Разделенные судьбой

Глава 39. Серхан сидел на краю кровати, не отводя взгляда от сына. Джан спал, тяжело, с перебоями, время от времени морщась во сне. Казалось, даже сны ранили его. На виске у него всё ещё была полоска засохшей крови, и Серхан осторожно стер её влажной салфеткой. Руки дрожали. Не от усталости. От страха. Он не спал всю ночь. Просто сидел и смотрел, как дышит его мальчик. Живой. Здесь. Рядом. Вчера он нашёл Джана в подворотне, будто выброшенного, сломанного. Запах дешёвого синтетического дурмана, затуманенный взгляд, бессвязные слова. Серхан даже не сразу понял, что это он — его Джан. Его сын. Его маленький мальчик, который когда-то смеялся в его объятиях и считал, что папа может спасти мир. Он закрыл глаза — и воспоминание накрыло волной. …Джан, лет пяти, сидит на его плечах, машет руками, смеётся звонко: — Папа, я выше всех! Смотри, я самолёт! Серхан кружит его по двору, а Джан только смеётся, цепляется за его волосы и шепчет на ухо: — Ты никогда не отпустишь меня, да, пап? Слезы подступили к глазам. Серхан сглотнул и открыл их. Он посмотрел на юношу, что лежал перед ним. Лицо теперь взрослое, но он всё ещё его ребёнок. Всё тот же Джан, которого он однажды впервые взял на руки , не веря, что эта крошка принадлежит ему. Он тогда дал себе слово: "Ты никогда не будешь один." А потом — годы. Ошибки. Отдалённость. Слово, нарушенное временем и обстоятельствами. А теперь — наркотики. Серхан провёл ладонью по волосам сына. Осторожно, почти с благоговением. — Прости меня, малыш, — прошептал он. — Я всё пропустил. Я не увидел, как тебе плохо. Я должен был быть рядом… всегда.Я не смог полюбить Шебнем твою маму,но тебя я очень люблю. Джан что-то пробормотал во сне. Его лоб покрылся испариной. Серхан быстро приложил влажную салфетку, поправил одеяло, снова сел рядом. "Я не отпущу. Ни за что. Даже если ты сам этого хочешь. Я вытащу тебя, Джан. Я верну тебе жизнь. Потому что я — твой отец. И это — мой последний шанс." Он взял сына за руку, крепко. Тепло. Словно бы возвращая его из тьмы обратно в этот мир. — Всё будет хорошо. Только проснись. Проснись — и дай мне снова быть рядом. Он поправил одеяло, пригладил спутанные волосы Джана. Тот не шевелился — только изредка дергался во сне, будто что-то переживал снова и снова. Серхан смотрел, будто боялся, что если отвернётся — Джан исчезнет. Как исчезли другие. Сердце кольнуло Эдже…. Имя, которое жгло сердце. Он не произносил его вслух уже 15 лет.Маленькая. Смешная. Светлая. Самая добрая из всех. Он не успел... Он вспоминал, как она вцеплялась в его палец своей крошечной ладошкой. Как звала его "папа-папа-папа", будто боялась, что если скажет меньше раз — он исчезнет. Но он исчез всё равно. А потом — его ошибки,болезнь,смерть.И время остановилось.Он знал,что девочка покончила с собой именно из за него,то сердце за которое он так бился,все равно остановилось.. Он не был рядом,но держал её за руку в последние секунды. Не услышал последний смех. Даже не успел сказать "прости". Грудь сжала боль, привычная, но всё ещё живая. Он потерял её. Потерял и самого себя. Теперь перед ним — последний шанс. Джан. Он снова взял его за руку. Ему хотелось выть от страха и любви одновременно. — Я не могу потерять и тебя, слышишь? — прошептал Серхан. — Я не справлюсь. Мне не за что будет держаться. Не оставляй меня, Джан. Я прошу. В комнате было тихо. Только капельница мерно капала, отсчитывая мгновения. Он обнял сына, осторожно, будто боялся сломать. Закрыл глаза. Серхан не спал. Уже давно не мог. Сидел рядом с Джаном, сжав его руку так крепко, будто только это связывало его с жизнью. В какой-то момент в комнате стало странно тихо. Будто воздух остановился. Словно что-то… изменилось. — Папа… Голос. Он обернулся — и увидел её. Эдже. Та самая, какой она была в последний раз. Пятнадцать. Высокая, худенькая, с черными кудряшками, мягко падающими на плечи. Лицо нежное, почти