a broken melody

We don′t talk anymore, we don't talk anymore

We don′t talk anymore like we used to do

Огни слепят. Вспышки камер мерцают с бешеной скоростью, превращая пространство перед сценой в хаотичный, пульсирующий свет. Красная дорожка — словно поток лавы под ногами, горячая, выжигающая всё живое. Голоса сливаются в глухой, вибрирующий шум: журналисты выкрикивают вопросы, поклонники визжат, где-то играет музыка, но невозможно разобрать, что именно. Всё смешалось — смех, сверкание драгоценностей, шелест платьев, утренние выпуски новостей, которые завтра заполнятся статьями об этом вечере. Тэхён идёт уверенно, с лёгкой полуулыбкой на губах, но не слишком широкой — ровно такой, чтобы выглядеть вежливым, но не доступным. Его взгляд плавно скользит по толпе, будто он не видит никого конкретного, будто ему всё равно. На нём чёрный костюм с идеально подогнанным силуэтом, безупречный в своей элегантности, волосы чуть небрежно уложены, но даже эта небрежность выглядит продуманной. Он словно парит над дорожкой, раздаёт ленивые взгляды и отточенные позы фотографам. Каждый его жест рассчитан — чуть приподнятый подбородок, медленное моргание, лёгкий наклон головы, будто бы между делом. И это бесит. Чонгук стоит в нескольких шагах от него, окружённый журналистами. Он отвечает на вопросы спокойно, но держится сдержанно, отстранённо, почти холодно. Его челюсть напряжена, но он держит себя в руках. Он продолжает отмечать каждую увиденную деталь в нём, как бы он ни пытался отрицать. Его лицо — совершенство, будто вырезанное искусным скульптором. Высокие скулы подчёркнуты мягкими тенями. Прямой, ровный нос, в который так и хочется тыкнуть, а подбородок, аккуратно очерченный, делает лицо сбалансированным — ни резкости, ни излишней мягкости, идеальная гармония линий. Губы полные, естественного розоватого оттенка, выглядят мягкими, даже когда он сжимает их, сдерживая эмоции. Когда он улыбается, пусть даже лениво, будто невзначай, уголки губ поднимаются с едва уловимой лукавой ноткой, будто в глазах пляшет недосказанная тайна. А глаза… Глаза — это отдельная история. Они глубокие, тёмно-карие, но при определённом освещении вспыхивают янтарным блеском, словно в них прячется нечто тёплое, но запретное. В них есть глубина, завораживающая, затягивающая, но и скрывающая слишком многое. Чуть удлинённый разрез делает взгляд выразительным, загадочным. Иногда он кажется тяжёлым, насыщенным эмоциями, иногда — пустым, равнодушным, от чего внутри поднимается странное чувство неуверенности. Волосы густые, блондинистые, мягкими прядями ложатся на лоб, придавая облику немного небрежности. Они выглядят так, будто его только что невесомо коснулся ветер, хотя на самом деле каждая прядь идеально уложена. Кожа загорелая, почти медовая, но не слишком, а с лёгким, тёплым свечением, как у человека, на которого всегда падает мягкий солнечный свет. Под софитами она будто светится изнутри, создавая ощущение, что он не совсем настоящий. Он двигается плавно, грациозно, с лёгкостью, которой нельзя научиться. Это естественная грация, невынужденная, не выученная годами практики. В каждом его движении читается нечто почти кошачье — лёгкое, но точное, расслабленное, но наполненное скрытой силой. Когда он стоит рядом, воздух меняется. Пространство вокруг него словно смещается, становится другим. В нём есть нечто необъяснимое — неуловимое притяжение, которое невозможно игнорировать. Но поток мыслей Чонгука прерывают. — Ваш новый альбом стал невероятно успешным. Вы ожидали такой реакции? — Я всегда верю в свою музыку, — отвечает он, коротко кивая. — Ваша работа над саундтреком к фильму была неожиданностью. Каково это — писать музыку для кинематографа? — Музыка — это эмоции. В кино они такие же, просто переданы другими инструментами, — Чонгук выпрямляется, проводит рукой по лацкану пиджака. — Важно поймать момент. Вопросы сыплются один за другим, но ни один из них не касается его. Ни один не касается Тэхёна. Но он знает. Он чувствует его присутствие. Даже если не поворачивает головы, даже если не смотрит в ту сторону, где тонкий силуэт медленно движется по дорожке, где в