Связывающие клятвы / Binding vows

Август 2005 г. Утахиме вытянула руки над головой, наслаждаясь запахом и ощущением мягкой травы под ее телом и солнцем, согревающим ее кожу. В пятнистой тени дубов в воздухе звучали насыщенные трели летних цикад, но Утахиме не слышала их. Громкость в ее наушниках была выкручена на максимум. Она напевала под музыку, позволяя своим пальцам запутаться в проводах своего iPod. Одна в рощах, окаймляющих кампус в Токио, Утахиме позволила себе расслабиться. На этой неделе занятия были интенсивными, но выходные наконец-то наступили, и у нее появилось свободное время. Она наконец-то сняла школьную форму и надела джинсы с низкой посадкой и укороченную рубашку — пик летней моды. Музыка всегда была ее отдушиной, и было легко увлечься ритмами и начать подпевать. — Since you been gone ~ I can breathe for the first- Кто-то ткнул ее в нос. Глаза Утахиме распахнулись, и она сорвала наушники, торопясь сесть. Затем она замерла, раздраженная. — Тебе нравится музыка? — спросил Сатору Годжо, ухмыляясь ей. Он опустился на одно колено у ее головы, постукивая по переносице своих темных очков, чтобы они не сползли с его носа, но она все равно уловила вспышку электрических голубых Шести Глаз. Не спрашивая, он наклонился и взял айпод из ее руки. — Давай-ка посмотрим, что тут у тебя... — Не мог бы ты вернуть его, пожалуйста? — прошипела она. Сатору Годжо никогда раньше с ней не разговаривал. Мальчишка начал ходить в школу еще весной, но их пути не пересекались, разве что издалека. Раздражало, что его имя было у всех на устах еще задолго до его появления, поэтому Утахиме никогда не была склонна испытывать к нему симпатию. Он мог быть знаменитостью в мире магов, но еще пару лет назад Утахиме была обычной девочкой, тренирующейся, чтобы стать мико при храме где-то в глуши, пока там не поселилось мерзкое проклятие. Сатору Годжо не производил на нее впечатления. — Хм... Аюми Хамасаки? Хитоми? Так и думал. Типично. И Бейонсе? Ха! Она потянулась, чтобы выхватить айпод обратно, но ее рука, казалось, так и не достигла цели. Ее пальцы застыли в воздухе около его руки, запечатленные словно в натюрморт. Попытка выдернуть их была похожа на попытку вытащить руку из липкой грязи. — Что за... — ахнула она. — О, погоди-ка! Orange Range? Уже лучше. Семена одуванчика взметнулись вокруг них, когда он грохнулся на траву рядом с ней, вставив один наушник в свое ухо, а другой — в ее. Барьер, что держал ее руку застывшей в воздухе, прекратился. Утахиме нахмурилась, глядя на него. В своей обычной школе у ​​нее не было времени на тех, кто был в младших классах. Было негласное правило, что она не связывается с учениками, которые младше, и уж тем более мужского пола. Мальчики ее возраста и так уже были невыносимо незрелыми. Этот долговязый парень, может и был выше нее, но ему должно было быть около четырнадцати или пятнадцати лет. Откуда это у него хватило смелости заговорить с ней, утонченной молодой женщиной семнадцати лет? — Мне нравится это соло, — сказал он, поднимая руки, чтобы имитировать барабаны, которые начали стучать ей в ухо. — Только детям нравится Orange Range, — сказала она, откинувшись спиной на траву. — Так почему же это в твоем плейлисте? — А вот и нет. Ты просматриваешь мою библиотеку за все время, — она протянула руку. — Можно мне теперь вернуть мой iPod, пожалуйста? Он продолжал двигать пальцем по экрану, прокручивая имена. Его ногти были очень короткими и затертыми, как у человека, грызущего их. — У тебя, конечно, много музыки, — сказал он, присвистнув. — Это связано с твоей проклятой техникой? Утахиме бросила на него раздраженный взгляд. Казалось, это был довольно личный, дерзкий вопрос, учитывая, что они не знали друг друга. А еще он оказался совершенно прав. — Как тебя зовут? — спросил он. Она упрямо не хотела ему говорить. — Вежливо сначала назвать свое имя, сопляк. — Все знают мое имя, — пренебрежительно сказал он, передавая ей айпод, прежде чем засунуть руку под голову, как подушку. — Но я не знаю твоего. — Утахиме Иори, — сказала она, прокручивая свой плейлист, чтобы закончить песню Orange Range и вернуться к Келли Кларксон. — Как оно пишется? — спросил он. Столько вопросов! Утахиме вздохнула. — У меня нет ручки, чтобы... Однако у Годжо была. Он вытащил из кармана черный фломастер, и тот повис в воздухе над ней, совершенно невесомый, ожидая, когда она его возьмет. Она холодно посмотрела на Годжо. Она знала, что он пытается произвести на нее впечатление. Вместо того чтобы удовлетворить его реакцией, она просто выхватила маркер из воздуха и начала писать свое имя на запястье. Годжо наблюдал за ней, отметив, что она использовала иероглиф кандзи «песня» для