Связывающие клятвы / Binding vows

Ноябрь 2018 г. За свою недолгую жизнь Сатору Годжо убивали не раз. Ему не было и трех лет, когда это произошло впервые. Убийца проник в детскую и бесшумно раздавил ему трахею, вызывая остановку сердца. Годжо был мертв по крайней мере четыре минуты, прежде чем няня, нанятая скорее за свое шаманское мастерство, нежели за материнские навыки, нашла крошечное безжизненное тело и быстро вернула его к жизни с помощью обратной проклятой техники, которой она славилась. Считалось, что убийца был нанят кланом Зенин, но единственным ответом, который клан Годжо когда-либо получал от Зенин, было вежливое письмо с просьбой «говорить только с нашими адвокатами». Его снова убила старшая сестра на его восьмой день рождения. Это была единственная смерть, о которой он отказывался говорить, и не так много людей, знавших эту историю, осталось в живых. Его следующая смерть произошла, когда ему было семнадцать, когда человек по имени Тоджи Фушигуро сумел пробить брешь в его почти безграничной защите, чтобы вонзить нож на глубину в четыре дюйма ему в горло и частично перерезать ствол головного мозга. Свет на мгновение погас, как сказал Годжо. Потом ему стало лучше. Намного лучше. Учитывая все обстоятельства, это было одно из наименее расстраивающих событий, случившихся с ним в тот самый день. Сатору не доведется умереть снова еще в течение многих лет, но не по причине отсутствия попыток со стороны растущего числа его врагов (а в некоторых случаях и его собственных «союзников»). По мере того, как его сила росла, а награды за его голову смиренно отменялись, сложилось впечатление, что на земле нет силы, которая могла бы подвести его жизнь к неестественному концу. Но в возрасте двадцати девяти лет его смерть от рук Сукуны была признана самой продолжительной из всех. Когда суматоха от последствий инцидента в Синдзюку улеглась, и весть о его смерти распространилась, началось новое безумие. Это неприятно напомнило Утахиме документальный фильм о природе, который она однажды смотрела, когда туша огромного кита затонула в глубинах океана, привлекая волну за волной падальщиков, для которых такой пир был событием раз в жизни. Естественно, после смерти Сатору Годжо умудрился оказаться таким же проблемным, как и при жизни. Всё началось с чтения завещания. Утахиме не ожидала, что её пригласят, но письмо от адвоката Годжо (удивительно, что у него он был) указывало, что она была названным бенефициаром. Она сразу же предположила, что это была ещё одна последняя шутка. Последнее оскорбление. Она чуть не выбросила письмо в мусорное ведро, подозревая, что будет пустой тратой времени явиться на чтение завещания только для того, чтобы получить коллекцию непарных носков Годжо. Но когда Мэй Мэй и Сёко сказали, что они также названы бенефициарами и будут присутствовать, она поняла, что выбора не было. Чтение должно было состояться в арендованном помещении — конференц-зале в уставшем торговом комплексе, этажом ниже спортзала. Для Утахиме было странно занять свое место среди самых близких и дорогих людей Годжо вдоль длинного стола, в то время как потолок время от времени стучал и подпрыгивал от чрезмерной физической активности над ними. Абсурдность этого события только укрепилась, когда она начала понимать, что окружающие были кем угодно, но не самыми близкими и дорогими люди Годжо. Адвокат, господин Даити Ватанабэ, едва начал благодарить всех за присутствие, как новый глава клана Годжо поднялся со своего места. — Есть только один ресурс, который нас интересует, — заявил он, опираясь костяшками пальцев на стол. — Вы немедленно вернете нам тело Сатору Годжо. Директора магических школ не имеют права удерживать его. Так был задан тон встречи. Вокруг стола люди задвигались на своих местах, как будто присутствовали на зрелищном виде спорта, где только что был сыгран первый ход. Сёко откинулась назад, чтобы посмотреть представление, зажав ручку между губами, будто она скучала по сигарете. Свое внимание Мэй Мэй направила на то, чтобы смотреть в окно; и она вряд ли его вернет, пока не будет поднята тема денежных активов. Утахиме осмотрела Йоширо Годжо. Она уже встречалась с несколькими членами расширенного клана Годжо, но никогда с основной ветвью, и ей давно было любопытно узнать, были ли они такими же ненормальными, как Годжо. Из того, что ей уже было известно, это был старший брат Сатору Годжо, но семейного сходства было мало. Йоширо был не особенно высок, и его цвет кожи был темным, таким же, как у других мужчин и женщин Годжо, сидевших вокруг него. Определить, кто здесь Годжо, было легко. Как и многие из старейших и самых могущественных кланов, они строго