воздухе витает его одеколон с лёгкими нотками кедра и чего-то более сладкого, более пряного. Чонгук не смотрит. Он не хочет смотреть. Но он знает, что если бросит хотя бы один взгляд, что-то внутри сдвинется, что-то, что он годами упрямо втискивал обратно в себя, засовывал глубже и глубже, в самые тёмные уголки сознания. — Чонгук, вы уже успели увидеть кого-то из знакомых? Этот вопрос выбивает его из равновесия на долю секунды. — Пока нет, — отвечает он спокойно, хотя сердце на мгновение сбивается с ритма. Потому что он видит. Даже краем глаза, даже не поворачивая головы. Тэхён стоит у пресс-волла, принимает комплименты ведущей, наклоняет голову в благодарственном жесте. Его губы растянуты в почти кокетливой улыбке, пальцы небрежно поправляют манжет рубашки, взгляд бесстрастный, расслабленный, вежливый. Он идеален. Безупречен. Не даёт ни одной трещины. И это сводит с ума. — Чонгук, а правда ли, что в одном из интервью вы говорили, будто в отношениях неважно, кто первый делает шаг, а главное — искренность? — Чонгук, каким, по-вашему, должен быть идеальный партнёр? — Чонгук, недавно в сети обсуждали, что в одном из ваших последних треков есть строчки о потерянной любви. Это автобиографично? — Чонгук, как вы относитесь к тому, что фанаты снова шипперят вас с Ким Тэхёном? Его пальцы медленно сжимаются в кулак, но он тут же ослабляет хватку. Камеры нацелены прямо в лицо, каждое движение под контролем, каждое выражение может стать предметом обсуждения. Журналисты с жадностью ловят малейшие изменения в мимике, голосе, осанке. Тэхён всё ещё стоит у пресс-волла, его окружает лёгкий полукруг репортёров. Он вежливый, мягкий, улыбчивый, но не слишком. В нём та самая тонкая грань между дружелюбием и недоступностью, которая сводит с ума и поклонников и заставляет людей гадать, что у него на уме. Чонгук замечает, как он наклоняется к журналистке, смеётся, касается пальцами кольца на её руке, будто делает комплимент. Ловкий, чёртов флирт. Чонгук помнит, как Тэхён делал это раньше — ненавязчиво, тонко, но именно поэтому эффективно. Это было не просто привычкой, а оружием. Но больше всего в этот момент его бесит не это. Больше всего его всё же бесит то, что Тэхён даже не смотрит в его сторону. Как будто он всего лишь ещё один гость на этом мероприятии. Как будто последние три года действительно стёрли всё между ними. Как будто ничего никогда не было. Грудную клетку сдавливает странное чувство, смесь раздражения и чего-то ещё, более опасного. Тэхён настолько спокойный, настолько идеальный, что хочется стереть с его лица эту чёртову невозмутимость, хоть чем-то вывести из себя. — Чонгук? — кто-то окликает его, и он только сейчас осознаёт, что уже несколько секунд молчит. — Нет, — отвечает он резко, не особо понимая, на какой вопрос. Журналистка моргает, потом поправляет волосы и переформулирует: — Я спрашивала, готовы ли вы прокомментировать слухи о вашем возможном участии в новом кинопроекте. А, вот о чём речь. — Нет, — повторяет он, уже более спокойно, сглаживая острые края своего тона. — Пока мне нечего сказать по этому поводу. С другой стороны зала раздаётся чей-то смех — лёгкий, музыкальный, почти беззаботный. Чонгук не хочет, не хочет, не хочет оборачиваться. Но его тело предаёт его. Он поворачивает голову — и в этот момент их взгляды встречаются. В точку. Всё сжимается. Как будто в комнате внезапно выключили звук, как будто воздух стал гуще, а расстояние между ними — короче. Чонгук чувствует, как в висках начинает пульсировать кровь, как что-то дрожит внутри. Неуверенность? Злость? Или, может, то самое, что он пытался вычеркнуть из себя последние годы? Тэхён тоже замирает. На крошечную, почти незаметную долю секунды его улыбка дрогнет, взгляд расширится, словно он не ожидал этого. Но потом всё становится на свои места. Секунда — и он уже снова идеален. Его лицо становится маской, улыбка возвращается — теперь вежливая, лёгкая, такая, словно ничего не случилось. Как будто этот взгляд не перевернул его внутренний мир. Как будто он даже не узнал Чонгука. Чонгук сжимает челюсть. Он знает, что это игра. Он видит, как Тэхён намеренно делает