли больше ни слова, Генри кинул на меня взгляд и скрылся за дверью ванной. Как скоро мы теперь помиримся – неизвестно. Он не хотел слушать меня, только если Лена не вразумит его, ткнув пальцем в мою сторону. На следующее утро, которое началось у меня в двенадцать дня, Генри все еще был дома, в растянутой с годами футболке с принтом группы “Nirvana” и широких черных штанах, он сидел за столом, пил кофе, как и в обычные дни. Только вот подойти к нему теперь было нельзя. Он будто мысленно провел невидимую линию, с говорящим знаком «уходи, не трогай меня». Я ощущал себя ребенком, родители которого не уделяли должного внимания. Они всегда были заняты работой, кипой бумаг и выяснением проблем, но только не своим дитя. Только я не был предрасположен к излишнему вниманию и чрезмерной заботе, но сейчас, стоя посреди гостиной, мне до безумия хотелось сказать: «поговори со мной». Просто скажи мне «доброе утро», просто посмотри на меня. Неужели он и правда будет молчать, когда я прожигаю его взглядом? Да что за подлость! Громкий хлопок двери дал понять, что теперь в квартире я совершенно один. Выйдя из комнаты около часа дня, я позавтракал в полном одиночестве. Кусок в горло не лез, еда казалась холодной, невкусной, старой. Я не привык проявлять свои эмоции по отношению к другим, но сейчас, я готов был упасть перед братом на колени. Не могу без общения. И без него тоже не могу.

***

Я провел весь день на диване, просматривая один за другим старые фильмы. Впервые мне не хотелось на улицу, может, это из-за подвешенного состояния. Генри должен прийти к полуночи, если я не путаю его график работы. В любом случае он не заговорит со мной. Как минимум еще несколько дней. Я знал, что играть в молчанку, неважно с кем, плохой урок воспитания, но когда это волновало нашу семью? Точнее нас двоих, выросших в стенах приюта. Мы не были примером идеальной семьи и вряд ли ей станем, такова жизнь. Мы были теми, кто всегда обсуждал грязные темы, делились странным и порой, отталкивающим некоторых, опытом. И все таки мы стояли друг за друга горой. Мы понимали друг друга с полуслова, мы были как инь и ян, гармонично дополняющие друг друга. Но иногда я сомневался в нашем кровном родстве. Генри был русым, зеленоглазым, а я кудрявым и темным. Что-то не сходилось, и он, когда я был младше и доверчивее, подливал масла в огонь, говоря, что на самом деле я прибился к нему, а кинуть меня ему стало слишком жалко. В любом случае нас связывали крепкие узы, морские узлы, которые было не так просто разорвать. Мы прошли многое и пройдем еще. Внутри души я безумно переживал, впрочем как и он, я точно знал. Любая ссора воспринималась мной слишком болезненно, чего я соответственно никому не показывал. Пусть запомнят меня как бессердечного, чем того, у кого сердце кровоточит от каждого недопонимания. Вы, наверное, понимаете, что весь мой образ можно было легко смыть парочкой ядовитых слов. Слабохарактерных никто не любил, я видел, как над такими издевались и загоняли в угол. Но все же, я не был мямлей. Дать кому-то в солнечное сплетение и обозвать мне не составляло труда. Улица вырастила из меня того, кто не сломается, того, кто всегда сможет дать отпор и подняться с колен, даже по уши в грязи.