придерживались традиций, избегая западных костюмов в пользу величественных кимоно. Они так отличались от человека, которого она знала, что она задавалась вопросом, правдивы ли слухи; что Сатору Годжо был усыновлен в основную семью, а не родился в ней. — Касаемо права собственности на его останки, — неловко начал адвокат, перебирая бумаги, чтобы найти нужное место. — Я думаю, Сатору Годжо предусмотрел это в своем завещании... ах, да, здесь. Раздел пятый. «В случае, если моя смерть не уничтожит мое физическое тело полностью, мои останки должны быть кремированы как можно скорее и ни при каких обстоятельствах не должны быть переданы моим родственникам в клане Годжо». Утахиме моргнула и снова посмотрела на Йоширо Годжо, чтобы увидеть его реакцию. Было интересно наблюдать, как лицо человека всего за несколько секунд меняет цвет с белого на красный и обратно. — Это тело содержит множество секретов наследственных техник клана Годжо. Эти секреты принадлежат только нашей семье! Мы не позволим, чтобы оно попало в чужие руки. На какое-то мгновение Утахиме задумалась о том, что способствовало требованию клана Годжо заполучить тело Сатору. Было ли это обычное желание семьи увидеть, как тело любимого человека возвращается домой, чтобы упокоиться. Теперь же она скрестила руки на груди и сжала губы, еще раз убедившись в своем предубеждении, что все великие кланы одинаково ужасны. Годжо не был для них любимым человеком. Он был просто еще одним ресурсом, который нужно было распределить. — Воля по этому вопросу совершенно ясна. Что является редким случаем, — сказал господин Ватанабэ. — Как исполнитель, я организую кремацию в короткие сроки- Третий игрок вступил в игру, шлепнув папку с документами на стол. — Да будет вам известно, господин Ватанабэ, тело Сатору Годжо является собственностью японского правительства, — прервал его директор Гакуганджи, указывая на папку, которую внезапно обнародовала женщина-юрисконсульт, сидевшая рядом с ним. Утахиме была не единственной, кто переключил внимание на своего босса. Ей было любопытно, зачем он пришел, — она была уверена, что Сатору Годжо никогда не оставит ничего ценного человеку, которого он открыто презирал, и чье лицо, во время одного незабываемого Рождественского корпоратива, он сравнил с собачьей мошонкой. Теперь она поняла. Папка с документами послушно передавалась по столу многими руками — Мэй Мэй, Мегуми Фушигуро, Тоге Инумаки и даже большими лапами Панды, пока не достигла господина Ватанабэ. Директор Гакуганджи, сложив пальцы, сказал: — Это копия трудового договора Сатору Годжо. Думаю, вы убедитесь, что условия найма в качестве учителя технической школы магии неприкосновенны. Смерть при исполнении служебных обязанностей, насколько вы видите, предусмотрена условиями договора. Как можно отметить, останки сотрудников, в момент смерти числившихся в штате, принадлежат их работодателю. Рядом с Утахиме удивленно хмыкнула Сёко. Прошло некоторое время с тех пор, как Утахиме читала свой собственный трудовой договор, но она вспомнила некоторые формулировки на этот счет. Якобы там был пункт, гарантирующий, что маги технической школы не станут проклятиями после смерти, но она не придала этому особого значения. Теперь она могла наблюдать, как это можно использовать для установления права собственности на ценные тела. Юрист внимательно прочитал договор. — Мне придется подтвердить, что этот документ имеет приоритет над завещанием, — сказал он, хотя было ясно, что ему не нравится иметь дело с договорами, отмеченными государственными печатями. — Но в таком случае, вы возьмете на себя ответственность за кремацию Сатору Годжо? Директор Гакуганджи откинулся от стола, скрестив руки на животе. — Мы не будем кремировать Сатору Годжо. — Сэр, — сказала Утахиме, не в силах остановить себя. — Но воля Годжо... — Это все, что я сказал по данному вопросу, — отрезал он, заставив ее замолчать одним тяжелым взглядом. Йоширо Годжо откинулся на спинку сиденья, застыв от ярости. — Наши адвокаты свяжутся с вами. — Я так и предполагал, — равнодушно сказал Гакуганджи. Пока Сёко смотрела на своего босса с едва скрываемым отвращением, Утахиме тяжело вздохнула про себя. «Мне нужна новая работа», подумала она, не в первый раз. Несмотря на всю свою силу, Годжо все равно остался облапошенным своим работодателем, и если таковы были условия для сильнейшего, то какие аргументы Утахиме могла иметь против этой системы? Что ж. Возможно, было какое-то преимущество в том, чтобы быть слабой и скучной. По крайней мере, из её смерти не организуют шведский стол, как сейчас. Её тело однажды спокойно превратиться в пыль и кости, в то время как люди в этой комнате всё