написания «Ута». — Тебе идет. Хм, — сказал он, забирая маркер обратно. — Если бы ты написала его так, твое имя означало бы Леди Поэзии. Не спрашивая, он схватил ее за руку и написал на ее коже другое имя. В отличие от ее неряшливых линий, его почерк был почти идеальным. Затем он написал еще одно имя. — Если бы ты написала свое имя вот так, это означало бы Принцесса Множества Вселенных. Это довольно круто. Он убрал руку, и Утахиме моргнула, глядя на имена, выведенные на ее коже. — Хм, — только и сказала она. — Это хорошее имя, и ты довольно милая, — сказал он и внезапно вскочил на локоть с энергией щенка лабрадора. — Ты ведь девушка мико при храме, так что это значит, что у тебя не может быть парня? Он знал о ней немного больше, чем хотел показаться. Если он знал о ее бывшей работе после школы, то наверняка уже знал ее имя. — В последний раз, когда я проверяла, на дворе был двадцать первый век. Никого больше не волнуют правила непорочности. — Так у тебя есть парень? Утахиме подавила тяжелый вздох. — Да, и он в два раза больше тебя, — солгала она. На самом деле ее парень был чем-то в состоянии Шредингера. Он пригласил ее на свидание за несколько месяцев до ее отъезда в Токио, и они обещали быть преданными и верными в своих отношениях на расстоянии... но на самом деле она не выходила с ним на связь почти два года. А пока она не позвонила ему, чтобы узнать, все еще ли они вместе, они были и тем, и другим, и ни тем, ни другим одновременно. — Спорим, я бы победил его в драке, — сказал Годжо, выщипывая травинки между ними. Утахиме подняла руку, прикрывая глаза от солнца, чтобы дать ему свою весьма очевидную оценку. Он был высоким для своего возраста, но худым, как мальчики после того, как пережили огромный скачок роста. Он выглядел так, будто его мог бы унести сильный ветер, и он был почти по-девчачьи хорошеньким. — Ну да, — протянула она. Может он и был отпрыском какого-то известного клана, но таковым не выглядел. — Хочешь встречаться вместо него со мной? — внезапно спросил он. — Э-э, нет, — без колебаний сказала Утахиме, закрыв глаза. — Я слишком стара для тебя. — Мне нравятся женщины постарше. Ее брови нахмурились. — Окей, я перефразирую: ты еще дитя. Иди, поиграй со своим покемоном или чем там еще и оставь меня в покое. — Я предпочитаю дигимонов, — сказал он, поднимаясь на ноги и стряхивая с волос траву. — Ты многое теряешь! «Вот же засранец», подумала она, отгоняя его взмахом волос. Она снова надела оба наушника, решив продолжить наслаждаться своим свободным днем, но через несколько минут облака начали скрывать солнце, и воздух стал достаточно прохладным, чтобы выгнать ее из тени. Утахиме встала и пошла по травянистым склонам в сторону главных кампусов школы. По пути она заплела перекинутые через плечо волосы и подумывала направиться в почтовое отделение, чтобы посмотреть, не прислал ли кто-нибудь из дома письма. Она проходила по крытой дорожке, которая шла вокруг общежитий, когда уловила движение около перил. Она оглянулась и увидела Мэй Мэй, прислонившуюся бедром к перилам и подзывающую ее. Утахиме вытащила наушники и изменила направление, чтобы поприветствовать ее. — Вернулась со своей миссии, мисс Мэй? — крикнула она. — Конечно. Может, я возьму тебя с собой на следующую, если старейшины согласятся, — сказала Мэй Мэй с закрытой улыбкой. Утахиме вежливо улыбнулась. Старейшин, казалось, интересовало только развитие ее техник в качестве вспомогательных инструментов для других магов, а не отправка ее на передовую. Увидев некоторые из ужасных травм, с которыми обычно возвращался ее однокурсник Кусакабэ, она не особо жаждала выездную работу. — Я видела, как ты разговаривала с нашим юным дарованием Годжо, — сказала Мэй Мэй, наклонившись через перила, чтобы посмотреть на нее сверху вниз. Между ними была густая клумба синих гортензий. Утахиме пожала плечами. — Он странный ребенок. — Он такой. — Улыбка Мэй Мэй стала шире. — Но смотри в оба. Я слышала, что он убил своего отца и сестру несколько лет назад. Холодок пробежал по коже Утахиме. — В любом случае, это слухи, — сказала Мэй Мэй, пожав плечами. Судя по ее улыбке, она считала эти слухи замечательными. — Как это возможно... разве он не сидел бы в тюрьме? — запинаясь, пробормотала Утахиме, слишком потрясенная, чтобы пошевелиться. Мэй Мэй просто рассмеялась. — О, ты действительно очаровательна, Ута. Если и есть что-то, что тебе нужно узнать об этом новом мире магов, так это то, что мы тратим столько же времени на убийства друг друга, сколько и на проклятия, — сказала она. — И нет в этом мире силы, которая когда-либо привлечет к ответственности кого-то вроде Сатору Годжо. Помни это. Утахиме никогда не забывала.