***

Это были самые ужасные несколько дней за всю мою короткую жизнь. Еще никогда я не чувствовал себя одиноким, сидя рядом с Генри, лицо которого было непоколебимо. Сначала я пытался как-то справиться с тишиной и даже начал ее принимать, но спустя пару дней она стала невыносимой. Я ощущал себя запертым где-нибудь в подвале, где людские голоса и дневной свет вообще не проникали в помещение. А еще снова возникла мысль о мщение. Я никак не могу выкинуть ту противную улыбку, которой он меня наградил, когда со всей силой стискивал руки. Я не хотел это просто так оставлять, даже если прошло уйму времени. Поскольку с братом у нас была немая борьба, которую я принял с горечью, то днями напролет я гулял, останавливаясь в том переулке, где впервые увидел шатена. Мое поведение больше походило на преследователя, но реванш был для меня куда важнее всеобщего мнения. Я предвкушал вкус скорой победы – придавало уверенности и сил. И вот, я вижу его и мои глаза загораются. Я подошел к нему сзади, схватил за капюшон куртки и со всего размаха врезал по челюсти. Он упал на асфальт, прижимая рукав к кровоточащему носу. Парень не испугался, даже не был удивлен моего появлению.Снова та же улыбка.Это лишь сильнее меня разозлило. Шатен поднялся, отряхнул джинсы и сплюнул кровь. Ему не было больно, либо парень очень хорошо притворялся. – Ничему тебя жизнь не учит. - Мне не было дела до его слов, доносившихся до меня будто я был под водой. Я ударил его снова. Снова и снова. Но он не подал и звука. Лицо покрывалось синяками, небольшими гематомами, из носа хлестала кровь, губа разбита. Меня захватило безумное чувство эйфории, я получал наслаждение от созерцания его, лежащего подо мной и истекающего кровью. Он ни разу не ответил мне, ни разу не замахнулся. Шатен будто бы принял свою участь, которую я вписал в его лист судьбы. Я отпускал все проблемы и заботы, даже ссора с братом отошла на второй план. Парень харкался кровью и изредка вытирал лицо грязными ладонями, размазывая это детище. Меня, кажется, было не остановить. Так давно я не расслаблялся. Лучшее чувство в жизни. Никакое с ним не сравниться, ни один наркотик его не заменит. Но мое агрессивное поведение не только из-за сдачи своему папаше, а еще и из-за его слов. Пренебрежение и какое-то отвращение, вперемешку с личным превосходством. Он считал себя лучше других, а значит остальные, по сравнению с ним, ничто. – Я же сказал, что за такими, как ты, всегда следует большее. Бей сколько хочешь, но рано или поздно ты меня убьешь. - Эти слова будто отрезвили меня. Я отпрянул в сторону, костяшки разбиты в кровь, саднят, капли тягучей алой жидкости капают на землю, на кеды. Его лицо превратилось в месиво, но даже через кучи синяков я мог разглядеть насмешливую улыбку. С каждым его словом моя злость превышала все показатели, еще немного и у меня пойдет пар из ушей. Другая же часть меня понимала, что яправдамогу его убить или очень сильно навредить и тогда от проблем мы никогда не отделаемся. Я понятия не имел расскажет ли он это отцу, или соврет, но в любом случае я готов был понести наказание, пусть и самое жесткое. Я выполнил то, что хотел. Не это ли счастье? – Я же знаю, что ты не способен на убийство, просто кто-то не умеет контролировать себя. - Его походка была покачивающийся, он пару раз чуть ли не упал, когда сворачивал в ближайший переулок. Ему больно, неприятно, но его гордость не позволяет этого признать. Она держит контроль и полностью заведует им, плюет на страхи и возможные неудачи. Стоило ли мне уйти или остаться? Только какой в этом смысл? В нос бил неприятный металлический запах, я вытер руки о куртку, сунул их карманы и зашагал отсюда, оглядываясь по сторонам и выискивая непрошенных зевак. Теперь эта улица знает две неудачи. На ней смешалась кровь, страх и непринятие того, что кто-то сильнее тебя. Этот переулок знает столько же, сколько и мы, теперь она наш главный секрет, который каждый из нас унесет в могилу. Она наш соучастник, эвидевший кровопролитие и простой прохожий, увидевший задержание хулигана. Она знает все.