вид, что между ними ничего нет. Но самое ужасное — от этого хочется рвать и метать. Тэхён слишком хорош в этом. Слишком убедителен. Он кивает кому-то из журналистов, что-то говорит, наклоняется чуть ближе к микрофону, но не отводит взгляда. Чонгук не может отвести глаза. Грешное сочетание. Горячий и милый одновременно. Его мягкая улыбка так невероятно контрастирует с тем, что происходит в глазах. Журналисты это замечают. Чонгук слышит, как кто-то за камерой говорит шёпотом: — Ты видишь это? — Господи, напряжение можно резать ножом. — Ты снимаешь? Боже, это будет вирусный ролик. Они это чувствуют. Они. Значит, это не игра воображения. Не его слабость. Чонгук сжимает ладонь в кулак, только чтобы хоть как-то сохранить равновесие, хотя внутри у него всё рушится. Шум в зале затихает, когда на сцену выходит мужчина в изысканном чёрном костюме. Его осанка расслабленная, но уверенная, а улыбка выдает человека, который сейчас скажет что-то важное. Это продюсер — главный гость вечера, один из тех, кто контролирует весь этот глянцевый мир. Он поправляет микрофон, бросает быстрый взгляд в толпу, и по тому, как зал внезапно замер в ожидании, становится ясно: вот оно, главное объявление. Тэхён стоит неподалёку, чуть разворачивается в сторону сцены, но не проявляет особого интереса. Он делает вид, что ему неважно, хотя знает — что-то здесь будет значимое. Такие паузы никогда не бывают случайными. Чонгук, напротив, старается не слушать. Он держится в стороне, всё ещё ощущая тяжесть чужого взгляда на себе. Ему не нравится то, как отреагировали журналисты. Не нравится, что Тэхён продолжает вести себя так, будто ничего не произошло, будто для него этот вечер — просто очередное мероприятие, где он сияет, улыбается и ловит восхищённые взгляды. Не нравится, что он сам не может оторвать от него взгляд. — Дамы и господа, — голос продюсера звучит размеренно, с едва уловимой гордостью. — Сегодня я рад представить вам один из самых амбициозных кинопроектов следующего года. Толпа замерла. В воздухе повисло напряжение, как перед бурей. Чонгук, наконец, заставляет себя оторваться взглядом от Тэхёна и переключиться на сцену. — Это будет история любви, борьбы и страсти, — продолжает продюсер, обводя зал взглядом. — О людях из разных миров, которые сталкиваются на льду и, несмотря на все препятствия, находят друг в друге что-то, что меняет их навсегда. Что? Чонгук внутренне морщится. Он слышал об этом проекте — что-то мелькало в статьях, слухах, но он не придавал этому значения. Обычная романтическая драма. Но продюсер продолжает: — Фильм будет уникальным сочетанием драмы, спорта и музыки. Это не просто история, это мюзикл, в котором будут объединены мощные вокальные партии, хореография и эмоциональная глубина. Тэхён едва заметно хмурится. Мюзикл? Он певец, да, но не актёр. В кино он никогда не снимался, если не считать коротких рекламных роликов и музыкальных клипов. Это другой уровень. Это риск. Но у него нет времени на размышления, потому что следующий удар следует почти сразу. Продюсер делает театральную паузу, затем произносит: — Главные роли в этом фильме исполнят… Имена звучат, как выстрел. — Ким Тэхён и Чон Чонгук! Тэхён чувствует, как внутри что-то падает. Громкий, глухой стук. Он ослышался? Но реакция зала доказывает обратное — на секунду воцаряется тишина, а потом шум взрывается с новой силой. Камеры щёлкают быстрее, вспышки ослепляют, а журналисты тут же бросаются за комментариями. Тэхён стоит неподвижно, пытаясь обработать услышанное. Чонгук? Они будут… играть влюблённых? Он резким движением поворачивает голову в сторону Чонгука и встречается с его взглядом. Выражение лица Чонгука не поддаётся описанию. Глаза расширены, губы сжаты в тонкую линию, а на скулах напряжение, будто он силится подавить что-то очень сильное. Шок. Злость. Недоумение. Неверие. Но больше всего — раздражение. Какого хрена… Какого черта… Тэхён чувствует, как ладони становятся ледяными. Он с трудом удерживает безупречное выражение лица, потому что эмоции внутри начинают сдавливать его изнутри, как гидравлический пресс. Мюзикл. Про любовь. Про конфликт, притяжение, искренность. Где