Связывающие клятвы / Binding vows

С пронзительным звоном утреннего будильника закончился ее сон. Звук прорвался в сознание Утахиме, разгоняя яркие образы и ощущения теплых губ, скользящих по ее собственным, и большой руки, прижимающей ее запястье к полу. Тлеющее тепло сна растворилось в подушке, сменившись пустой разочарованностью. Моргая, она попыталась сесть — и обнаружила, что ее запястье все еще прижато. У этого, по крайней мере, было простое объяснение: Тайо где-то ночью пролез в щель раздвижной двери и устроился у нее на руке. Она аккуратно сдвинула его и села, растирая онемевшую кисть, пока не появилось легкое покалывание. Но этого было недостаточно, чтобы отвлечь мысли от вчерашнего вечера… от спонтанной вечеринки и показной невинности Годжо, когда она обвинила его в саботаже их 15-летних (так и не ставших чем-то большим) отношений. В своем гневе она, возможно, зашла слишком далеко, пытаясь спровоцировать его, дать ему лишь малую толику того, что он делал с ней снова и снова. Но в отличие от нее, он не просто ушел — он вернулся, чтобы забрать поцелуй, которым она его дразнила. Размышления о том поцелуе заставили ее провести пальцами по губам. Он был таким коротким и простым, что она мысленно переигрывала его снова и снова, как уравнение, которое каждый раз давало разный ответ. Сначала ей показалось, что в этом была насмешка — в том, как он прижался к ней губами. Но теперь она сомневалась: не плод ли это её воображения? Была ли в его напоре капля наказания за то, что она его дразнила? Чувствовала ли она неопределенность в том, как быстро он отстранился? Или же в прикосновении к ее плечу была нежная уверенность? А касался ли он вообще ее плеча? Казалось, она не могла доверять собственной памяти в чем-то настолько напряженном и неоднозначном. Нетерпеливо виляющий хвост Тайо привлек ее внимание и напомнил, что она опаздывает. Резко встряхнувшись, она бросилась в утренние дела — кофе — корм для кота — пробежка к старому храму и обратно — быстрый душ — облачение в мико — еще один кофе в термосе на работу. Обычное утро. — Доброе утро всем, — приветствовала она, заходя в класс к своим первокурсникам. В ответ раздались сонные «Доброе утро, сэнсэй». — Сегодня мы изучаем остаточные энергии… если кто-то хочет стать подопытным кроликом. Погрузиться в преподавание было легко. Не было лучшего отвлечения, чем аудитория подростков, наблюдающих за ней, слушающих и задающих наводящие вопросы, заставляя ее держатся в тонусе. Необходимость откладывать в сторону все, что не относилось к преподаванию, порой была единственным, что помогало ей пережить долгие дни, недели и месяцы после поражения Сукуны, когда жизнь казалась серой, а победа — слишком дорогой ценой. Но в тихие моменты, например, когда она давала задание, требующее сосредоточенности, ее взгляд становился отсутствующим, а мысли блуждали. Чем бы сейчас занимался Годжо? Пробил гонг на утреннюю перемену, и Утахиме отпустила класс без домашнего задания. Спокойно собрав конспекты, она направилась через старые коридоры и крытые галереи в библиотеку, где ждали второкурсники. Она не любила использовать ее как класс, но это было одно из немногих зданий с компьютерами, а Кусакабе уже забронировал единственный компьютерный класс для третьего курса. Едва она вошла в старое здание, как услышала его голос. Ее тело, казалось, было настроено на него особенно чутко. Его смех, его манера говорить — даже если слов разобрать не удавалось, она знала, что это он. И действительно, за поворотом она увидела его, прислонившегося к стене у распашных дверей, ведущих в библиотеку и архив. Рядом с ним стояли Юта и Маки, наблюдая, как Годжо показывает пальцем на свою грудь и плечо. — Здесь и здесь, — говорил он, пока она приближалась. — Шрамы до сих пор остались. — Я думала, вы самозванец, — без тени сочувствия бросила Маки. Затем она перевела взгляд на Юту. — Можно меня винить? Он не мог вспомнить обо мне вообще ничего личного. — Не принимай это близко к сердцу, — успокаивающе сказал Юта. — Годжо-сэнсэй