***

Генри обратил внимания на руки, первый долгий взгляд спустя пару дней. Я знал, что ему интересно откуда это, но из-за все еще непереваренной обиды промолчал. Вода окрасилась в красный оттенок, а ванна заполнилась неприятным запахом. Раны щипали, сморщившись, я промокнул их салфеткой. Ничего не буду с этим делать, сами заживут. Не успел я выйти из ванны, как Генри сразу задал мне вопрос. Так безразлично, как только мог. – Что это? - Я сложил руки за спиной. – Я спрашиваю: что это. Ты с кем-то подрался? – Есть момент. – Ты издеваешься? И с кем? С сыном политика, президента? – Неважно. Я все равно его разозлю, неважно каков будет мой ответ. Не хочу даже думать о том, если Генри узнает с кем я подрался. Точнее кого побил. – Важно. Опять ищешь проблем на пятую точку? Если тот, с кем ты подрался пойдет в полицию, то тебя могут посадить. Знаешь сколько из-за этого будет проблем, разбирательств? Я пожал плечами. Брат тяжело вздохнул и махнул рукой. Честно, мне не хочется делать ему больно, но что я могу сделать? Как исправить то, что кажется неисправимым? Не все же люди идеальны, в том числе и я. Это просто нужно принять. Я не изменюсь, это просто невозможно.