***

Декабрь 2019 г. — Вы слышали об этих лесных пожарах в Австралии? Все эти бедные маленькие коалы… Утахиме моргнула, запоздало поняв, что с ней заговорили. Она отвела взгляд от заснеженной сельской местности, мелькающей за окном поезда, и сосредоточилась на девушке, сидевшей за столом напротив нее. Мива держала телефон в руке и читала новости. — Что? Мива взглянула на нее. — Вы кажетесь очень рассеянной, сэнсэй, — дипломатично сказала она. Она еще мягко выразилась. С тех пор как Утахиме села в поезд на железнодорожной станции Киото, она не сказала ни единого слова и мало что сделала, чтобы объяснить Миве внезапную необходимость отправиться ближайшим поездом до Токио, едва успев собрать дорожную сумку. — У вас проблемы с начальством? — прошептала Мива. — Нет, — успокоила ее Утахиме. — Нет, не в этом дело. Взгляд Мивы метнулся к окну, а затем снова к учительнице. — У меня проблемы? — Нет! Ни у кого нет проблем. Просто срочное дело. Больше она ничего не могла сказать. Мива подождала немного, прежде чем сдаться со слабой улыбкой и вернуться к просмотру новостной ленты на своем телефоне. Утахиме не была уверена, стоит ли брать ее с собой, но из всех оставшихся учеников она чувствовала, что Миве можно доверять больше всего. Ее моральные устои были безупречными, даже если она была немного склонна к беспрекословному подчинению руководству. Возможно, она не так уж и отличалась от самой Утахиме. Кроме того, у присутствия Мивы была и другая цель: она была ее прикрытием. Встряхнувшись, Утахиме посмотрела на девушку перед собой. — Арсенал Киото впечатляет, но мы обе знаем, что в Токийской школе найдется кое-что хорошее. Этот склад проклятого оружия — самый большой в мире. Мива неуверенно улыбнулась. — Так я и слышала. Я всегда хотела увидеть его своими глазами. — Тогда это наш шанс. Хоть ты и не можешь больше использовать катану, Мива, если есть оружие, которое подойдет тебе так же — или даже лучше — то мы найдем его там, — сказала ей Утахиме. Глаза Мивы округлились от шока. — Сэнсэй... вы хотите сказать, что старейшины согласились дать мне новое оружие? Рот Утахиме сделался тонкой линией. — Проще просить прощения, чем разрешения. Но нет ничего плохого в том, чтобы увидеть архив, верно? — Верно. — Выражение лица Мивы было неопределенным, но на ее щеках был довольный румянец. Идеально. Теперь, если кто-то в кампусе Токио задастся вопросом, почему Утахиме нанесла неожиданный визит вместе с одним из своих учеников, объяснение было бы совершенно разумным. Она снова погрузилась в свои мысли. Архив с оружием находился на том же проклятом складе, где хранился Годжо... Именно там она его сейчас найдёт, живого или мёртвого. Сёко не хотела объяснять подробности по телефону. Он был жив, и Утахиме теперь была единственным человеком, кроме Сёко, кто знал об этом. Это была единственная мысль, которая крутилась у неё в голове, пока поезд мчался вдоль побережья. Она столько раз совершала эту поездку, что узнавала скальные образования залива. Должно быть, они приближались к Сидзуоке, а это означало, что они были всего в часе езды от Токийского терминала. Если Мива и заметила её напряженные вздохи, она вежливо промолчала. Поток людей на станции Токио в середине дня был чудовищным. За эти годы Утахиме научилась маневрировать сквозь большие толпы столицы, но наслаждаться этим она не научится никогда. Она родилась в Киотамбе, в зеленых долинах к северу от Киото, где самые большие толпы, которые она когда-либо видела, были очереди в угловой магазин по дороге со школы. Она выросла, шагая по грунтовым дорогам вдоль журчащих дамб и опустевших храмов. Она ненавидела натиск такого количества людей вокруг себя — то, как они все замедляли, заполняли эскалаторы и торчали в пробках, не замечая других людей вокруг. Потребовалось всего два часа, чтобы пересечь почти пятьсот километров сельской местности на поезде, но еще час уйдет на то, чтобы прорваться через Токийский поток и преодолеть последние несколько миль до кампуса технической школы магии на окраине города. Обычно школа не жалела денег на отправку частных такси и шоферов, чтобы забрать людей на станции, но чем меньше людей знали о приезде Утахиме, тем лучше. Она остановила синее такси на улице и пропустила Миву внутрь. Если девушка и заметила необычный план путешествия, то вскоре ее внимание отвлек открывшийся вид. — Разве Токио не что-то с чем-то? — сказала Мива, сверкая глазами, пока такси ползло по широким, переполненным улицам между зданиями, такими высокими, что не было видно неба. — Это определенно не Киото, — уклончиво сказала Утахиме. — Как думаете, у нас будет время пройтись по магазинам, пока мы здесь? — спросила Мива. Утахиме равнодушно посмотрела на нее, не в силах осмыслить что-то столь обыденное, как шопинг, когда единственные слова, которые колотились в ее голове, были: Годжо жив. Годжо жив. Годжо жив. — Может быть, потом, — наконец сказала она. К тому времени, как такси наконец подъехало к воротам школы, сердце и голова Утахиме пульсировали. Она молча шла с Мивой по проспектам к внутренним блокам зданий школы. Должно быть, недавно выпал снег. В то время как на остальных улицах Токио была коричневая слякоть, здесь нетронутые дорожки все еще были присыпаны белой пудрой; свидетельство того, как мало людей осталось в этом кампусе. Пока Мива болтала о воспоминаниях о том, как лепила снеговиков с братом, Утахиме вытащила телефон из кармана и набрала сообщение для Сёко. Я здесь. 