ещё будут сражаться за останки Годжо. До сих пор, господин Ватанабэ, казалось, был встревожен возникшими возражениями, но, обменявшись ободряющим взглядом со своим юрисконсультом, он собрался с силами. — С вашего разрешения, сейчас я зачитаю заявление покойного, — начал он. — Пропустите, — рявкнул Йоширо Годжо. — Его нужно зачитать, — взмолился адвокат. — Тогда прочтите его в конце. Мы пришли сюда не за этим — перейдем к сути. За столом прошлись кивки в знак согласия, даже от Мэй Мэй. Утахиме хотела бы возразить, но, похоже, ее значительно превзошли по численности. — Так и быть. — Господин Ватанабэ очень многозначительно отложил одну страницу и перешел к чтению следующей. — «Я, Сатору Годжо, отменяя все предыдущие завещания и заявления, объявляю этот документ своей последней волей. Я назначаю своего адвоката Даити Ватанабэ моим исполнителем и попечителем. Если он будет не способен или не заинтересован, я назначаю свою коллегу Утахиме Иори моим заместителем исполнителя и попечителя». Рука Утахиме, подпирающая щеку, упала и шмякнулась о стол. Она не отрывала взгляда от грохочущего и подпрыгивающего потолка, игнорируя брошенный на неё любопытный взгляд Сёко. О чем вообще думал Годжо? Хорошо, что господин Ватанабэ был полностью способен и заинтересован, иначе Утахиме пришлось бы разбираться в этом запутанном беспорядке дел Годжо. Это была такая шутка? Его последнее «пошла ты»? Но потом стало еще хуже. — «Если я единственный оставшийся в живых родитель детей, которых я произвел на свет до своей смерти, я назначаю Утахиме Иори опекуном всех моих оставшихся в живых детей. Если Утахиме Иори не способна или не заинтересована заботиться о моих детях, я передаю их под опеку Японского государства для распоряжения по своему усмотрению». Сёко была не единственной, кто сейчас смотрел на Утахиме. «Если бы он уже не был мертв, я бы убила его», она внутренне кипела. На деле она лишь спокойно поправляла слои своих алых хакама. Господин Ватанабэ оторвался от чтения. — Мисс Иори, уверяю вас, что я проверил самым тщательным образом и не нашел никаких записей о том, что у Сатору Годжо когда-либо были дети. — Как обнадёживает, — пробормотала Мэй Мэй. — «Что касается похорон, в случае, если моя смерть не полностью уничтожит моё физическое тело, мои останки следует кремировать как можно скорее...» — Вы уже читали эту часть, — вмешалась одна из женщин-членов клана Годжо рядом с Йоширо. Она была старше. Может быть, сестра? Тетя? Кем бы она ни была, она, по-видимому, не хотела снова слышать о том, что, по воле Сатору, они не имели права голоса в распоряжении его телом. — Действительно, — сказал господин Ватанабэ, продолжая. — «Я хочу, чтобы мои похороны прошли на территории кампуса Токийской технической школы и были отмечены как праздник жизни. В качестве музыкального сопровождения я бы хотел: «Koi» Gen Hoshino; «Despacito Remix» Luis Fonsi, Daddy Yankee ft. Justin Bieber; и Похоронный марш Шопена. В любом порядке, который понравится гостям». Рука Мегуми теперь терла лицо еще чаще, и из пасти Панды вырвался звук, похожий на сдавленный хохот. Утахиме посмотрела на жесткое выражение лица своего босса и понятия не имела, что будет дальше. — «Моим самым дорогим друзьям и семье я делаю следующие подарки», — продолжила адвокат, и это стало моментом, когда Мэй Мэй и другие начали включаться и обращать внимание. —«Моей некогда дорогой однокласснице и коллеге, Сёко Иейри, я оставляю свою любимую игру «Операция» и прилагаемое письмо». Помощница адвоката вышла вперед, пройдя вдоль стола, чтобы передать коробку и конверт Сёко. Утахиме наблюдала, как она проигнорировала коробку с детской игрой и вместо этого взяла конверт. Никогда не отличавшаяся сентиментальностью, Сёко тут же открыла письмо и начала молча его читать. Через плечо Утахиме заметила, что письмо растянулось на несколько страниц, а Сёко еще не заметила вещь, похожую на никотиновый пластырь, которая выпала из листов ей на колени. — «Моему лучшему ученику и самому близкому родственнику Юте Оккоцу я оставляю свою лучшую и самую любимую катану и прилагаемое письмо». Юте повезло. Меч, переданный помощницей адвоката, был огромным, с красными шелковыми лентами, обвивающими всю длину изогнутых ножен. Мальчик взял и меч, и письмо с удивленным видом, хотя, казалось, он с большим интересом рассматривал письмо. Он не стал его открывать. — «Моей самой привлекательной и испорченной коллеге Мэй Мэй я завещаю сумму в две тысячи иен, чтобы она могла потратить их по своему усмотрению, вместе с прилагаемым письмом». Мэй Мэй приняла протянутый ей конверт со слабой улыбкой на лице. — Он все еще должен мне три тысячи иен на дорожные