***

До самого вечера я просидел в полном умиротворение, снова молчание и косые взгляды. Ничего не поменялось. Да и должно ли? Я осознавал свои ошибки, но сказать, что сожалею о них, не мог. Возможно я эгоист, не способный принять, а может просто не хочу признать себя «плохим». Громкий стук в дверь. Все замерло. Я выглянул из свой комнаты. Генри стоял в проходе, с кем-то разговаривая. К нам редко захаживали соседи, желающие узнать как у нас дела. Я напрягся, прислушиваясь к диалогу, но ничего, кроме того, что за дверью мужчина, не понял. «Майкл». Меня как холодной водой окатило. Брат повернулся ко мне и тогда я увидел шефа полиции. Его брови были сведены к переносице, мужчина упер руки в боки, испепеляя меня своим взглядом. – Гаденыш. - Я сложил руки на груди. – Думал я не узнаю? И чего тебе только на месте не сидится? – Заслужил. – И ты заслужил того, что с тобой будет. Едешь со мной в участок, посмотрим, как ты заговоришь там. - Мужчина поправил воротник рубашки, обволакивающий его мускулистые руки. Выхода у меня не было. Если попробую сейчас сбежать, то станет только хуже. Ситуация не из лучших. Но при мысли о том, что его сын получил по заслугам, на лице появлялась улыбка. – Я не буду тебя ждать, живо. Идем. - Отчеканил коп. Я успел только куртку накинуть, как меня уже волокли по лестнице, к машине. Только там мне пришлось осознание того, куда меня все таки везут. Только сейчас я осозналнасколько далеко зашелза эти последние дни. Раньше я делал все тихо, без лишних глаз, а сейчас привлек внимание полиции. Может слова о том, что я сяду за решетку, оказались правдой? 2. Я сидел в плохо освещенной комнате для допроса, куда меня буквально втолкнули. Напротив – шеф, а сзади него шатен, только теперь его лицо куда чище и в пластырях. Я с ненавистью смотрел на его сына, и признаться, я бы повторил с ним то же самое. Но больше всего меня волновала ситуация дома, которая накалилась до двухсот градусов. Я винил себя за то, что теперь у нас проблемы. Они, конечно, были и до этого, но теперь все куда запущеннее. Будут ли после всего этого у нас с Генри нормальные отношения или они навсегда разорвутся от натиска? Об этом думать не хотелось, но получалось крайне плохо. Каждую секунду я возвращался обратно, каждый раз карая себя за глупость. Нужно было сказать. Это бы не исправило положения. Я бы просто ввел его в курс дела. Приход полиции не был бы для него таким удивлением. Наверное. – И что ты скажешь в свое оправдание? – Ничего. Пусть ваш сын лучше следит за своим языком. - Парень взглянул на отца, но тот даже не повел взглядом в его сторону. Похоже тому не было дела до косяков сынишки. Прискорбно. Лучше бы провел ему поучительный урок - «как общаться с людьми. Без оскорблений.» – То есть, ты хочешь сказать, что даже не сожалеешь? А если бы ты убил его? Знаешь: какие последствия были бы после этого? - Догадывался. Я не сожалею, считаю свой поступок геройским, только вот этого никому не скажу. – Я не убийца. – Но можешь им легко стать. - Мужчина прочистил горло и скомандовал парню выйти из кабинета. Я так и не понял смысла его присутствия тут. Жалости он у меня не вызывал. Он наклонился ко мне, прошипев: – Тебе повезло, что я считаю, что ты еще можешь измениться, поэтому радуйся, в тюрьму не загребешь. Но арест на месяц тебе обеспечен. Изолируем тебя от общества, может поймешь что к чему. Удар ниже пояса. Я был согласен поехать в исправительную колонию, но только не арест. Я не готов сидеть дома целый месяц, не выходить из дома и изолироваться от общества. У меня слишком много планов и несовершенных дел. Я хотел запротестовать, начать кричать и размахивать руками, мол, нет, но здравый рассудок был выше моих желаний. Принять это для меня значило сдаться. Месяц. Не такой уж и большой срок, но для меня это хуже смертной казни. За это время я с большей вероятностью скинусь с окна, чем вытерплю этот Ад. Я ничего не ответил, наверное, коп подумал, что я согласен с ним. Внутри меня прошелся целый ураган, смешавший в себе злость и обиду на весь этот мир. От одного лишь слова по телу пробежались мурашки. Что угодно, только не изоляция. Одиннадцать лет я провел в четырех стенах не для того, чтобы скрыться от этого мира снова. Как я буду без своего досуга в виде воровства? Это неотъемлемая часть моей жизни, заполняющая все тело адреналином, когда ты, с деньгами в кармане, бежишь от еще не понявшего уловки очередного остолопа. Издевательство. Как только я вышел из комнаты, меня переполняла ярость, я сжимал кулаки, искал взглядом виновника моего заключения. Он стоял возле двери, будто сторожевой пес. Его взгляд был пустым, направлен куда-то в сторону. Голова повернута к выходу, а руки сжимали край куртки, рукава которой были запачканы кровью. – И зачем ты это сделал? - Тишина. – Почему нельзя было просто промолчать? Неужели так сложно держать язык за зубами? Подумаешь побил, есть за что, заслужил. - Я разговаривал со стеной. Парень не отвечал, молчал, на секунду даже показалось, что он не дышит. – Понятно. Решил сделать вид, что не слышишь? Я же знаю, что ты все слышишь! Как разбрасываться словами какой я ничтожный ты первый, а как ответить за них, то сразу язык проглатываешь. Бесполезно. Все мои слова отражались от него и прилетали обратно ко мне. Безумно раздражало. – Отвянь от меня, настолько сложно понять почему я рассказал? - Я уже готовил новую порцию едких слов, как он прошел мимо меня, промелькнул, задев плечом. Так уж и быть, больше не потревожу сына полицейского, а то совсем расклеился.