15:04 Сёко, должно быть, держала телефон под рукой, так как всего секунду спустя она увидела маленькую иконку, указывающую на то, что сообщение уже было прочитано. — О, смотрите, вот и мисс Нитта, — внезапно прощебетала Мива. — Мисс Нитта! Привет! Акари Нитта пересекала двор впереди них, одетая в шерстяное черное пальто до колен. Она оглянулась, колеблясь, пытаясь опознать их. Пока Утахиме подавляла нетерпение, Мива бросилась вперед, махая рукой. — О, мисс Мива! Иори-сэнсэй! — окликнула их Акари, стягивая шарф, закрывавший нижнюю часть ее лица. Ее стриженые светлые локоны рассыпались по плечам. — Я не знала, что вы обе в городе. Все хорошо? — Все отлично, спасибо, — отозвалась Утахиме. Она замедлилась, но не остановилась, пытаясь тонко намекнуть, что времени на разговоры нет. — Что привело вас сюда? — спросила Акари, сразу перейдя к вопросу, которого Утахиме надеялась избежать. К счастью, Мива быстро ответила. — Мы собираемся взглянуть на коллекцию проклятого оружия, — взволнованно сказала ей Мива. — Сэнсэй говорит, что я смогу найти там замену своей катане. — О, это круто! — сказала Акари, выразив удивление. — Кажется, я только что видела мисс Сёко там. Хотелось бы остаться и подтянуться к вам, но мне нужно встретиться с Маки Зенин на парковке — у нее миссия. Было приятно снова увидеть вас двоих. Надеюсь, встретимся позже? — Пока, мисс Нитта! — Мива восторженно помахал ей вслед, а Утахиме тихо вздохнула с облегчением. Они пересекли двор и вошли через ворота во внутреннее прибежище кампуса. Впереди был главный учебный корпус, теперь лишенный учителей и учеников, а справа от них находились общежития. Утахиме посмотрела налево, в сторону низкого одноэтажного здания, которое на первый взгляд выглядело как хозяйственная подсобка. В тот же момент, когда она оглянулась, открылась узкая красная дверь, и из нее вышла женщина, выпустив густое облако пара в холодный воздух. Сёко. — Мива, — сказала Утахиме. — Это был долгий путь, почему бы тебе не пойти отдохнуть и не перекусить. Встретимся здесь через час, ладно? Мива не выглядела так, будто ей очень хотелось отдохнуть, но она послушно кивнула. — Хорошо, сэнсэй. Увидимся позже. Когда Мива исчезла в направлении общежитий, Утахиме уверенно пошла к тому месту, где Сёко ждала у открытой двери. Когда они были достаточно близко, чтобы поговорить, Сёко сделала еще одну сильную затяжку своей электронной сигареты и выдохнула пар через плечо. — Ты ничего не говорила девочке, так ведь? — спросила она, ее ресницы дрогнули, когда она медленно моргнула в направлении, куда направилась Мива. — Я никому не говорила, — сказала Утахиме. Она остановилась перед Сёко и внимательно посмотрела на неё. Вокруг глаз Сёко были насыщенные следы от туши, а ее одежда была непривычно помята — верный признак того, что она, возможно, не спала прошлой ночью. Она смотрела на Утахиме почти так же вопросительно. — Сёко… — неуверенно начала Утахиме. — Пойдем со мной, — сказала Сёко, исчезая обратно в здании. Скромное здание было действующим входом в проклятый склад. Фасад был обманчив: для случайного прохожего путь пролегал через несколько служебных лестниц и коридоров, которые выглядели так же, как любой заброшенный подвал для запасных генераторов и резервуаров с водой, но если прохожему было известно правильное количество поворотов и определенный способ поворота определенных дверных ручек, путь вел глубже в подземные туннели едва ли не старше самого города. Утахиме следовала за кончиком белого халата Сёко, пока та уверенно шагала по лабиринту проходов. Они заходили в самое сердце защитных барьеров школы. Любой другой был бы сбит с толку у первой двери и потенциально заблудился бы в бесконечных коридорах, которые никуда не привели бы до конца жизни, если бездумно забрести слишком далеко. Поскольку они были учительницей технической школы магии и штатным врачом соответственно, барьеры пропускали их как уполномоченных лиц, но Утахиме все еще чувствовала дрожь незаконности своего присутствия здесь. Она чувствовала, что нарушила кучу правил, просто переступив порог этого места. Она отчаянно хотела попросить Сёко объяснить, что происходит, но в то же время она не хотела дальнейших задержек. Они спустились по последней лестнице в широкий коридор с ребристыми сводчатыми потолками из древнего камня. Электричества на этом уровне не было. Свет исходил от мерцающих свечей в настенных бра, которые Сёко, должно быть, сама зажгла ранее. Утахиме насчитала много дверей в этом коридоре — круглые, установленные над землей, как шлюзовые люки, и каждая была густо оклеена заклинаниями о-фуда. Она узнала техники запечатывания, когда увидела их. Некоторые из пальцев Сукуны когда-то хранились в таких хранилищах. Сёко подвела ее к круглой двери, где знаки заклинаний располагались в обратном направлении... заклинаний, предназначенных для того, чтобы не пускать внутрь людей, а не запирать проклятия. — Он здесь, — тихо сказала Сёко. Утахиме боялась заговорить. Она не верила, что эти слова правдивы. С усилием Сёко навалилась на дверь, и та со скрипом открылась. Утахиме затаила дыхание, когда перед ней предстало хранилище… Тусклое пространство с темными стенами. Проход снаружи был холодным, но воздух внутри хранилища обдувал ее, словно леденящий ветер, заставляя свечи шипеть и мерцать. Она могла видеть больше заклинаний о-фуда внутри, наклеенных на стены, свисающих с высокого потолка на веревках. Утахиме вошла внутрь вслед за Сёко, и как только Сёко отошла в сторону, чтобы снова начать закрывать дверь хранилища, Утахиме увидела его. За последний год Утахиме провела много времени, размышляя о людях, которых она потеряла. Она считала жестоким, что