просто... О! Доброе утро, Утахиме-сэнсэй! Утахиме кивнула в ответ. — Доброе утро. Хотя она не смотрела на Годжо, она почувствовала, как его внимание мгновенно переключилось на нее. — Нас выгнали, — заявил он просто. — Это библиотека, сэнсэй, здесь нужно говорить тише, — пожаловался Юта. — Пришли за материалами? — предположила она. — Просто немного легкого ч... — начал Годжо, но тут же замолчал, когда Маки резко подняла ладонь перед его лицом. — Связывающая клятва, — сухо напомнила она. Утахиме почувствовала, как по щекам разливается жар, и крепче прижала папки к груди. Конечно, теперь она не в курсе его дел. Какое-то время они существовали в своем маленьком пузыре, где он интересовался только ее обществом и помощью. Но этот пузырь лопнул, когда они покинули злополучное поместье. И хотя она была рада видеть его сейчас на своем месте, в душе боролась с ощущением, что также утратила свою «долю» Годжо. Пока Годжо хмурился с раздражением, Утахиме сделала шаг спиной к распашной двери — единственному способу пройти, пока руки были заняты. — Ну... — неуверенно начала она. — Если вежливо попросить архивариуса, он наверняка... Но одна из створок оказалась заперта. Она могла бы протиснуться, но угол папки с конспектами зацепился за дверь, и половина бумаг рассыпалась по полу. — Проклятье, — выругалась она, наклонившись, чтобы поймать папку. Юта тут же бросился подбирать разлетевшиеся листы. Но затем наклонился и Годжо — его рука обхватила её запястье, помогая встать. Сердце Утахиме бешено заколотилось, а воспоминания о вчерашнем вечере, которые она пыталась запереть в дальнем уголке сознания, снова всплыли с пугающей ясностью. Она была уверена — сейчас он припомнит ей каждое слово и каждый жест. Но нет. Он просто вернул упавшую папку в её сцепленные руки. Утахиме сглотнула комок в горле. Его пальцы разжались, Юта протянул оставшиеся бумаги, и её дыхание постепенно выровнялось. Подняв глаза на Годжо, она изобразила спокойную улыбку. — Благодарю, — произнесла она слегка смущенно. Она снова была просто учителем, беседующим с коллегой. Его выражение лица оставалось загадкой: за улыбкой угадывалась натянутость. — Не понимаю, почему все так озабочены твоими отчётами для Старейшин, — его голос звучал легко, но в словах слышалась жесткость. — Ты и так знаешь все мои сокровенные тайны. Он стоял слишком близко для разговоров о "сокровенных тайнах". Утахиме перевела взгляд на учеников, которые слушали их, сохраняя равнодушные лица. Они точно не воспримут это всерьёз. — Осторожность — качество, которому никогда не поздно научиться, Годжо, — уклончиво ответила она. — Что мне скрывать от сборища дряхлых токийских мошонок? — он небрежно облокотился о запертую дверь. Возможно, он и не пытался нависать над ней, но с его ростом выходило именно так. — И пожалуйста, проследи, чтобы в отчёте это было написано именно так. Утахиме закрыла глаза, собираясь с мыслями. Годжо продолжил, делая вид, что изучает старую листовку на двери о зимнем фестивале февраля 2016 года: — Можешь также добавить, что им стоит отозвать меморандум против меня, пока есть шанс. Потому что когда я найду Шесть Глаз и у меня наконец появиться время разобраться с ними... они пожалеют, что не попытались остановить меня чем-то существеннее сбора отчётов о том, что я ел на завтрак, что изучал в библиотеке и в чьей постели спал. — Он склонил голову, поймав её взгляд. — Вот ответы для протокола: джем с тостами, "Фуюки Куробане", и кровати матерей некоторых членов совета. Запомнила, или записать? Маки громко вздохнула. Утахиме ответила тонкой улыбкой. Он явно наслаждался тем, как клятва связывает её язык. И тем, что она не может ответить при учениках. — Ты закончил? За розоватыми линзами очков его взгляд скользнул по ней, оценивающий и безмолвный. Не думает ли он сейчас о том поцелуе, который позволил себе вчера? Она провела языком по нижней губе — не совсем случайно — и заметила, как дрогнула мышца на его шее. — Пока что, — тихо ответил он и отвернулся. Освободившись от его