***

Домой меня привезли уже с электронным браслетом, надетым на ногу. Было чувство, словно мне одели свинцовые оковы, сжимающие лодыжку до посинения. Она отдавалась грузом, неподъемной ношей. Как объяснил мне один из работников участка, то он отслеживает мое местоположение, при попытке выйти из дома браслет начнет пищать. Я снова взаперти, как бы не пытался выбраться из такой жизни. Он сковывал мои движения, делал их деревянными и будто бы кукольными, которыми управляли с помощью ниток. Уже сразу, как только браслет сжал мою ногу, мне стало невыносимо плохо. Я воспринимал это как оповещение о смертельном диагнозе и скорой смерти в агонии. Брата дома не было, пусто. Может оно и к лучшему. Было страшно смотреть ему в глаза да и в принципе смотреть в его сторону. Электронный браслет напрягал меня, было ощущение слежки за мной и моими действиями. Он портил весь мой образ. Я старался не замечать его, игнорировать, но мои нервы сдавали после нескольких секунд. Можно ли его мочить? Что вообще можно делать с таким бременем? Лучше бы я сдох, чем терпел такое. Заснуть не получалось, шум проезжающих за окном машин, тихие разговоры за стеной, и я, неподвижно распластавшийся на полу. Я слышал, как Генри пришел и хотел выйти, но остановил себя. Он сейчас в не лучшем состояние, до сих пор не отошел от того, что случилось пару часов назад. Закрывая глаза, я видел себя в роли серийного убийцы, смышленого программиста и ловкого вора, решившего ограбить банк. И ни одного «светлого» образа. Ни учитель, продавец или политик, лишь те, кто вредит людям, убивает их и забирает деньги. Образы смешивались в кучу, превращались в кашу, непонятную субстанцию. Отодрать себя от пола было непросто. В глаза бросались яркие картинки постеров, которыми была обклеена вся кладовка, одеяло сползло на пол и сейчас касалось моего запястья, в углу скопились брошенные вещи, больше напоминающие склизкое существо. Мерзость. Настольная лампа мерцала и вскоре совсем потухла. Надо заменить батарейки. Я привык к темноте, привык к вечному беспорядку в моей комнате и неприятному запаху: то ли травка, не знаю откуда, то ли ваниль. Но сейчас меня не радовало окружение, ни одна вещь не вызывала приятных эмоций. И все из-за какой-то хреновины на ноге. Прошло пару часов, а она уже достала меня. Я поднял ногу, диод горел красным, как портал в преисподнюю.

***

Я пил кофе, когда мой брат сел подле меня, глубоко вздохнул и пожелал доброго утра. Может он конечно сдерживался, но тон его был спокойным. И я сам, не смотря на последние события, смог немного прийти в норму. Генри ни слова не промолвил про браслет и мой визит в участок, делая вид, что ему глубоко наплевать. Дальше мы снова молчали, я исподлобья смотрел на него, наблюдал за каждым отточенным до идеала действием, когда он снова сделал вид, что меня не существует. А я только подумал, что все начинает приходить в норму. Рано радовался. Целый день я ходил по дому, от скуки убрал многолетний бардак в комнате и вымыл посуду, чего раньше никогда не делал. Перебрал все диски и разложил по полкам, выкинул мусор. Все это было лишь попыткой перестать нервничать, забыть о существование браслета, и, вроде как, получилось. Но это только на пару часов. К вечеру я снова сходил с ума. Делать было нечего. Ничего не хотелось, даже просто подняться с дивана и поесть. Да не привык я вести сидячий образ жизни! Мне нужен воздух, люди, улица в конце концов. Да лучше бы меня жилища лишили, чем свободы. Кто вообще придумал такие установки? Сломать бы ему руки.