расходы, — прошептала она себе под нос. Подарки продолжались. Хотя Юджи и Маки не присутствовали (Утахиме слышала, что Юджи все еще не разрешили покинуть школьный кампус в Токио, а Маки просто не хотела приходить), они оба получили в подарок пару солнцезащитных очков и потрепанный экземпляр книги о Гарри Поттере. Панда приложил усилия, чтобы присутствовать, и с радостью принял горшок счастливого бамбука, переданный ему. Тоге Инумаки пробормотал вежливое «лосось», когда ему вручили исключительный набор кухонных ножей. — «Мегуми Фушигуро я оставляю сумму в десять миллионов иен и прилагаемое письмо». Утахиме была лишь слегка удивлена ​​— она хорошо представляла, насколько глубока вина Годжо перед мальчиком Зенин. Но Мегуми, который, возможно, хмурился с тех пор, как Годжо объявил «лучшим учеником» Юту Оккоцу, теперь, принимая свой конверт, выглядел так, будто его сейчас стошнит. Панда смотрел на него через стол, словно переоценивая свое удовольствие от бамбука в горшке. — Абсолютный любимчик, — пробормотало животное. Даже клан Годжо выглядел недовольным. Это была приличная часть чистого капитала Сатору Годжо. Иногда господин Ватанабэ, казалось, доходил до определенных имен, которые заставляли его остановиться, прежде чем он тактично двигался дальше. Ему приходилось переворачивать целую страницу, чтобы перейти к следующему подарку. Утахиме была уверена, что это были люди, которых больше нет с ними. Кенто Нанами. Бедная девочка Нобара. Юки. Они никогда не узнают, что Годжо хотел им передать. — «Самой слабой из моих коллег...» Утахиме подняла глаза. — «Утахиме Иори, я завещаю эту коробочку с кольцом, а также прилагаемое письмо». Утахиме застыла на своем месте, когда помощница адвоката подошла к ней и положила на стол перед ней синюю бархатную коробочку, вместе с таким же конвертом, который получили все остальные. Пока Мэй Мэй и Сёко с большим интересом смотрели на коробочку с кольцом, Утахиме не притронулась ни к чему из них. — «За исключением ранее упомянутых подарков, все остальное мое имущество в полном объеме, которое здесь подразумевает все мои имущества любого рода и все денежные вложения, я возвращаю главе клана Годжо, кем бы он ни был. Если никого из клана Годжо не останется, мое имущество в полном объеме перейдет к Мегуми Фушигуро или будет ликвидировано и передано в дар ослиному заповеднику Sea View в Хиросиме». Йоширо Годжо резко встал и вышел. Господин Ватанабэ все еще читал, описывая подробности фондов, отложенных на налоги и административные расходы, но теперь, когда активы были объявлены и разделены, казалось, что с его семьей покончено. Утахиме задумчиво потерла пальцами губы. Она была поражена тем, что Годжо в конце концов оставил почти все своему клану. Она не была уверена, что они это заслужили... но, возможно, он заботился о них больше, чем она думала? Или больше не о ком было заботиться? — Могу ли я теперь зачитать личное заявление покойного? — спросил господин Ватанабэ у аудитории. Никто не возражал, но директор Гакуганджи и его юридический советник выбрали этот момент, чтобы также встать и выйти. — Тогда я продолжу. «Дорогие друзья и семья», — прочитал господин Ватанабэ, обращаясь к полупустой аудитории, — «Если вы слышите эти слова, значит, произошло немыслимое, и вы пережили меня. Не горюйте обо мне, я уверен, что мы скоро увидимся. Тот, кто достаточно силен, чтобы убить меня, вероятно, скоро убьет и вас». Звук внезапно отодвигающегося стула прервал чтение, и взгляд Утахиме метнулся к Мегуми. Она не обращала на него внимания, поэтому была ошеломлена, увидев, как мальчик встал и вышел с закрытым выражением лица. Юта тоже резко выпрямился и бросился за ним. «О, точно», подумала она. Парень все еще винил себя. Сукуна, возможно, и нанес смертельный удар, но сделал это руками Мегуми. Как бы ни был Юта добр, было бы правильно, если бы ответственный взрослый разобрался с ситуацией. Она собиралась встать и последовать за ним, но рука Сёко легла на ее. — Я разберусь, — прошептала она и тихо вышла из комнаты. Господин Ватанабэ отважно продолжил: — «Я не буду тянуть; я написал письма тем, кому нужно. Я заранее извиняюсь за некоторые из моих скудных даров. Я посвятил свою жизнь переменам, а не богатству, поэтому мне нечего сказать, кроме одного: сделайте мир лучше. Это все». Осталось всего четыре человека, чтобы услышать эти слова. Панда и Тоге посмотрели друг на друга, а затем на Мэй Мэй и Утахиме. В затянувшейся тишине Утахиме могла думать только о том, как хаотичный стук из потолка напоминал игру стада слонов в баскетбол. — Так мы можем идти? — спросила Мэй Мэй. — Да, — вздохнул господин Ватанабэ, закрывая свой портфель. — Мы закончили.