они — главные герои. Где они должны смотреть друг другу в глаза, чувствовать друг друга, петь дуэты, изображать любовь. Боль и любовь. Любовь и боль. Невозможно. — Что за чёрт… — шепчет он, не осознавая, что слова сорвались с его губ. Чонгук слышит это. Его взгляд становится темнее, тяжелее. Он качает головой, выдыхает резко и раздражённо, будто пытается подавить нахлынувшие эмоции. Тэхён видит, как он напрягает пальцы, сжимая кулаки. Как с усилием делает вдох, будто успокаивается, контролирует себя. Контролирует, потому что камеры всё ещё здесь. Чонгук не может позволить себе сорваться. Тэхён не может позволить себе сорваться. Они оба знают, что теперь они в ловушке. Толпа застывает в возбуждённом гуле, вспышки камер продолжают беспощадно мелькать, превращая всё вокруг в хаотичный калейдоскоп света. Журналисты уже начинают выкрикивать вопросы, но Тэхён и Чонгук не слышат их. Шум словно уходит на задний план. Тэхён чувствует, как его сердце бьётся в груди с тяжестью, которой не должно быть. Он не знает, что бесит больше — сам факт, что их втянули в это, или то, что Чонгук рядом, напряжённый, затаившийся, и эта злость в его глазах слишком знакомая, слишком правильная, слишком настоящая. Он отвернулся первым, но ему не удалось сбросить с себя этот взгляд, который всё ещё горит где-то под кожей. И вдруг чей-то твёрдый голос, чужой, но не менее навязчивый, разрывает их безмолвный ступор. — Пройдёмте за кулисы. Это не просьба. Перед ними стоит мужчина в тёмно-сером костюме, с ледяной, непроницаемой улыбкой. Один из продюсеров. Тэхён даже не помнит его имени, но знает его тип. Это один из тех людей, что могут улыбаться так, будто только что объявили о вашем триумфе, но в их глазах будет читать одно: вы уже согласились, просто пока об этом не знаете. Тэхён медленно выдыхает и всё-таки идёт за ним. Он не смотрит в сторону Чонгука, но чувствует, что тот двинулся одновременно с ним, его шаги тяжёлые, выверенные, будто он сдерживает себя, чтобы не разнести к чёрту всё на своём пути. Но его присутствие всё равно ощущается сразу, едва он хоть как-то появляется в поле зрения. В нём нет той утончённой, аристократической лёгкости, которая притягивает взгляды мягко, ненавязчиво. Его красота — удар, резкий, оставляющий след. Это не образ, не иллюзия, а чистая, необузданная реальность. Лицо чёткое, резко очерченное, словно высеченное из камня. Выразительные, сильные скулы подчёркнуты тенями, создавая рельеф, который делает его облик грубее, но от этого только привлекательнее. Прямой нос, сильный, безупречно ровный, подбородок твёрдый, выдающий упрямство и силу воли. Он не тот, кто легко сдаётся. Никогда. Губы контрастные — верхняя чуть тоньше нижней, но обе мягкие, когда он их не сжимает. Но чаще всего он делает именно это — стискивает челюсти так, что по скулам пробегает напряжение, словно внутри кипит что-то неуправляемое, готовое вырваться наружу. Глаза тёмные. Настолько тёмные, что в них легко утонуть. Не просто карие, а почти чёрные, глубокие, непроницаемые, как омуты, в которые падаешь, не понимая, вернёшься ли обратно. Они поглощают свет, не отражая его, и кажется, будто в них скрыто нечто опасное — страсть, злость, тоска. Всё сразу. Волосы смольные, они мягкими прядями ложатся на лоб, но в отличие от безупречной укладки Тэхёна, они всегда чуть небрежные. Будто он только что провёл по ним рукой в раздражении, будто их касался чей-то нетерпеливый, любящий жест. Они делают его облик ещё более живым, более настоящим, подчёркивая, что он не просто идеален — он реален. А тело… Оно будто создано для силы, для движения, для борьбы. Он мускулистый, но не так, как те, кто изматывает себя бесконечными тренировками ради эстетики. Это не просто накачанные мышцы, а тело бойца — сильное, выносливое, будто каждое его движение должно быть быстрым, точным, разрушительным. Плечи широкие, массивные, спина прямая, безупречно вылепленная — если бы он просто встал перед кем-то, он бы полностью закрыл собой пространство. Руки — сильные, натянутые жилы проступают на запястьях, каждый мускул движется, когда он сжимает пальцы в кулак. Он может держать