***

Удручало то, что целыми днями я один. Утро, ночь – неважно, кроме меня и шума в голове больше никого. Я чувствовал себя брошенной игрушкой, отбросом общества. Генри я практически не видел и от осознания, что даже в собственной квартире, мы фактически превратились в чужих людей, становилось не по себе. Больше никто не звал смотреть фильм, не звал на поздний ужин. Это все в прошлом. Картинка идеальной семьи надломилась еще в ту роковую ночь, после которой наше общение уже не было прежним. Лена больше не переступила порог этого дома и я не засматривался на нее, надеясь, что она бросит брата и уйдет ко мне (меня не волновала разница в возрасте), Генри не рассказывал о глупых работниках, смеясь и пародируя их манеру речи. Все это осталось воспоминанием, висевшим на тонкой ниточке у меня в голове. Молчание с каждым разом становилось все тревожнее, а вскоре стало незаменимой частью нас двоих. Порой казалось, что я забуду его голос, а может даже и свой. Я не требовал душевной беседы, где он, как пару лет назад, будет успокаивать меня из-за глупого детского кошмара, я хотел всего лишь капельки внимания. Все-таки мы родная кровь, верно? Так в чем сложность простить и принять? В чем проблемапонять меня,мои поступки? Нам обоим сейчас живется нелегко, куча проблем, о которых мой брат даже не подозревает. Да что уж там, даже я не все их знаю, ведь они спрятаны где-то глубоко внутри, в корнях произрастающих стволовых клеток и нейронов. Первую неделю я терпел, дальше это становилось сложнее. Я сидел на полу в ванной и с ненавистью смотрел на этот браслет, ставший моим главным ночным кошмаром. Никогда бы не подумал, что буду убиваться из-за такого. Капли воды стекали по лицу и падали на темную плитку, отдаваясь эхом в ушах. У меня не было сил даже подняться. Я просыпался с надеждой, что его там нет, но он был. Каждый день, ровно в двенадцать, ко мне приходил куратор. Средних лет женщина с рыжими волосами, завязанных в пучок. Она осматривала его, записывала что-то в бланк, говорила со мной, что являлось обычной формальность. «Как ты поживаешь?», - она переступала порог и сразу же задавала этот вопрос. Больше ничего. «Нормально», - отвечал я, и женщина кротко улыбалась. Она уходила и я снова оказывался в одиночестве, из-за которого скоро начну сметать все вещи на своем пути. Я злился на самого себя, ненавидел за такие оплошности. Казалось, это первый признак поменять жизнь в другое русло, но я даже не представлял как это сделать. Слова, сказанные мне, разными людьми, начинали все больше походить на правду. Но сдаваться я не собирался. Я засматривался на кухонный нож, который мог помочь избавиться мне от него, вывести из строя, но вот только потом будут неприятности. Я готов был ампутировать себе ногу в домашних условиях. Пару раз я пытался его снять. Все бестолку. Я отчаялся. Нет никаких шансов избавиться от него. Я сутками гнил дома. Впервые столкнулся с апатией и нежеланием двигаться дальше, словно эта штука на всю жизнь и что после нее больше ничего нет. Дни шли безумно медленно, я безнадежно пялился в окно, ощущая себя запертой в башне принцессой. Ночами не спал, перечитывал книги по квантовой физике и астрономии, которые до сих пор не вернул в библиотеку.«Частица может находиться в квантовой суперпозиции, где она ведет себя так, как будто она находится и здесь, и там». Главное правило квантовой механики, которое я запомню на всю жизнь. В закромах я нашел книги Булгакова и Достоевского, которые как-то принесла Лена, ознаменовав это тем, что мы глупые и необразованные и пора приучать нас к неисправимой классике. Сборник рассказов Федора Михайловича был прочитан за пару дней. Я редко открывал книги в своей жизни, но сейчас это помогало мне уйти от реальности.

«И даже самая странность, самые грубые, резкие недостатки Ефимова привязывали к нему Б. еще сильнее».