взгляда, Утахиме отступила в библиотеку, где её второкурсники уже ждали у компьютеров. Здесь она могла укрыться в привычной роли преподавателя, помогая студентам с онлайн-тестированием. Заодно — сесть за свободный компьютер и продолжить тот самый отчёт, который Годжо якобы не волновал. Шутил он или нет, теперь ей придётся добросовестно зафиксировать его слова о Старейшинах, выборе завтрака и... планах по изучению Фуюки Куробане в поисках Шести Глаз. Пальцы Утахиме замерли над клавиатурой. Её взгляд рассеянно скользнул по занятым учебой студентам. Ждать, что он оставит идею найти Глаза — наивно. Особенно теперь, когда он знал, у кого они. Разве недостаточно, что он все ещё был способен одолеть двух опасных мастеров проклятий за один день? Может он не был таким же сильным, как прежде, но он не был слабым. Хоть он вернулся в Киото и извинился за слова, сказанные в гневе... он не отказывался от них полностью. Он не собирался жить, как она — смирившись с ограничениями, найдя утешение в другом деле. Возникал вопрос: понимал ли Фуюки Куробане, какого упрямца обокрал? И что вообще было известно о Куробане? Несмотря на лекционные материалы об этом забытом мастере проклятий, её знания ограничивались парой туманных цитат из старых учебников. Отложив отчёт, Утахиме подошла к архивариусу. — Сатору Годжо запрашивал материалы о Фуюки Куробане? — Тот громкий болтун? Я думал, он год как в могиле. — Архивариус пожал плечами. — Да, спрашивал. Почти ничего нет, только вот это. Он указал на тонкую стопку: две потрёпанные книги, свиток и пожелтевшие журналы. — Можно взглянуть? Получив кивок, Утахиме облокотилась о стойку, листая страницы и легонько постукивая носком ботинка по полу. Упоминания о Куробане встречались редко — в основном в связи с легендарным уничтожением четвёртого и пятого кланов, некогда соперничавших с Великой Тройкой в эпоху Эдо. Эту историю она знала. Речь шла не о боевом мастерстве Куробане, а о хитрости: он стравил кланы между собой, присвоив их техники — Исцеляющее Преображение и Дерзкое Творение. Первая техника, судя по всему, и была источником его бессмертия — она позволяла ему трансформировать тело, меняя облик и избегая старения. Вторая давала возможность копировать проклятое оружие по желанию. Даже без учёта прочих способностей, этих двух уже хватило бы для того, чтобы исчезнуть из истории, обретя вечную жизнь... Вероятно, он просто нашел некий эквивалент «пенсии для пользователя проклятий». Статья в журнале углублялась в вопрос: появлялся ли Куробане в магическом обществе после своего исчезновения? Выводы были туманны, но намекали — он активнее, чем считалось. С постоянно меняющейся внешностью и непредсказуемой манерой действий такой пользователь мог проникнуть даже в высшие круги, и никто бы не заметил. Кроме тех, как подчеркивал автор, кто владеет мета-техниками для анализа чужих способностей... или же обладателей Шести Глаз. — Утахиме-сэнсэй, — одна из студенток прервала её размышления. — Мы закончили... Отложив бумаги, Утахиме выпрямилась. — Хорошо. Завершайте сеанс и идите на обед. Не опаздывайте к двум на занятия. Обед ей предстояло провести за рабочим столом, разбирая заявки студентов на следующий семестр. А после были встречи с Окнами, индивидуальные консультации и даже осмотр протечки в столовой. Годжо она больше не встречала. Если не считать того момента, когда она увидела его издалека. Он сидел с Сёко на скамейке у клиники. Как часто бывало — они обменялись аксессуарами: она надела его розовые очки, а он держал её электронную сигарету, беззаботно болтая ногами во время их беседы. Они её не видели. Казалось, он возвращался к своей жизни — той, что была до всего этого. Утахиме искренне радовалась за него. Ещё недавно он не доверял никому, избегая тех, с кем сейчас беззаботно смеялся. Она надеялась, что это его настоящее лицо, а не маска, которую он носил перед ней — до того момента, когда признался, что предпочёл бы остаться мёртвым. Всё ещё ли это чувство в нём сейчас? Трудно было сказать точно — улыбка могла