несмотря на то, что ее многолетние воспоминания о дорогих знакомых были полными счастливых моментов и приятных мыслей, насильственная смерть могла полностью затмить все это. Она знала Годжо с семнадцати лет — почти половину своей жизни — и все же именно ее последнее воспоминание с ним доминировало в ее сознании каждый раз, когда она о нем думала. Она вспомнила тошнотворные, смачные удары множества частей тела об пол. Красные пятна крови, растекающиеся по простыне, с помощью которой брат Мэй Мэй телепортировал себя и других. Простыню, которую он использовал, чтобы забрать тело Годжо. — Я не смог достать некоторые пальцы, — сказал брат Мэй Мэй, так же, как если бы кто-то сказал, что забыл забрать молоко из магазина. Сначала она увидела отрезанную руку, потому что она отскочила от пола и приземлилась у ее ног. Когда она посмотрела на остальную часть его тела, ее мозг не смог понять этого: то, как его ноги лежали, направленные в одну сторону, и его торс... в ту же сторону. Части его тела были собраны, сложены друг на друга, больше не соединяясь... его голова откинулась назад на его собственное бедро, тупо уставившись вверх глазами, которых она никогда раньше не видела. Тусклые. Темные. Густая, засохшая кровь текла из его рта, застывшего в улыбке самоуверенности. Это была версия Годжо, которая мучила её более двенадцати месяцев. Когда она мимолетно слышала его имя, она видела его тусклые, безжизненные глаза. Когда её телефон засигналил, чтобы показать ей коллаж с фотографиями, сделанными на рабочем мероприятии пять лет назад, даже когда она смотрела на фотографии его глупого, ухмыляющегося лица, всё, что она могла вспомнить, это его улыбающаяся маска смерти. Когда она мыла руки в раковине, она вспоминала холодный, крапчатый цвет его отрубленной руки. Когда она брала упаковку говяжьего стейка в супермаркете, ей приходилось класть её обратно, потому что всё, о чём она могла думать, это ярко-красные и белые цвета его обнаженной плоти. Она стала думать, что так будет всегда. Теперь она стояла рядом со столом — таким же, на которым перевозили трупы в морге — и смотрела на человека, чья смерть преследовала её месяцами. Целый. В полном составе. Его кожа была бледной, но пылала жизнью. Она могла видеть, как пульс медленно тикает у него на шее. Она могла видеть, как бумажное одеяло, покрывающее его тело, слегка поднималось и опускалось с каждым его неглубоким вдохом. Она знала, что, если протянет руку и коснется его, он будет теплым, но почему-то не могла заставить себя пошевелиться. Она чувствовала, что любое неверное движение сейчас может разрушить эту магию, и иллюзия рухнет. Сёко смотрела на Утахиме так же пристально, как Утахиме смотрела на Годжо. — Итак... ты тоже это видишь, да? Утахиме кивнула, ее язык заплетался. — Как... — Ее голос надломился, когда она говорила, поэтому она попыталась снова. — Как долго он в таком состоянии? — Честно? Кто знает? У меня нет привычки навещать трупы бывших коллег... но я пришла вчера, потому что старейшины попросили меня собрать образцы клеток кожи для тестов. Именно таким я его и нашла. Сёко оперлась руками о край стола, заставив его слегка покачнуться, но Годжо продолжал спать, непотревоженный. Его лицо было разглажено, что придавало ему странно серьёзный вид... то, чего Утахиме не привыкла видеть у Годжо. Она всегда знала, что он красив (и что ему прекрасно известно, насколько он красив), но теперь он выглядел как тщательно вылепленный шедевр великого мастера, и столь же неподвижный, как будто он мог спать так веками. — Мы уверены, что это он? — спросила Утахиме, осмелившись наклониться немного ближе, чтобы рассмотреть лежащего перед ними мужчину. Хотя он, безусловно, выглядел так, будто был высечен из идеального мрамора, она заметила, что его лицо все еще было искажено едва заметными тонкими шрамами от боя с Сукуной. На контрасте, кожа его рук была на удивление чистой, без морщин и мозолей, как будто он никогда не пользовался руками раньше. Как новые. Утахиме подавила желание заглянуть под прикрывающее нижнюю часть одеяло, чтобы проверить три родинки, которые она помнила. Те, что образовывали треугольник на его бедре, которые наверняка только она когда-то заметила или до которых только ей было дело... — Не знаю, кто еще это может быть... — сказала Сёко, снова затянувшись электронной сигаретой. — Я спрятала торс Годжо в этом хранилище десять месяцев назад, а вчера впервые открыла его. Эти щиты не были взломаны, я заверяю тебя. Не знай я лучше, решила бы, что в клане Годжо есть какая-то способность к регенерации, как у морской звезды. — А что насчет его... нижней половины? — Утахиме нервно посмотрела на подругу. Тень ухмылки мелькнула на губах Сёко. — Изначальная нижняя половина? — Она кивнула головой на стол, придвинутый к стене в затененных уголках комнаты. Бугристый, он был накрыт пластиковой пленкой. — Прямо там, вместе с остальными его частями, если хочешь посмотреть и сравнить. И нет, у той половины не выросло туловище и голова. Утахиме поверила ей на слово. — Хорошо, значит, мы предполагаем, что он регенерировал более шестидесяти процентов своего тела, он дышит, и его сердце бьется. А что насчет его разума? Не может такого быть, чтобы его мозг мог восстановиться после такого долгого времени. — Утахиме, если у него будет обширное повреждение мозга, когда он проснется, сможем ли мы вообще заметить разницу? — Думаешь, он проснется? Сёко глубоко вздохнула. — Почти уверена, что да. Но не спрашивай меня, когда. Женщины молча наблюдали за едва живым мужчиной, неспеша оценивая