Порочный круг. Зайдя в него один раз ты больше никогда не выберешься. Адский котел, в котором я плавился изо дня в день. Даже в приюте было куда больше возможностей. Прошло две недели. Еще немного, и я наконец-то окажусь на свободе. Мне подвернулась удача. Был выходной, я думал, что брат снова уйдет к ней, но этого не произошло. Вместо этого она пришла к нам. Была ли это случайность или прихоть кого-то из них я не знал, но увидев девушку я смог впервые за долгое время улыбнуться. Все таки этого мне не хватало. Лена смотрела на меня с сочувствием. Генри отлучился по делам, срочно вызвали по работе, по крайней мере я так услышал. Я плашмя лежал на диване, когда она, сбросив мою ногу с подушек, села рядом. Несколько секунд девушка не решалась говорить и я уже подумал, что она так ничего и не скажет. – Как ты? - Начала она, поудобнее устроившись, приняв расслабленную позу, облокотила голову на руку. – Ладно, можешь не отвечать, я знаю каково тебе. - Я кивнул. Она немного помолчала, вскоре более серьезно сказала: – Встань. - Поднявшись, я опустил взгляд на пол. – Вы обаgłupcy. - Я не понимал, что она имеет в виду, поэтому переспросил, но ее это похоже рассмешило. – С польского значит «дураки». Нет бы поговорить как взрослые, вы продолжаете друг друга игнорировать, будто вы не братья, а незнакомые люди. Генри тоже весь на иголках, кошмар просто! Прикинь, он переживает за тебя. Все мозги мне проел, говоря, что его брат из комнаты практически не выходит. Ты изменился. Все мы это видим. Если под изменениями они воспринимают подвешенное состояние, то тут нет ничего удивительного. Как только браслет снимут, то все мои проблемы мгновенно пропадут. Я продолжу свой разгульный образ жизни, только впредь буду действовать куда осторожней. Обещаю, я не буду ночевать дома, лишь бы до конца насытиться тем, что у меня так безбожно отобрали. – Я сижу дома почти месяц, тут любой поменяется и сойдет с ума. - Она аккуратно кивнула. – Я занимаюсь тем, что мне вообще никогда не нравилось. Мне самому от себя страшно, но ничего не поделаешь. Я так устал сидеть дома, это просто невыносимо, мозги плавятся! – В любом случае скоро это закончится, просто потерпи немного. Генри, после твоего ареста, стал безумно нервным! Мечется и мечется. Я ему сотню раз говорила: поговори с ним, вам же обоим легче станет, он отмахивается, прикрываясь работой. В общем, если вы правда в ближайшее время не поговорите, то я это сделаю за вас, и поверьте, вам это не понравится. - Лена ткнула меня под ребра, дабы я обратил на нее внимание. Я так давно ни с кем не говорил и этот разговор, пускай и не самый веселый, действовал как утешение, антидепрессанты. Я не знал, что отвечать, а мысли было крайне сложно сформулировать, но соглашался с каждым ее словом. – И еще вопрос: зачем ты полез в драку? – Потому что не хотел быть слабаком. - Теперь я сомневался в своих намерениях. Может я делал это для удовольствия? Я запутался, не понимаю смысла своих действий. – Я не хотел так легко сдаваться. – O mój Boże! Если тебя обыграли один раз, то это не делает тебя слабаком, запомни это.То, что не убивает нас, делает нас сильнее.Ты понимаешь к чему это? Одна ошибка сделает нас лучше. Тебя поймали, но в следующий раз ты будешь куда внимательней. Не стоит загоняться в себе и искать свои минусы. - Ее рука осторожно коснулась моего плеча. – У моей семьи, как ты уже знаешь, на родине было кучу проблем с законом. Мне было семь лет, когда моего отца обвинили в мошенничестве. Я понимала, что теперь нам придется туго, но мои родители не хотели сдаваться в руки полиции. Они сбежали сюда. Конечно, в этом нет моей вины, но с детства я уже знала, что никогда не полезу во что-то незаконное. Опыт моих родителей научил меня тому, что неважно какие у тебя проблемы, наперекор полиции лучше не лезть. Не подумай, тебя я не осуждаю, просто пытаюсь успокоить. Перестань думать, что ты слабак. Вы с братом далеко не такие, у вас за плечами печальное прошлое и один избалованный мальчишка не сможет этого никогда не изменить. Напоследок она обняла меня. Я уткнулся носом ей в плечо, вдыхая сладкий аромат. Мне стало легче. Груз безусловно остался, все еще продолжая сковывать меня, но теперь на одну проблему стало меньше. – Надеюсь, ты хорошо его отделал. И в следующий раз все-таки не набрасывайся на сына полиции. - Она потрепала меня по волосам и встала с дивана. Нет, все таки почему мы с ней не встречаемся.