крепко, до боли, до следов на коже. Тэхён знает это. Чонгук двигается иначе. Если в движениях Тэхёна есть грация, то в нём — чистая сила. Он двигается точно, уверенно, контролируя каждую мышцу, как хищник, которому нет нужды торопиться. В нём опасность. Но именно это и делает его невероятно привлекательным. Коридоры за сценой узкие, полупустые, освещённые тёплым, почти приглушённым светом. Они пересекаются с парой сотрудников, но никто даже не думает их задерживать — каждый здесь знает своё место. А они? Какое у них место? Продюсер ведёт их в небольшую комнату, с огромным экраном на стене, с кожаными креслами, с низким стеклянным столом, на котором аккуратно разложены бумаги. Контракт. — Прошу, присаживайтесь. Никто не садится. Чонгук делает короткий, нетерпеливый выдох. — Что всё это значит? Продюсер спокойно смотрит на него, всё так же мягко улыбаясь. — Это значит, что у нас есть стратегия, которая обеспечит фильму успех ещё до премьеры. Он говорит это так буднично, так обыденно, будто речь идёт о погоде, а не о чужих жизнях. Тэхён хмыкает, скрещивает руки на груди, прищуривается. — "Стратегия", значит? — Именно, — продюсер слегка наклоняет голову, словно удивлён его сомнениям. — Вы ведь прекрасно понимаете, что фанаты давно обсуждают вас. Миллионы людей следят за вашими отношениями, строят теории. Некоторые всё ещё уверены, что между вами что-то есть. Горячая, злая волна обжигает Тэхёна изнутри. Было. Но они всё разрушили. — Так почему бы нам не использовать этот интерес? — продолжает продюсер. Чонгук сжимает челюсть, напрягает плечи. — Вы серьёзно? — Абсолютно, — продюсер не теряет самообладания. — Фанаты уже хотят видеть вас вместе. Мы просто даём им повод верить в это. Тэхён вдруг смеётся. — То есть мне теперь придётся играть влюблённого в Чонгука дважды? — он покачивает головой, усмешка ложится на губы неровно, с легким оттенком горечи. — В фильме и в реальной жизни? Продюсер делает вид, что не замечает его сарказма. — Вам просто нужно вести себя естественно. Немного больше совместного времени, несколько фотографий, небольшие интервью, лёгкие намёки — и всё. "Естественно". "Лёгкие намёки". Тэхён едва сдерживает новый смешок. Чонгук, напротив, не смеётся. — Я на это не подписывался, — его голос звучит резко, срываясь на низкие нотки. Продюсер спокойно кивает. — Но теперь подписаны, — он делает жест в сторону стола, где перед ними разложены документы. Тэхён тянется вперёд и берёт один из них, пробегается глазами по строкам. Идеально выверенные формулировки, никаких лазеек. Всё уже решено. — "Фиктивные отношения", — он повторяет это вслух, медленно, нарочно растягивая слова. Чонгук моргает, потом переводит взгляд на бумагу, но не берёт её. Его пальцы сжимаются в кулак. Тэхён чувствует, как напряжение в комнате сгущается. Это просто ад. Продюсер скрещивает пальцы в замок, наклоняется чуть ближе. — Давайте будем честными, — его тон остаётся ровным, но в голосе появляется твёрдость. — Это не обсуждается. — Если я откажусь? — Чонгук вскидывает бровь. — Тогда фильм лишается главного героя, а ты — очень прибыльного контракта, — продюсер улыбается чуть шире. — Это ведь не в твоих интересах, правда? Чонгук молчит. И в этом молчании Тэхён понимает всё. Выбора нет. У них никогда не было выбора. Комната пропитана тишиной, но это не тишина спокойствия. Это напряжение перед бурей. Оно давит, тяжёлое, липкое, словно раскалённый воздух перед грозой. Чонгук чувствует, как его грудь сдавливает что-то невидимое, заставляя дышать медленнее, глубже. Он должен контролировать себя. Он должен не сорваться. Но рядом стоит Тэхён. Тэхён, который смотрит на него с этой дьявольской усмешкой. Тэхён, который ведёт себя так, словно его абсолютно не волнует вся эта ситуация. Тэхён, который держит этот грёбаный контракт в руках и даже не выглядит раздражённым. Как будто для него это просто очередной рабочий момент. Как будто это не должно их касаться. Как будто он не помнит всего, что между ними было. Чонгук бесится. Он буквально чувствует, как ярость разливается по венам, но на лице сохраняет каменное спокойствие. Он смотрит в эти тёмные, бездонные