скрывать многое. Если бы только удалось поговорить с ним наедине... Не на мгновение, как в саду. А так, как раньше — долгими вечерами, когда часы текли в тишине или пустых разговорах, а иногда — в откровениях. Она хотела его для себя. Понять, что значил тот поцелуй. Узнать, осознаёт ли он, как всю жизнь тянул её за собой, словно комету, сбитую с курса гравитацией большей звезды. Что ж, он добился своего — теперь она на его орбите. Хотя вряд ли он знал, какое влияние имел на неё. И никогда не узнает, если для него это всего лишь мимолётная прихоть. Она была готова к такому финалу. Потерять его так — из-за равнодушия — было бы ничтожно по сравнению с тем, как она потеряла его год назад. Но если он чувствовал то же самое...? Утахиме не решалась надеяться, но в глубине души всё же позволила себе немного... предвкушения. Что если он тоже хочет встретиться с ней наедине? И если так — то наверняка придет сегодня вечером, когда она вернётся домой? И когда часы пробили шесть, а коридоры школы давно опустели, она отправилась домой. Ждать. Сначала был звонок от старой подруги, потом разговор с родителями, которые беспокоились из-за пустеющих полок с туалетной бумагой и мукой в супермаркетах. Но Годжо так и не появился, а его статус в мессенджере оставался серым. Ближе к полуночи она уже готова была сдаться и лечь спать, как вдруг услышала, как Тайо скребётся в дверь. Обычно он так делал, когда был слишком ленив, чтобы запрыгнуть в окно, как Цуки. Утахиме открыла дверь — и обнаружила, что на пороге кот был не один. Рядом лежала небольшая коробка с жёлтой стикер-запиской. Настороженно присев, она сначала проверила записку. Лишь узнав почерк Годжо — такой же безупречный, как у мастера каллиграфии — она взяла её в руки. «Сколько я для тебя стою?» Она перечитала вопрос несколько раз, пытаясь понять смысл. В надежде на разгадку открыла коробку — и если судить по ней, то «цена» была более чем скромной: внутри лежала лишь старая упаковка от интернет-магазина, названного в честь южноамериканской реки. А в ней... ещё стикеры. Утахиме зашла внутрь, автоматически прикрыв дверь ногой, даже не заметив, что Тайо ещё не вошёл. На листочках были какие-то суммы — точнее, прайс-лист. Она с недоумением разложила их перед собой. Поезд в Токио (бизнес-класс) + обратно — 21 500 иен. 3 рубашки — 3 990 иен. Зимнее пальто (чёрное) — 15 900 иен. Обувь — 14 000 иен. Нижнее бельё (x4) — 4 000 иен. Проживание + питание (2,5 недели) — 290 000 иен. Персональный фитнесс тренер-тиран — 58 000 иен. Новый телефон + тариф — 9 900 иен / 5 000 в месяц. Незабываемая ночь в лав-отеле + обслуживание — 19 700 иен. Зубная щётка — 499 иен. Бритва — 699 иен. Моральный ущерб — 60 000 иен. Компенсация за Связывающую Клятву — 300 иен. Итого: 503 488 иен. Утахиме фыркнула, просматривая пункты списка — от точных до откровенно нелепых. Как будто тот «моральный ущерб», что он ей доставил за последний месяц, можно оценить всего в шестьдесят тысяч иен. И все же она не могла отрицать, что на ее губах играла улыбка, пока она перебирала стикеры, добираясь до последнего — с подчеркнутой несколько раз итоговой суммой. Этот был прикреплен к подарочной карте. Увидев логотип BlackPink, она едва не сломала карту пополам. Это было бы так похоже на Годжо — «вернуть долг» подарочной картой на мерч группы, которую она терпеть не могла. К счастью, при ближайшем рассмотрении оказалось, что это обычная универсальная карта, которую можно использовать практически где угодно. «Где он вообще взял на это деньги?» — подумала она, перебирая стопку стикеров. Это было... мило. Даже трогательно. Но также слегка тревожно — словно он закрывал все долги и разрывал эту связь между ними. То же самое он пытался сделать, сунув ей в руки нефритовое кольцо в старом квартале Киото. Неужели он не понимал, что ей плевать на то, во что это ей обошлось? Почему для него так важно было «вернуть» то, что она считала обычной помощью другу в беде? И главное — если он принес эту коробку сам, почему просто не постучал в дверь?