***

День закончился в пентхаусе Мэй Мэй, где три девушки сгорбились вокруг квадратного кофейного столика в кабинете, попивая из двух бутылок дешевого красного вина, которое Мэй Мэй купила на все свое наследство от Сатору Годжо, играя в жуткую игру «Операция». — Надеюсь, с Мегуми все будет в порядке, — вздохнула Утахиме в свой бокал. — Этот парень уже унаследовал все богатство клана Зенин, а Годжо просто дал ему достаточно, чтобы купить новенький BMW вдобавок ко всему, — сказала Мэй, сморщив нос от несправедливости всего этого. — Я думаю, он с этим справится. Сёко, половины этих частей не хватает. — А твои хирургические навыки крайне тревожны! — заявила Утахиме, когда пинцет Сёко в третий раз вызвал громкий красный датчик. — Обычно я не делаю операции, попивая мерло, — успокоила их Сёко. Мэй Мэй фыркнула и подняла бокал вина. — За Сатору Годжо, я полагаю. Сёко и Утахиме послушно чокнулись, но настроение Утахиме было довольно подавленным. День оставил неприятный привкус во рту, который не имел никакого отношения к дешевому вину. Аккуратный мужчина с аккуратными бумагами аккуратно отмерил все, что осталось от Сатору Годжо: его деньги, его имущество, его аксессуары и кухонные принадлежности. Но Годжо не имел права голоса в том, что случится с его собственным телом. Утахиме уже подозревала, как начальство распорядится этими останками, и все, что она сможет сделать, это попытаться забыть об этом и выбросить это из головы. Теперь это было уже не в ее власти. Сделать мир лучше, попросил он. Как будто это было легко. — Не унывай, Утахиме, — сказала Сёко, подталкивая ее. — Ты ведь не восприняла все эти опекунские штучки всерьез, не так ли? Он, очевидно, написал это, чтобы попытаться разозлить тебя. Не дай ему одержать верх! — Я думаю, было бы уважительно позволить ему одержать верх хотя бы в последний раз, — сказала Утахиме, делая долгий хмурый глоток вина. — А мы предполагаем, что он шутил? — легко спросила Мэй Мэй, кокетливо сгибая руку под подбородком. — Он так часто упоминал твое имя. В конце концов я удивилась, что он завещал свое поместье своей семье, а не тебе. Ты что-то нам не рассказываешь, Ута? Утахиме медленно моргнула. — Что в коробочке, Ута? — спросила Мэй Мэй. — Вероятно, вообще ничего, — сказала Утахиме. Именно такая шутка ему бы понравилась. — Ты еще даже не проверила? Доставай! — Сёко уже потянулась, чтобы похлопать ее по карманам, ища выступ. Утахиме едва ли хотела что-либо доставать, но она знала, что ее скрытность только усилит их подозрения. — Ладно-ладно! — Она выудила коробочку с кольцом из хакама, открыла ее и шлепнула ею по игре, снова включив красный датчик. Три девушки затихли. — Ну, этого я не ожидала, — сказала Сёко. Утахиме сглотнула. — Выглядит как настоящее. Мэй Мэй схватила подарочную коробку. — Оно настоящее. Стоит верить, Мэй Мэй распознает дорогую вещь, когда её увидит. Она вытащила золотое кольцо из подушечки и поднесла его к свету. Даже через стол Утахиме могла видеть искры света, косо падающие на оправу, полную бриллиантов и сияющего зеленого камня. — Изумруд? — прошептала Сёко. — Имперский нефрит, — прошептала в ответ Мэй Мэй. Две девушки снова посмотрели на Утахиме, разглядывая ее с таким же благоговением и замешательством, с каким они отдали кольцо. — Что? — спросила она. — Между вами что-то было? — спросила Сёко, слегка нахмурившись. Утахиме ахнула от раздражения. — Конечно, нет. Это просто он так пошутил. — Пошутил? — Сёко уставилась на нее. — Я работала с ним каждый день последние десять лет и получила чертову настольную игру, а ты получила обручальное кольцо. В чем дело, Утахиме? — Ни в чем! — защищаясь, крикнула она. — Нам следует продать его, — сказала Мэй. Ее глаза не отрывались от кольца. — Мы могли бы получить, вероятно, два миллиона... три миллиона, запросто. Утахиме выхватила