глаза, пытается найти в них хоть что-то, но не находит. Просто пустота. Просто идеально отыгранное безразличие. А потом Тэхён ухмыляется чуть шире, бросает контракт обратно на стол и медленно, намеренно медленно говорит: — Ну что, готов снова притворяться, что любишь меня? Чонгук слышит, как в ушах начинает пульсировать кровь. Это прозвучало почти игриво. Почти безобидно. Почти легкомысленно. Но он знает. Он видит. Этот сарказм — его способ спрятаться. Этот тонкий намёк на шутку — просто попытка сделать вид, что всё это неважно. Но это важно. Это важно до чёрта. Чонгук усмехается, но в этой усмешке нет ни грамма веселья. Он делает шаг ближе, почти незаметно, но достаточно, чтобы уменьшить расстояние между ними. — А ты? — его голос ровный, но холодный, словно лезвие. — Или ты уже привык ко лжи? На секунду что-то изменяется в лице Тэхёна. Чонгук это видит. Он взял в цель. Мельчайшее движение губ, лёгкое поджатие челюсти, микроскопическая заминка в дыхании. Но ровно через мгновение Тэхён уже снова идеален. Глаза чуть прищурены, губы снова в мягкой улыбке, голова чуть наклонена в сторону, словно он не воспринял слова всерьёз. Но Чонгук знает, что воспринял. Просто Тэхён никогда не покажет этого. Он слишком хорош в этой игре. Но что, если… Что, если он давно врёт не только всем вокруг, но и самому себе? Чонгук чувствует, как по телу разливается злость. Злость, что Тэхён стоит перед ним и играет роль, вместо того чтобы сказать правду. Злость, что он сам всё ещё не может его забыть. Злость, что, несмотря на всю свою гордость, он всё равно тянется к нему. Тянется к тому, кого он должен был ненавидеть. Но не может. Чёрт. Не может. Тэхён не отвечает. Он просто смотрит. Между ними повисает пауза. Тяжёлая. Звенящая. Наполненная чем-то опасным. Чонгук делает резкий вдох, отводит взгляд, заставляет себя перестать думать о том, как хотелось бы стереть с лица Тэхёна эту чёртову лживую улыбку. Хочется увидеть настоящую. Они в западне. И выхода нет.

***

Шесть лет назад

В гримёрке было слишком тихо. Обычно здесь всегда стоял шум — звук фена, который кто-то забывал выключить, негромкий смех стилистов, тихая фоновая музыка, что-то ритмичное, помогающее сбрасывать напряжение после концертов. Но не сегодня. Сегодня в комнате было пусто. Только они двое. Тэхён стоял у зеркала, спиной к Чонгуку, и смотрел на своё отражение, но сам себе не нравился. В глазах что-то тёмное, неразрешённое, губы сжаты, плечи напряжены. Он выглядел так, будто вот-вот скажет что-то, что навсегда изменит их реальность. Чонгук знал это. Чувствовал каждой клеткой, каждым чёртовом нервном окончанием клеток. И поэтому ненавидел эту тишину. Ненавидел, что она заполняет всё пространство между ними, превращая воздух в вязкий, тяжёлый, непроницаемый. Ненавидел, что не мог просто подойти и коснуться его, потому что что-то уже было не так. Что-то, что нельзя было исправить простыми прикосновениями. — Скажи уже, — его голос прозвучал глухо, сорвано. Тэхён моргнул. Медленно. Будто внутри себя собирал каждую букву в слова, заставлял себя произнести то, что так долго держал в себе. Потом повернулся. Посмотрел на него. И сказал: — Мы больше не подходим друг другу, Чонгук. Взрыв. Чонгук замер. Ощущение, будто что-то сломалось. Громко. Хрустко. Безвозвратно. — Что? — тихо спросил он, даже не узнав собственного голоса. Но Тэхён не повторил. Он просто смотрел на него ровно, спокойно, без единой эмоции. Так, будто уже решил всё за них обоих. Чонгук вдруг почувствовал себя глупым. Глупым за то, что не заметил раньше, к чему всё шло. Глупым за то, что надеялся. Глупым за то, что думал, что они справятся. Он медленно выдохнул, провёл языком по внутренней стороне щеки, пытаясь заглушить вкус злости и разочарования, которые заполняли рот. Потом шагнул ближе. — Ты даже не пытаешься нас спасти. Тэхён не отвёл взгляд. Он не дрогнул. Не сорвался. Не сделал ничего, что дало бы Чонгуку хоть малейшую надежду. Он просто молчал. Просто принимал удар. И именно это бесило больше всего. Не крики. Не ссоры. А этот чёртово пустой, равнодушный взгляд. Вдох. Выдох. Громкий удар двери. И тишина. Навсегда.