_____________________________________

— Тебе напомнить, Сатору? Аэропорт опустел снова, но теперь все было иначе. Мягкий голубой свет, омывавший стены и пол, поблек до белого. Не осталось никаких красок. Ни в небе, ни в брошенном багаже, загромождающем коридоры и ленты транспортеров. Он кружился на месте, чувствуя, что больше не одинок в этом убежище, где дрейфовал. За ним следили. Вторгались. Он посмотрел на табло вылетов — все рейсы были отмечены как «отменены». — Тебе напомнить, Сатору? Голос звучал как разбивающийся стакан. Как крик среди ночи. Что-то неправильное, резкое, неуместное — и при этом всего лишь тихий вопрос в безмолвном месте. Он знал, что говорящий рядом, но сколько ни смотрел по сторонам, никого не было видно. — И что именно я забыл? — поинтересовался он. Громкоговоритель затрещал с ответом, который невозможно было разобрать. У высоких окон, выходящих на взлетное поле, мелькнуло движение — всего лишь силуэт старого воспоминания. Его сестра, почти неразличимая на фоне бесцветного света, с руками в синяках от побоев, которые терпела за него, с длинными растрепанными белыми волосами. Она смотрела на него так же, как тогда — взглядом, который он не понимал в детстве. Теперь же знал: это было отчаяние матери, родившей монстра, которого она не смогла полюбить. Он отвел взгляд. — Кем бы ты ни была, ты явно пытаешься превратить мой сон в кошмар, — сказал он. — Это довольно грубо. — Я просто помогаю тебе вспомнить, — сказала Маю. — Вспомнить что? — Он рассмеялся, повернувшись к ней. — Мои ошибки? Сожаления? Мне плевать на них. — То, чего тебе не хватало. Голос стал ближе, почти в пределах досягаемости. Он обернулся, теряя терпение, и почувствовал, как его сон дрогнул. Еще немного — и он рассыпется и исчезнет, а вместе с ним, возможно, и он сам. — И чего, по-твоему, мне не хватало? — потребовал он. — Я был богат. Силен. Красив. Я прожил лучшую жизнь и умер лучшей смертью. — Тогда почему ты так несчастлив? В гнетущей тишине терминала раздался мягкий стук. Он повернулся к скамейкам — и взгляд упал на единственное пятно цвета в этом тусклом мире. На полу лежал почти не тронутый увяданием... ярко-красный цветок камелии. Теперь их было много — они обвили колонну, пульсируя, словно наполненные кровью живого сердца. — О, — произнес голос. — Неужели все так просто?

_____________________________________

Годжо резко проснулся, ударившись локтем о стену рядом с койкой так сильно, что вздрогнул повторно уже от боли. На мгновение он дико озирался, не понимая, где находится и почему не видит. Незнакомая комната не имела смысла... пока он не вспомнил, что это общежитие для студентов — бывшая комната Аои Тодо, если точнее. "Так безопаснее", — говорили парни, на случай если пользователи проклятий снова нападут. Он должен оставаться рядом с Ютой и Юджи. Держаться подальше от Утахиме и её связывающей клятвы со Старейшинами. От Утахиме и её невозмутимых карих глаз, смотревших на него так, будто ей всё равно. Годжо провёл рукой по лицу, слегка вздрогнув. Судя по едва посветлевшему за окном чёрному небу, до рассвета ещё далеко, но покоя не было. Слишком много кофе? Начинающийся грипп? Обрывки сна тяготели над ним, но детали уже таяли, оставляя лишь беспокойное послевкусие. Он ворочался под колючим казённым одеялом на слишком узкой койке. В темноте проблемы казались громче. Тяжелее. Утраченные Шесть Глаз. Награда за его голову. Связывающие клятвы. Студенты без цели, забывшие его уроки. Старейшины, которых нужно убрать. Семья, которую нужно контролировать. Утахиме. Именно к последней проблеме мысли возвращались с навязчивой частотой. Пусть за его голову назначено пятьсот миллионов иен — его ограниченная умственная энергия была занята незначительными деталями. Звон золотого кольца о банку газировки. Тепло её хрупкого тела, прижавшегося к его груди, когда её пальцы скользили по его шее. Розовый язык, облизывающий нижнюю губу. Он мог поклясться, что до сих пор чувствует тепло её губ на своей руке, разжигающее жар под кожей, который делал январский холод несущественным. Что значат убийства и хаос по сравнению с тем, как её тёмные ресницы приподнимались, когда она смотрела на него через стол тем вечером — с таким отстранённым выражением, что он не мог понять, о чём она думает. Что может быть более пугающим? Спать не получалось, и теперь ему хотелось двигаться — попытаться физически дистанцироваться от беспокойства. С тихим ворчанием он скатился с койки и порылся в комоде в поисках подходящих штанов. Студенты слишком усердствовали в заботе — обеспечили его всем, от запасной одежды до