кольцо и неуклюже засунула его в коробку. — Нет. Мэй пожала плечами. — В чем проблема, если это все просто шутка- — Почему все такие меркантильные? Сражаются за объедки, как стервятники? — взорвалась Утахиме. — Этот человек сводил нас с ума, но он отдал свою жизнь за шанс спасти своих учеников — спасти всех нас — и все, что он значит для вас сейчас, это деньги, которые вы можете на нем заработать! Сёко встала из-за стола. — Не приравнивай меня к ним, — чуть не прорычала она, — Как будто я не знаю, какой это дурдом! Ты в курсе, что у нас было три попытки взлома с тех пор, как стало известно о его смерти? Что люди пытались своровать части его тела из морга? Тело Годжо — самый ценный ресурс, который у него когда-либо был, и этим все сказано. Мы не можем этого изменить. — Его нужно похоронить как подобает, — сказала Утахиме, ее горло сжалось от нерастраченных эмоций. — Этого не будет, — сказала Сёко более мягко. — Мне жаль. Утахиме зажмурилась, но все, что она увидела за веками, это сломанное, изрезанное тело. Бледные, мертвые глаза. Она снова открыла глаза и увидела, как ее подруги серьезно смотрят на нее. В течение долгих секунд никто из них ничего не говорил. — Думаю, я пойду, — спокойно сказала Утахиме, снова обретая спокойствие. — Я не хочу опоздать на поезд обратно в Киото. — Конечно, — сказала Мэй. — Давай я вызову тебе такси, — предложила Сёко. Утахиме знала, что они начнут сплетничать о ней, как только она уйдет. Ей уже было известно о слухах, которые циркулировали о ее сильной антипатии к Годжо в течение многих лет, и она боялась думать о том, что трещины в ее поведении сегодня вечером подстегнут такие домыслы. Но какое это имело значение? Он умер, его больше нет. Сегодня была его последняя шутка, последний раз, когда он когда-либо издевался над ней или выставлял ее дурой. После сегодняшнего дня не будет ничего... никаких случайных сообщений с гифками кошек, никаких ночных звонков, чтобы спросить ее мнение о бейсбольном матче, который сейчас проходит в Соединенных Штатах. Он больше никогда не поднимет восторженных глаз, когда она скажет ему следить за манерами по отношению к старшим. Ведь больше всего на свете он любит превращать это в шутку о ее возрасте. Он больше никогда не назовет ее слабой. Она больше никогда не увидит вечно-голубого неба в его глазах, когда он заберет у нее микрофон для караоке и споет чересчур восторженное исполнение песни «Я ласкаю себя» группы Divinyls на вечеринках после работы, потому что он знает, как это ее смущает. Именно тогда Утахиме поняла, что ей нужно побыть одной. Подумать. Она отказалась от такси, предпочтя прогуляться теплым осенним вечером. Это помогло ей успокоить мысли и заглушить чувства, пока она сосредотачивалась на том, чтобы добраться до вокзала и найти нужную платформу. В это время вечера в поезде было тихо, и Утахиме сидела у окна, глядя в темноту, которая отражала только ее собственное изображение. Ее рука была зажата в кармане ее хакама, пальцы сжимали бархатную коробочку с кольцом. Письмо тоже было там. Она не осмелилась вытащить его при других... но здесь, в поезде, она, казалось, была, как никогда, наедине с собой. Ее руки дрожали, когда она разрывала клапан конверта, или это была просто тряска поезда? Утахиме глубоко вздохнула и разгладила письмо перед собой. Оно было не длинным, но написано от руки удивительно красивыми иероглифами Годжо. Дорогая Утахиме Иори, Ты знаешь, я только и делаю что задираю тебя. Уж прости, но ты слишком забавно реагируешь. Пожалуйста, прими кольцо в знак моего раскаяния. Оно принадлежало моей матери. Люблю и целую, Сатору Годжо ps. Я шучу. pps. Понятия не имею, кем была моя мать. Утахиме сложила письмо обратно в карман и глубоко вдохнула. Две горячие слезы скатились по ее щекам. Из-под носа она пробормотала одно слово: — Придурок.  