***

We don't laugh anymore, what was all of it for?

Ooh, we don't talk anymore like we used to do

Настоящее

Чонгук моргает. Резко, болезненно, словно его кто-то только что выдернул из той гримёрки и швырнул обратно в реальность. Воздух снова наполнен шумом. Тэхён по-прежнему стоит перед ним. Всё тот же. Только теперь между ними три года. И ничего не изменилось. Час спустя новости уже разлетелись. Журналисты наперебой пишут статьи, порталы взрываются заголовками, фанаты создают вирусные посты, а в социальных сетях трендят их имена, соединённые знаком "&". "Ким Тэхён и Чон Чонгук – звёздная пара нового фильма! Их отношения на экране перетекают в реальность?" "Они снова вместе? Или никогда не расходились?" "Грядущий мюзикл: красивая история или коммерческий ход?" Чонгук видит всё это мельком, краем глаза, на экране телефона ассистента, который стоит рядом и что-то говорит, но слова проходят мимо. Они больше не имеют смысла, потому что он уже чувствует, как на него опускается неизбежное. Это уже началось. Им не оставили выбора. Они должны быть вместе. Но не так, как хотелось бы когда-то. — Пора, — чей-то голос доносится откуда-то сбоку. Продюсер. Или менеджер. Или кто-то из людей, которым важно, чтобы картинка была красивой. Чонгук не спрашивает, что именно от него ждут. Он и так знает. Он должен встать рядом с Тэхёном. Он должен улыбаться. Он должен делать вид, что всё в порядке. Бросив взгляд в сторону, он замечает Тэхёна. Тот уже стоит перед фоном с логотипами кинокомпаний, расслабленный, с идеально поставленной улыбкой, с глазами, в которых ничего нет. Блестит свет софитов. Щёлкают камеры. Тэхён стоит неподвижно, но его образ живёт отдельно от него. Он сияет, он пленителен, он идеален, он — иллюзия. Чонгуку хочется рассмеяться. Ему хочется сказать что-то, что разобьёт этот образ, сотрет с лица Тэхёна эту маску, заставит его моргнуть, вздрогнуть, сбиться. Но он этого не делает. Он просто подходит ближе. Продюсер даёт знак. И они встают рядом. Чонгук слышит, как вокруг шумят фотографы, как они выкрикивают их имена, просят повернуться, наклониться ближе, улыбнуться шире. Он не хочет. Но он должен. Тэхён стоит рядом, его плечо почти касается его руки. Слишком близко. Слишком далеко. Чонгук чувствует его тепло. Но не чувствует его самого. Они позируют, профессионально, безупречно, как будто эти три года ничего не значили. Как будто этот вечер — всего лишь ещё одна съёмка. Как будто они не рушили друг друга. Чонгук наклоняет голову чуть ближе, шевелит губами, чтобы никто не услышал. — Это будет пытка. Он видит, как уголок губ Тэхёна дрогнул на долю секунды. Как его ресницы взметнулись чуть выше, как пальцы слегка дёрнулись, прежде чем снова расслабиться. Тэхён не поворачивается к нему, но тоже чуть наклоняет голову, отвечая так же тихо: — Только не перепутай – я больше не твой. Удар. Невидимый, но ощутимый. Тэхён снова улыбается фотографам, а Чонгук просто сжимает кулаки. Потому что он знает. Знает, что это ложь. Но не говорит ничего. Не делает ничего. Просто стоит рядом. И играет роль. Свою роль, что ему выдали.