ситуацию. Утахиме посмотрела на Сёко и увидела отражение собственных сомнений. Смерть Годжо была переворотным событием, да, но его возвращение к жизни...? Утахиме не была уверена, что она рада такой перспективе. Одно существование Годжо всегда беспокоило ее. Когда она была моложе, наличие кого-то вроде Годжо на «их стороне» делало почти все таким безопасным и легким, но с годами, когда его сила росла, и она стала свидетелем того, как верные друзья с легкостью могут превратиться в монстров... она всегда испытывала небольшой страх, что если кто-то вроде Годжо решит перестать быть человеком, они будут иметь дело с еще одним Сукуной. Всегда ходили эти слухи о его отце... Вот почему, несмотря на весь бурный страх и горе, которые она чувствовала после его смерти, какая-то ее часть... вздохнула с облегчением. — Как это может происходить? — спросила она наконец. Сёко провела рукой по волосам. Судя по торчащим прядям, она повторяла это движение много раз за последний день. — Я знаю не больше твоего, — пробормотала она. — Когда мы нашли его тело в прошлом году, я применила обратную проклятую технику. Я думала, это не сработало... повреждения были слишком обширными. Но, может быть, сработало? Достаточно, чтобы запустить его собственное пассивное исцеление? Или, может быть, происходит что-то еще. Это была чья-то работа? Или даже что-то, что сделал сам Годжо? — Связывающая клятва? — задумалась Утахиме. — Если это клятва, то одна из самых поразительных, что я видела, — тихо сказала Сёко. — Теперь, когда он так поправился, я, скорее всего, смогу ему помочь. Ускорить выздоровление, понимаешь. Но потом... Она позволила намеку повиснуть в воздухе. Утахиме встретилась с ней взглядом. Одна покраснела, другая пожала плечами. Они обе оглянулись на лежащего перед ними человека... едва живого и очень уязвимого. Не потребуется многого, чтобы остановить любой начавшийся процесс исцеления. Она вспомнила, как Годжо всегда говорил, что самый верный способ убить его — оторвать голову или уничтожить мозг. «Предположительно», дополнил он в ее воспоминании с этой раздражающе самодовольной улыбкой. — Никто бы не узнал, — небрежно сказала Сёко. Разве мир не был бы лучше без таких людей, как Годжо? Он был слишком силён. Слишком. Одно его существование подстегивало беспощадную гонку вооружений, которая загружала их ещё более сложной и смертельной работой. За эти годы она так часто чувствовала себя подавленной отсутствием у него сочувствия и безжалостными амбициями. Он почти последовал за Сугуру Гето по темной дорожке, и Утахиме много лет переживала, что он все еще мог быть на это способен. В конце концов... она была совершенно уверена, что именно он был ответственен за поголовную резню предыдущих старейшин в их штаб-квартире после его освобождения из Тюремного царства. Никто не смог этого доказать, но в глубине души она знала, что только один человек был вполне способен на такой поступок. Смерть Годжо могла быть даже к лучшему. Завершающий восклицательный знак, положивший конец эпохе ужасного насилия и потрясений. Утахиме закрыла глаза и позволила себе вспомнить мужчину, которого уже отпустила. Заставила себя отпустить. Его неудержимую улыбку и эти светящиеся глаза. То, как он мог рассмешить ее так сильно в одно мгновение, а затем разозлить в следующее. Телефон, который всегда был у него в руке, и бессмысленные сообщения, которые он отправлял ей в случайные часы, спонтанные вопросы вроде «Ты бы бросила шаманство, если бы завтра выиграла десять миллионов иен?» Она вспомнила, как во время их выпускной поездки на пляж Якусима солнечный свет пылал на нем, его пальцы, влажные от конденсации на пивных бутылках, и как эта холодная влага оказалась на ее губах. Ее глаза скользнули и посмотрели на его бледное, неподвижное лицо. Если бы захотела, она могла бы протянуть руку и провести по синим венам под его белыми ресницами. Так сильно она хотела, чтобы эти глаза снова открылись. Но если бы открылись, принадлежали ли бы они все тому же мужчине? С внутренним вздохом, подготовившись к худшему, Утахиме коснулась края покрывавшего Годжо скромного одеяла и, перекинувшись молчаливым взглядом разрешения с Сёко, подняла, чтобы заглянуть под низ. Пока взгляд Сёко прожигал дыры в ее затылке, Утахиме нашла то, что искала... те три маленькие точки над его левой бедренной костью. Если его регенерация могла точно повторить все те же детали вплоть до узоров на его коже, это, несомненно, был их Годжо. К лучшему или к худшему. Утахиме положила одеяло и кивнула. — Верни его. Сёко выхватила электронную сигарету из губ. — Ты прикалываешься. — Определенно, с точки зрения Сёко, решение Утахиме было полностью продиктовано тем, что она только что увидела между его ног. Слегка покраснев, Утахиме просто потянулась, чтобы поправить свой бант. Возникло бы больше вопросов, если бы она попыталась объяснить, на что на самом деле смотрела. — Ты начнешь сегодня? — Ну, я не спала около тридцати часов, но у меня есть свежая упаковка кофеиновых таблеток и редбуллов, так что почему бы и нет? — Сёко отодвинулась от стола, чтобы начать доставать припасы из соседнего шкафа. — Но мне понадобится твоя помощь. Будет эффективнее, если ты применишь свою технику, чтобы усилить мою. Утахиме кивнула, затем у нее возникла мысль. — Так вот почему ты попросила меня прийти? Сёко заправила свои ослабленные волосы за ухо и устало улыбнулась. — Я попросила тебя, потому что ты возможно одна из немногих оставшихся людей, которым он доверяет. Я думаю, будет лучше, если ты будешь здесь, когда он проснется, Утахиме.