***

Декабрь 2019 г. Год после инцидента в Синдзюку был обманчиво мирным, по крайней мере, по сравнению с предыдущим годом. Поскольку клан Зенин практически исчез, смерть Сатору Годжо была не единственным кардинальным изменением во власти в магическом мире, и не было конца потоку мерзавцев, борющихся за статус и влияние после упадка двух из трех крупных кланов. Оставшийся клан Камо быстро продвигался к почти беспрепятственному господству, и проклятия, которые когда-то сторонились Токио и сферы влияния Годжо, медленно возвращались. Но это едва ли имело значение для Утахиме. Ей нужно было вести уроки и воспитывать магов. Проклятия не могли исчезнуть только потому, что погибли хорошие (и плохие) люди. Каждое утро она вставала по будильнику, кормила своих кошек, умывалась и одевалась, а затем отправлялась на работу. Ее путь был коротким — она проходила пешком расстояние от своей квартиры до крайнего кампуса Киото, потом до учебного корпуса в самом центре, — но этого было достаточно, чтобы проветрить мысли, особенно таким морозным зимним утром, как это. Ее путь пролегал по замерзшим каналам и лесистым тропам дремлющих скелетообразных деревьев. Она сказала себе, что больше ни у кого нет такой прекрасной дороги на работу. Мало где предлагалось оплачиваемое жилье. А ее дорогие, милые ученики делали каждый день стоящим. — Для вас, сэнсэй. — Касуми Мива мило покраснела, протягивая Утахиме тщательно упакованную коробку, как только она вошла в маленький класс этим утром. — О, тебе не стоило, Мива, — сказала Утахиме, снимая шарф. По легкому встряхиванию подарка она предположила, что внутри, вероятно, были шоколадки. — Ничего! Я просто хотела поблагодарить вас, сэнсэй, — тихо сказала Мива, — За всю вашу помощь в этом году. Легкая улыбка тронула уголки губ Утахиме. Они обе поняли, что Мива имела в виду. Это были тяжелые полтора года; Мива потеряла двух одноклассников и едва избежала жестокой схватки за собственную жизнь ценой потери возможности использовать оружие, которому она годами училась. Утахиме не только научила ее пользоваться новым оружием, но и провела беседу; о друзьях, которых потеряла Мива, о кошмарах, которые ей снились, и о ее неуверенности в том, будет ли она магом в будущем. Утахиме потянулась, чтобы обхватить ее плечо. — Не думай об этом, Мива. А сейчас пойдем, поможешь мне с этими непослушными первокурсниками, — сказала она, — Боюсь, это твой долг как самого ответственного третьекурсника, которого я когда-либо учила. — Конечно, сэнсэй! Первокурсники были далеки от неуправляемости, но, возможно, если бы она могла направить Миву на путь преподавания вместо разрушения проклятий, у молодой девушки было бы более светлое и гораздо более долгое будущее. Как только они вошли в класс, первокурсники прекратили свои разговоры и поприветствовали их, а когда она начала свою лекцию, они внимательно слушали. Их было приятно обучать, как и всех ее учеников, и это был ее самый большой класс (удивительно впечатляющее количество из шести учеников). Она никогда не понимала жалоб Годжо на буйных подростков, которые никогда не слушают. Возможно, это была разница между детьми Токио и детьми Киото, или, возможно, ученики просто отражали то, чему их научили учителя. Если дети Годжо были дикими и неуважительными... ну, разве это не потому, что они были под крылом самого дикого и неуважительного человека из ее окружения? Почти никто из этих детей не остался обучаться после его смерти. Только Панда и Тоге Инумаки хотели продолжать, и, поскольку в Токио не осталось ни одного преподавателя, они приехали, чтобы присоединиться к Миве на год в Киото. Когда в середине утра прозвучал гонг на перерыв, Утахиме отпустила своих учеников, напомнив, что им следует собраться позже в крытом спортзале. — Слишком холодно, чтобы сидеть на месте в такой день, — сказала она им, — Тренировка и обратные техники через полчаса. Это объявление было встречено шумом восторга. Обучение в классе это, конечно, хорошо, но если она могла превратить его в игру, они, казалось, запоминали еще лучше, даже не осознавая этого. Когда студенты с Мивой убежали устанавливать тренировочное оборудование в спортзале, Утахиме неспеша двигалась по классу, убирая его и стирая записи на доске, которые она делала все утро. В ее кармане у бедра завибрировал телефон. Он делал это в течение всего утреннего занятия, но она его проигнорировала. Важно было подавать хороший пример молодым ученикам... в отличие от Годжо, которого она часто замечала прерывающим уроки, чтобы ответить на телефонные звонки. Она вздохнула. Даже после всего этого времени осталось слишком много способов напомнить о нем. Утахиме вытащила из кармана свой побитый iPhone, и под паутиной треснувшего стекла она увидела поразительное количество сообщений от Сёко. Писать ей сообщения ни с того ни с сего было не в характере Сёко. Все они были отправлены через Signal... приложение, которое Сёко использовала только тогда, когда чувствовала себя параноиком. Утахиме быстро открыла свои сообщения. 9:06: Тебе нужно приехать в Токио. 9:06: Прямо сейчас. 9:18: Где ты сейчас? 10:02: Я тебе позвоню. 10:03: (Пропущенный звонок) 10:15: Какого хрена тебе нужен телефон, если ты не отвечаешь на него, УТА Озадаченная, Утахиме набрала свой флегматичный ответ:

Чего стряслось? 10:32

Сёко мгновенно оказалась в сети, и на экране появилось многоточие, пока она печатала ответ. 10:32: Ты одна?