зубных щёток. Он был почти уверен, что они бы уложили его спать и рассказали сказку на ночь, если бы он не захлопнул перед ними дверь. В коридоре общежития было тихо. Годжо улавливал редкое сопение и храп, пока пробирался мимо комнат и выходил в морозную ночь. — Не спится? Он едва не подпрыгнул от мягкого голоса в тени карниза. В последнее время люди умудрялись подкрадываться к нему с пугающей лёгкостью. Годжо попытался обратить испуг в шутку: — Пытаешься довести меня до инфаркта? Юта вышел из тени, и лунный свет осветил его профиль. Он сидел на деревянном ящике, напоминающем хранилище для песка, которым обычно посыпают обледеневшие дороги. Меч, завещанный ему Годжо, покоился на плече. — За вами всё ещё много охотников, сэнсэй. Не стоит шататься одному. — "Шататься"? — Годжо повернулся к нему. — Просто утренняя пробежка, мамочка. Не паникуй. — Или вы крадётесь к девушке? Годжо засмеялся неловко, и Юта тихо подхихикнул в ответ. — Разве тебе не следует спать? — сменил тему Годжо. Юта пожал плечами, рассеянно провернув катану в ножнах. — Мне не нужно много сна. Тёмные круги под глазами говорили об обратном. — Сомневаюсь. — Вы просили меня присматривать за ними, сэнсэй. Вот что я делаю. — Я также говорил, что сон важен для кожи. Но вы, дети, слышите только то, что хотите. — Годжо вздохнул, прислонился к ящику и протянул руку к мечу. Юта колебался мгновение, затем передал его. Пальцы Годжо провели по гравировке на ножнах и скользнули по шёлковым алым кисточкам от ленты. — Нравится? — Да. Хороший баланс. Спасибо, что оставили его мне, сэнсэй. Годжо молча извлёк лезвие на несколько сантиметров — достаточно, чтобы лунный свет сверкнул на остриё. Юта содержал меч острее, чем он когда-либо. Всё же, это был просто подарок от главы клана Камо на восемнадцатилетие Годжо, когда он официально возглавил клан. Дорогой, искусно сделанный, якобы точная копия меча Митидзанэ Сугавары — их общего с Ютой предка. Но он был лишь одним из многих даров, значивших для него так же мало, как и для дарителей. Таков был удел сильнейшего. — Хотите его обратно? — спросил Юта. Годжо вернул меч в ножны с лёгким щелчком. — Неа. Ты уже покрыл его своей энергией. Как заразой. Юта улыбнулся, обхватив руками поднятое колено. — Вы раньше никогда не пользовались оружием, но сейчас, может, стоит задуматься? Я изучал историю клана Годжо и технику Безграничности, сэнсэй. В записях говорилось, что, хотя члены вашего клана не могут использовать Безграничность без Шести Глаз, они всё равно способны вложить часть техники в оружие. Это правда? Годжо задумался, как Юта раскопал один из самых охраняемых секретов его семьи. — Да, иногда. Но такое оружие мало чего стоит... Даже маленькая Мива создала проклятое оружие сильнее, чем могли бы самые выдающиеся Годжо. — Но вы — больше чем выдающийся, сэнсэй. — Вот только теперь это уже не так, да? — Годжо протянул меч, позволив ему опуститься на плечо Юты. — Теперь это ты. Юта молча принял катану, привычным жестом вернув его в расслабленную хватку человека, носящего этот меч больше года. — Быть сильнейшим нелегко, правда? — спросил Годжо, и вся игривость исчезла из его голоса. — Можно быть настолько исключительным, настолько... благословенным, что ответственность на твоих плечах становится все больше. И вскоре от тебя зависит так много людей, что разрываешься на части. А никто даже не спросит, нормально ли это. Взгляд Юты оставался твёрдым. — Нормально? — спросил Годжо. — Нормально, — ответил Юта, хотя его улыбка дрогнула. — Никто не считает меня таким же сильным, каким были вы, сэнсэй, поэтому многого не просят. А Маки до сих пор думает, что я довольно беспомощный, так что... Годжо внимательно наблюдал за подростком. Он чувствовал — Юта недоговаривает, особенно ему. Не слишком ли он взвалил на парня, вдвое младше себя, все те тяжести, что давили на его собственные плечи? Юта никогда не пожалуется. Никогда не откажется от того, что стало последней просьбой умирающего Годжо. — Тебе стоит отдохнуть, Юта, — сказал он, отталкиваясь от ящика. — На меня не нападут пользователи проклятий посреди кампуса в такое время. Юта привстал, окидывая взглядом небо. — Скоро рассвет... и будет дождь. Если вы собираетесь на пробежку, мне стоит пойти с вами. — Я справлюсь, — отмахнулся Годжо. — Я даже шнурки завязывать умею, клянусь! Юта сдался. — Держите телефон при себе, сэнсэй. Тот самый, что Юта купил ему в Нью-Йорке. — Конечно. Хотя он был настроен на английском, а письменный английский Годжо ограничивался разве что текстом песни «I Touch Myself». — И если вы не вернётесь к восьми, я пойду искать.