***

Декабрь 2018 г. Ни на каком языке не было достаточно слов, чтобы описать весь страх и отчаяние, которые чувствовала Утахиме в тот день. Часть ее знала, что он проиграет. Что вся подготовка, тренировки и старания не сравнятся с таким существом, как Сукуна. Она последовала за ним на крышу торгового комплекса, заранее чувствуя себя опустошенной и наполненной горем. Он почти ничего не говорил. Это было необычно для Годжо. На этот раз он, казалось, воспринимал мир серьезно, и не было никаких улыбок или шуток, когда он сидел и ждал, пока она и Гакуганджи подготовят ее технику. Она была уверена, что Годжо видел эту технику в прошлом, но у нее никогда не было случая применить ее на нем. Он не раз называл это пустой тратой времени. Не было такой ситуации, когда он не мог бы победить противника, даже не прилагая особых усилий. Просить ее о помощи сейчас... должно быть, он действительно впервые в жизни испытывает неуверенность в себе. Однако, даже если он и видел, как она использовала свою технику раньше, она была уверена, он никогда не видел ее доведенной до такого уровня. Чтобы помочь ему, она должна была выложить свой максимум, поэтому отбросив свои страхи, она сосредоточилась на ритуале — звенящих колокольчиках на запястьях, скольжении босых ног по теплой асфальтовой крыше. Струны бивы Гакуганджи гудели в ее венах, и она пела заклинания, двигаясь в танце. Ее проклятая энергия текла, сначала зажигая ее саму, заставляя ее силу вспыхнуть, как огонь, меняющий цвет с желтого на самый жаркий синий. Связывающая клятва, которую она дала в подростковом возрасте, гарантировала, что чем более ритуализованными были ее движения, тем сильнее становилась ее техника. Только когда она почувствовала апогей своей силы, она повернулась и позволила своей энергии окутать Годжо. Она встретилась с ним взглядом. Этого было почти достаточно, чтобы сорвать все выступление — эта маленькая, таинственная улыбка уголками рта, с которой он наблюдал за ней. Она точно знала, о чем он думает — как ему нравилось подшучивать над ее врожденной техникой. «Просто это не круто», простонал он однажды, тогда, когда было только лишь «круто» тусоваться на улице с энергетиками. А потом эти жуткие голубые глаза закрылись, и она поняла, что он чувствует, как ее техника воздействует на него. Он больше не улыбался, но если это ощущалось так же, как и для нее... то это было что-то вроде странного, эйфорического чувства. Утахиме продолжала двигаться вокруг него, рисуя знаки руками, распевая заклинание на высоких нотах. Ее мантия шуршала и покачивалась в такт ее движениям, отточенным древней традицией на протяжении сотен лет. Она не могла ошибиться. Когда бива ударила последний аккорд, она опустилась перед Годжо. Его глаза снова распахнулись, широко и отстраненно, глядя сквозь нее. Она сглотнула. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросила она. Не отвечая, Годжо встал и отвернулся от неё, глядя на крыши разрушенного города. Она увидела движение его рук, почувствовала шевеление собственных волос, как перед ударом молнии, а затем всё, что она могла ощущать, — это жар, свет и взрыв, такой громкий, что она упала на пол, закрыв руками звенящие уши. Когда шум и жар стихли, ветер хлестал её по лицу, и она подняла глаза на Годжо, всё ещё стоящего там, наблюдающего, как рассыпаются и рушатся офисные здания в полумиле от неё, с выражением, которое она не могла описать. — Я чувствую, победа будет за мной, Утахиме. Затем он ушел. И в течение того же часа он погиб.

***

Декабрь 2019 г. Обычно техника Утахиме не требовала особой помощи, и в своей простейшей форме она могла быть выполнена всего за мгновение с помощью нескольких жестов и простого призыва. Согласно клятве, такие призывы были сравнительно слабее, но обычно их хватало, чтобы поднять мастерство мага на достаточно высокий уровень и на продолжительное время, чтобы легко преодолеть любое заурядное проклятие. Чем ближе ее выступление было к танцу кагана, тем мощнее было усиление, но природа этого ритуала не всегда была такой жесткой. В легкой форме музыкальное сопровождение было полезным, однако любая музыка подошла бы. — Давай посмотрим, что у меня есть для тебя, — сказала Сёко, проводя пальцем по экрану телефона. — Как тебе это? Из телефона раздались первые резкие биты песни «Bad Guy» Билли Айлиш. Утахиме сморщила нос. — Что-нибудь в размере три-четыре сработает лучше, — сказала она. — Шесть-восемь — тем более. Сёко уставилась на нее, словно она начала балакать по-испански. — Понятия не имею, что это значит. — Это ритм вальса, — сказала Утахиме, удивляясь, как такой умный человек, вроде Сёко, не понимает основ музыкального ритма. — «Can't Help Falling Love» Элвиса Пресли... или Боб Дилан «Times they are a-cha- — Я не буду ставить Элвиса или Боба Какого-то-там. Это снова его прикончит. Нам нужен настоящий хит. Узколобство! Утахиме тихо закипела. Эти песни были в ее плейлистах на частом повторе. — «Bad Guy» сойдет. Она уже была рада, что Сёко не выбрала «Макарену». Следующей проблемой было то, что Утахиме была одета не совсем для ритуала. Она скинула свои каблуки в угол и туда же бросила пальто. Ее джинсы с высокой талией и мешковатый шерстяной свитер не слишком хорошо защищали от холода хранилища, к тому же, безусловно, снимали баллы с эффективности, но они, по