Как обычно. 10:32

10:33: Я тебе звоню. Не забудь пароль. Утахиме чертыхнулась себе под нос. Она ненавидела разговаривать по телефону и в лучшие времена, а когда Сёко настаивала на том, чтобы позвонить ей через зашифрованное приложение, это добавляло дополнительный уровень сложности. Она знала, что в приложении было какое-то кодовое слово, которое ей нужно было сказать Сёко, чтобы подтвердить свою личность, но она никак не могла его правильно запомнить. И прежде чем она успела его выяснить, телефон настойчиво завибрировал от входящего звонка. — Груши, — сказала Сёко, тут же предложив собственное кодовое слово. — Эм, — Утахиме не могла решить, поднести ли телефон к уху или рискнуть случайно завершить звонок, подсмотрев собственное кодовое слово, — Алло? — Утахиме, — нетерпеливо вздохнула Сёко. — Через десять дней мы будем жить в 2020 году. Тебе нужно разобраться в своих технологиях. — Если я это сделаю, ты, возможно, не поверишь, что это я, — парировала она. — И то верно. Теперь слушай. Ты свободна? Ты одна? — Конечно, но я не могу долго говорить. Я сейчас преподаю, и они ждут меня через несколько минут. — Забудь об этом, — сказала Сёко. — Скажи, что заболела, и отправляйся на вокзал. Тебе нужно приехать в Токио. Утахиме ужаснулась ее тону. Она так устала слышать эту тихую срочность невысказанных плохих новостей. — Что случилось, Сёко? — Я не могу сказать по телефону. Ты должна быть здесь. Ее сердце замерло. — Кто умер? — напряженно спросила она. Она не могла придумать никаких других новостей, достаточно важных, чтобы потребовать ее присутствия, которые нельзя было бы сообщить по телефону. — Нет, дело не в этом, — сказала Сёко напряженно. — Дело... дело в Годжо. Несмотря на холодный день, Утахиме почувствовала, как по ее венам разливается слабый прилив тепла при звуке этого имени. Сначала это было медленно, но затем быстро развязало узел в животе, когда она поняла, что могла быть только одна причина, по которой Сёко звонила по поводу Годжо сейчас, спустя столько времени после его смерти. Рядом не было стула, на который можно было бы упасть, поэтому Утахиме обнаружила, что прислонилась к доске, медленно опускаясь на пол. — Кто-то его забрал, — догадалась она. В конце концов это должно было случиться. Старейшины отказались избавляться от его останков, предпочтя сохранить их для потомков. Кто знает, какие секреты выдаст его труп со временем? Утахиме изо всех сил старалась выбросить это из головы и не думать о тех его частях, которые были завернуты в амулеты о-фуда, зарегистрированы, маркированы, помещены на склад вместе с пыльными диковинками и проклятыми предметами, слишком опасными для гарантированного уничтожения. Проклятый склад Токийской школы было трудно взломать, но не невозможно. Раньше вещи пропадали, и она видела, как в сети они выставлялись на продажу. За один палец Годжо предлагали денег больше, чем Утахиме заработала за всю свою карьеру. У ее уха голос Сёко смягчился. — Его никто не забрал, Утахиме, — сказала она. — Но ты мне нужна здесь. Никому другому я это не доверю. — Я не могу сидеть в поезде два часа, гадая, что ты мне скажешь. Не поступай так со мной, Сёко. Просто выкладывай. Она услышала, как Сёко вздохнула. — Ладно. Но не психуй. Утахиме отказалась давать обещания. — Я думаю, Годжо жив.