_____________________________________

Натягивая леггинсы и флисовую кофту, Утахиме задержалась у двери, чтобы проверить погоду на телефоне. Прогноз обещал дождь, но лишь через полчаса — она точно успеет вернуться с пробежки. Размявшись, она вышла на привычную тропу у подножия гор, задав быстрый темп, который помогал ей отвлечься от мыслей об Идиоте. Мимо спящих рододендронов. Мимо полянки со скамейкой, куда она привела Годжо в первый день года. Утахиме бежала, не сбавляя темпа. Тяжелые тучи нависли над долиной, будто мокрые ватные шары. Ветер крепчал, раскачивая голые ветви, подгоняя грозу. Она пробежала под сгнившими остатками тории, где тропа превращалась в узкие ступени между заросших склонов. Заброшенный храм — её полумаршрут — уже виднелся впереди. Утахиме замедлила шаг, собираясь развернуться, чтобы опередить непогоду. Но кто-то уже был здесь. Возможно, ей стоило ожидать этого. В конце концов, он знал распорядок её дня. Наверное, он единственный, кто догадался бы, что она окажется в горах так рано, когда уличные фонари ещё горят внизу, а небо только начинает светлеть. Годжо поднял на неё взгляд, убирая кулак от подбородка. Он сидел на старых каменных ступенях под остатками храма — покосившейся постройкой, которую едва держали несколько столбов и пара стен. Он держал что-то в левой руке, но её зацепило выражение его лица. Она не ожидала, что ей придётся готовиться к встрече с ним так рано, но по его виду было ясно — он не закончил их разговор. Наконец он поймал её наедине. Небо глухо пророкотало, но Утахиме застыла на месте, пытаясь отдышаться после бега. Что бы Годжо ни хотел сказать, ей придётся это услышать. Или, может, начать первой... поблагодарить за подарочную карту, даже если она смутила её. Он поднял левую руку ладонью вверх, показывая, что держит. — Почему камелия? — спросил он. В его пальцах был идеальный красный цветок с едва заметной жёлтой сердцевиной, будто ещё не до конца распустившийся. Утахиме моргнула, ощущая, будто пропустила ступеньку при подъеме. Почему камелия? Что за вопрос? Она открыла рот, чтобы ответить, но закрыла снова. Она не понимала. Оглядевшись, она заметила такие же цветы на старых одичавших кустах, больше похожих на деревья. Упирая руку в бок, она перевела дыхание. — Их сажают вокруг святилищ, — неуверенно сказала она. — Они растут и у храмов на территории кампуса. Годжо смотрел на неё, и она не была уверена, какой ответ он ожидал услышать. Он опустил взгляд, прижав цветок к носу. — Они не пахнут, — сказала она. Ещё когда она ухаживала за храмом в Кётамбе, то заметила, что у камелий почти нет аромата. — Эта пахнет, — просто сказал он. — Вот. Он протянул ей цветок. Утахиме проигнорировала тревожный толчок в груди и заставила себя сделать шаг вперед. Поднявшись по замшелым ступеням, она молча приняла цветок, остро ощущая тепло его пальцев, коснувшихся ее руки. Его взгляд был таким же пронзительным, как всегда, когда она поднесла алый бутон к носу и вдохнула. Ничего. — Должно быть, у тебя нюх лучше моего, — сказала она, не веря, что он действительно что-то почувствовал. Она попыталась вернуть цветок, но Годжо лишь откинулся на верхнюю ступень, опершись на локти, не делая попыток принять его обратно. Медленно она опустилась на одну ступеньку ниже. Если здесь была шутка или подвох, она не могла понять, откуда их ждать. Годжо не улыбался, что