крайней мере, давали свободу движений, и она попружинила на носочках некоторое время, слушая песню и пытаясь поймать ритм. Он было немного быстрым, но она могла обернуть это в пользу. Начав с простого поворота, Утахиме закрыла глаза и начала шаги, подстраивая их в ритм каждому четвертому такту, чтобы замедлить свои движения. Ее руки имитировали традиционные жесты, которые обычно требовали вееров или колокольчиков. Она позволила своей проклятой энергии литься, пульсируя от ее шагов и стекая с поднятых рук. Она могла слышать, как Сёко напевает под музыку. Рассеянная. Она позволила своей силе перетечь к другой девушке и услышала, как она перестала подпевать, когда сила начала накапливаться внутри нее. Сёко уже до этого была хорошо знакома с этим ощущением. Они проделывали это бесчисленное количество раз за эти годы, но Сёко всегда немного светилась и пожимала плечами, как будто все гнетущие ее проблемы растворялись. Лучшим способом Утахиме могла бы описать, что воздействие ее силы на других было подобно обретению храброй общительности, дарованной выпивкой, вместе со всей предельной сосредоточенностью выспавшегося человека после лучшего сна в его жизни. Это делало людей сильнее, да, но также стирало их границы. Слишком много раз за последний год она не спала по ночам, думая, не умер ли Годжо из-за той беспечности, которую вызвала в нем ее техника. Боги, она надеялась, что делает все это не только для того, чтобы облегчить груз своей вины... Прежде чем песня закончилась, Утахиме повернулась в последний раз и опустила руки на плечи Сёко, закончив заклинанием. — Чувствуешь? — спросила она. — Если бы я чувствовала себя так все время, я, в сущности, смогла бы бросить курить, — вздохнула Сёко, разворачивая тканевый мешочек на столе рядом с телом Годжо. В свете свечи сверкнуло множество акупунктурных игл разных размеров. Утахиме наблюдала, как Сёко взяла одну и осторожно ввела ее точно между его бровей — в точку «сердца». Остальные иглы поднялись сами собой, бесшумно распределяясь по телу Годжо, прежде чем точечно погрузиться вдоль его рук и груди. Это были всего лишь опорные точки для одного из приемов Сёко. Утахиме отступила назад, когда ее подруга положила большие пальцы по обе стороны от первой иглы, ее прикрытые веки мерцали синим, когда иглы начали светиться. Утахиме показалось, что она слышит, как они свистят и гудят. — Как я и думала, — тихо сказала Сёко. — Он выглядит достаточно хорошо, но ему еще многое предстоит исцелить. — Ты сможешь это сделать? —Утахиме прошептала. — Без сомнения, — сказала Сёко с улыбкой. — Не уходи далеко. Это не займет много времени. Телефон Сёко переключился на другую поп-песню из последних чартов, и Утахиме потянулась, чтобы выключить его. — Оставь. Это помогает. — Можно я включу Orange Range? Сёко незаметно пожала плечами. — Эээ... если так хочется. Вероятно, она не так представляла себе чудесное воскрешение Сатору Годжо — в тусклом маленьком хранилище под грохочущие звуки глупой песни, отражающиеся от стен. Вместо этого Утахиме сосредоточилась на Годжо, пристально следя за его лицом, ожидая малейших признаков того, что там было нечто большее, чем просто едва живое тело. Сперва изменилось его дыхание, становясь глубже и чаще. Она почти схватила его за руку, когда увидела первое трепетание под его веками. Мышцы дернулись на его горле. Казалось, это заняло вечность и в то же время не заняло ни секунды. Он повернул голову. — Годжо...? — настойчиво прошептала Утахиме, коснувшись рукой его голого плеча. Она почувствовала, как он отреагировал, повернув голову на звук ее голоса. Утахиме могла бы расцеловать Сёко, но в этот момент другая девушка отступила назад, выглядя оглушенной и уставшей. Она часто так делала, когда слишком быстро тратила много сил за раз. Пока она отходила, чтобы открыть банку редбулла, Утахиме продолжала нежно похлопывать пальцами по коже Годжо. Сначала по его плечу, потом по щеке. — Ну же, идиот, я знаю, что ты меня слышишь... Длинные белые ресницы затрепетали, а губы приоткрылись. — Годжо, пора просыпаться, — взмолилась она, едва смея поверить теплу под ее руками. Затем его глаза открылись, расширенные и не сфокусированные, но ищущие ее. Утахиме сглотнула внезапный комок в горле. Голубые глаза, которые наконец нашли ее, были тусклыми и темными... почти чужими. Улыбка медленно расползлась по его сухим губам, и он заговорил хриплым от долгого бездействия голосом. — Я же говорил... победа за мной... Утахиме молча наблюдала, как давно умерший человек начал смеяться. Это началось как хриплый смешок, но быстро разрослось, и она увидела, как щеки Годжо сморщились и исказились, когда смех перерос в грубый, почти истерический звук. Сёко издала потрясенный вздох в край банки с напитком и протянула одну руку, чтобы нажать на иглу в его лбу. Смех тут же стих, и с тихим ворчанием глаза Годжо снова закрылись. Утахиме выдохнула, не заметив, что задерживала дыхание, и посмотрела на Сёко. — Ты только что снова вырубила его? — Конечно. Должна сказать, я не большой поклонник жуткого смеха в склепах. К тому же... ему нужно отдохнуть. Иронично, но исцеление довольно тяжелая работа для организма, а его тело долгое время подвергалось большой нагрузке. — Ты заметила...? — Его глаза? Ага. — Сёко шумно отхлебнула. — Полагаю, он потерял Шесть Глаз.