детское, но взгляд… взрослый. Тихий, полный боли и света одновременно. Она стояла в дверях, в той самой кофте, в которой он видел её в последний раз. Смотрела прямо на него. Не с упреком — с прощением. — Эдже… — прошептал Серхан. — Малышка… прости… Она подошла ближе. В её движениях не было тяжести — только лёгкость. Но в голосе звучала тяжёлая правда. — Я долго злилась на тебя, папа. Очень долго. Даже там… — она кивнула куда-то вверх или внутрь. — Мне казалось, ты меня не любил. Или не замечал. Я была рядом, но как будто пустым местом. Серхан закрыл лицо руками. Он дрожал. — Я не видел… Я был слеп. Я думал, что защищаю вас всех, а на деле... всё разрушал. Эдже села рядом, совсем рядом. Он чувствовал — не тепло, нет. Но присутствие. Настоящее. — Я не хотела умирать, папа, — тихо сказала она. — Но боль была такой, будто я уже умерла внутри. — Эдже… — он выдохнул её имя, как молитву. — Прости меня. За всё. — Я простила, — твёрдо сказала она. — Ты не виноват один. Я тоже не говорила, что чувствую. Мы оба молчали слишком долго. Она посмотрела на Джана. — Но у тебя ещё есть шанс. С ним. Он кивнул, пытаясь сдержать рыдания. — А… Умут?.. — голос едва звучал. — Я убил его. Я знал, что не надо… и всё равно… Эдже кивнула. — Он тоже простил. Сказал, что ты просто не вынес себя. Что ты сделал это от отчаяния, а не от зла. Он ушёл с пустотой в сердце, но теперь… там её нет. Слезы бежали по щекам Серхана. Но в них не было отчаяния. Только боль — и очищение. — Почему ты пришла? Сейчас? — Потому что ты почти готов простить самого себя, — тихо сказала она. — Я хотела, чтобы ты знал: я тебя любила. Всегда. Даже в ту последнюю секунду. И я всё ещё люблю. Он вытянул к ней руку, но она уже медленно отступала в тень, с той же спокойной улыбкой. — Живи, папа, — её голос стал мягче. — Не в прошлом. Не в вине. А в любви. Ради Джана. Ради Алаза. Ради себя. И она исчезла. Он остался один. Только Джан спал рядом, тяжело, прерывисто. Но дышал. Жил. Серхан наклонился и тихо, почти беззвучно, сказал: — Спасибо… моя девочка. Теперь я не подведу. Дом спал. Джан тихо дышал в своей комнате, а Серхан уже был на улице — в чёрном пальто, с небритым лицом, усталый, будто за ночь постаревший ещё на десять лет. Он ехал на автомате — улицы промелькивали мимо, будто сквозь воду. Он знал, куда едет. К Эдже. Куда больше не имел права не приходить. Кладбище встретило его серым холодом и хрупкой, болезненной тишиной. Трава у могилы была чуть влажной от росы. опустился на колени. Не знал, что говорить. Просто положил ладонь на холодный мрамор. — Ты приходила ко мне… — прошептал. — Я не знаю, сон это был или… подарок от Бога. Но я слышал тебя. Каждое слово. Он провёл рукой по камню, как по её волосам. Перед глазами стояли чёрные кудри, взгляд сдержанный, взрослый, обиженный — и вдруг светлый, прощающий. — Я убивал себя снова и снова за то, что я сделал. Он замолчал. В груди что-то перекатывалось, горело, обжигало изнутри. — Я всё время думал: если бы я тогда не совершал ошибок… если бы остановил, обнял, просто сказал, что люблю… Ты бы жила. Ты бы смеялась. Поступила бы в университет. Влюбилась. Жила бы… Ветер прошелестел по сухим веткам, и он закрыл глаза. Тишина. Но в этой тишине — будто её дыхание. — Но ты простила. И Умут простил. А я… Я должен научиться жить с этим, но не в этом. Он поднял глаза к небу. — Я буду говорить им. Буду говорить Джану, Чагле, Алазу — каждому. Пока ещё не поздно. Пока они слышат. Пока они рядом. Он сжал губы, пытаясь не разрыдаться. — Прости, что поздно. Прости, что тебе пришлось умереть, из да меня .Но я тебя слышу, Эдже. Теперь — слышу. Он встал. Долго смотрел на плиту. А потом снял с шеи тонкую цепочку — ту, что она когда-то подарила ему — и аккуратно положил её на камень. — Ты моя девочка. Всегда. Пока дышу — ты во мне. Он пошёл прочь, не оборачиваясь. Шаг за шагом, медленно, тяжело — но уже с каким-то направлением.