***

Из разговора я понял одно – во что бы то ни стало поговорить с братом. Наконец, спустя две с лишним недели, закрыть этот гештальт. Было страшно. Генри мог просто не стать меня слушать и тогда все пропало. Навечно. Я долго выбирал момент и еще дольше оттачивал свою речь, ибо запинаться во время такого важного разговора не хотелось. До снятия браслета шесть дней. Я их отсчитывал, считал секунды. Скоро я снова стану свободным, но одна деталь так и не даст мне почувствовать весь вкус свободы. Молчание достало нас двоих. Я видел это по его уставшим глазам. Оно становилось невыносимее с каждым новым днем, с самого утра и до позднего вечера, пока последний источник света не погаснет. – Нам нужно поговорить. - Форточки были открыты нараспашку, прохладный воздух морозил, пол был ледяным, стоять на таком было очень сложно. Генри ничего не ответил, хотя напрягся. – Да перестань уже! Просто поговори со мной. Ну же, скажи, что я дурак. – Ты дурак. - Лучшее, что я слышал за последние время. Безумно скучал по этому. – И еще много других подобных слов. И с каких пор ты первый идет на контакт? Из тебя же слова не выбить. – С недавних. - Я подошел поближе. – Прости. Сам не знаю почему не сказал. Поверь, это было худшее время, Господи, я думал, что убью себя. Ладно, утрирую немного. Но все же, я так скучал, правда. Мне было просто ужасно плохо! Я так хотел с тобой поговорить, все обсудить, как раньше… – Она тебя подтолкнула на этот отчаянный шаг? – Отчасти, но и без ее помощи я бы пошел на перемирие. Знаешь, я тебе завидую, ты можешь выйти из дома, а я с этой хреновиной могу только сдохнуть. Я скоро ее сломаю, клянусь, еще до того, как ее с меня снимут. Генри, ты же не злишься? - Настроение поднималось с каждым сказанным словом и пусть он практически не говорил. Я получал неимоверное удовольствие просто высказывая все то, что накопилось. – Скажи, что не злишься! Все сделаю, честно, лишь бы мы снова начали общаться как раньше! – Прямо таки на все готов? - Я сделал вид, что не услышал его. Конечно я слегка преувеличил, но это все ради всеобщего блага (моего). – Да ладно, не злюсь, но я бы тебе врезал. Удивляюсь, как ты еще не загремел в тюрьму с такой-то деятельностью. – То есть теперь у нас все хорошо? – Если ты так хочешь, то да. Теперь меня не смущало ничего. На данный момент, с ног до головы, меня захлестнуло чувство радости. Еще немного и я бы точно заплакал. Теперь жизнь вернется в прежнее русло. Почему-то я думал, что разговор выдастся более насыщенным и сложным, но на деле все было куда проще: без криков и многочасового выяснения.

***

Я чувствовал себя лучше. Я снова проводил время с братом, так же разговаривал с ним до поздней ночи и смотрел фильмы, попутно обсуждая их. Электронный браслет резко стал не проблемой и даже дома я мог нормально проводить время. Всего лишь стоило помириться, просто поговорить. Жизнь заиграла новыми красками, а совсем скоро станет еще лучше. Я ждал поездки в участок больше, чем что либо. Скоро мои страдания закончатся. Я выйду на улицу с гордостью, как солдат, перебивший многотысячное войско. Я поклялся Генри, что не буду воровать и тем более влезать в драки, но он еще не знал, что я скрестил пальцы за спиной. Было стыдно перед ним и перед собой тоже,но меняться я не хотел. Плевать на последствия, это как наркотик или алкоголь – ты понимаешь, что это плохо, но бросить никак не удается. Украденные вещи и перепачканные кровью кулаки – моя самая сильная доза.