уже заставляло ее нервничать. Его взгляд был настолько странным, что проще было сосредоточиться на цветке в ее руках, ее палец скользил по краю слегка помятых лепестков. Поскольку он не собирался нарушать молчание, Утахиме набрала воздуха в грудь. — Спасибо за подарочную карту, — сказала она. — Но тебе действительно не нужно было... Я не ожидала... — Знаю, — прервал он ее с такой окончательностью в голосе, что стало ясно: обсуждать это он не намерен. Тогда она попробовала другой подход. — Как тебе общежитие? — спросила она. — Удобно? Должно быть, удобнее, чем спать под ее столом. — Нет, — отрезал он. — Ноги свисали с кровати. Видимо, они не рассчитывают на студентов выше ста восьмидесяти сантиметров. Она коротко фыркнула. — Аой Тодо тоже всегда на это жаловался, — тихо сказала она. — Неважно, я там надолго не задержусь, — сказал он. — Верно, — пробормотала она. Он вернулся только ради Мегуми, а теперь, когда узнал, кому достались его глаза, не стоило ждать, что он задержится. Как бы ей ни хотелось продлить эти редкие мгновения тишины между ними, лучше было смириться — его всегда будет манить нечто большее, чем её скромное общество. Годжо наклонился вперед, уперев локти в колени. — Пожалуй, мне стоит поблагодарить тебя за то, что отправила Юту и Юджи за мной, — тихо сказал он. — Думала, ты не станешь, — парировала она. — Ну, вообще-то... — он вздохнул. — Мне не нравится мысль, что я тот, кого постоянно нужно спасать, но ты делаешь это так мило, что, наверное, мне стоит брать с тебя пример. Утахиме почувствовала раздражение и машинально снова поднесла цветок к носу. — Ты был так близок... — сказала она. — Просто скажи "спасибо" и заткнись. — Меня даже слегка подкосило, и я падал в обморок, как ты тогда в Ниигате. Помнишь? Она нахмурилась. — Нет. Он просто кивнул, будто ожидал этого ответа. — Один из тех случаев, когда ты сказала бы, что я почти поцеловал тебя, — пробормотал он. — Но не сделал этого. Утахиме застыла. Она убрала прядь волос за ухо, не зная, что ответить. Она не была готова продолжать этот разговор ранним утром на холодных ступенях полуразрушенного храма, поэтому сделала вид, что не расслышала его слова. — Тебе явно не нужна постоянная защита. Ты прекрасно справляешься сам — недавно убил двух сильных пользователей проклятий. Если остальных это не остановит, я буду шокирована. — Может быть, — согласился он. — Я больше не сильнейший, но... — Но достаточно силён, верно? — с надеждой спросила она. — Человек с хорошим характером был бы этим доволен, да? — Он отвел взгляд в сторону редких деревьев, окружающих святилище. Утахиме почувствовала первые капли дождя на голой лодыжке. — Я бы не смогла ранить тебя такой характеристикой, — сказала она. Его улыбка вспыхнула, когда он снова посмотрел на нее, положив щеку на кулак. Утахиме проигнорировала трепет в животе, который вызывала эта улыбка. — Зачем ты здесь, Годжо? — вздохнула она. Что ему было нужно? Она спрашивала, почему он прервал ее утреннюю пробежку, чтобы поговорить о камелиях и провалиться в попытке поблагодарить за помощь в спасении, но, возможно, он услышал другой вопрос. — Ты сказала мне вернуться домой, — тихо произнес он. Ее взгляд скользнул по его лицу в поисках насмешки. — Ты говорил, что мой дом — не твой дом, — напомнила она, и ее голос прозвучал напряженно даже для ее собственных ушей. — Твой дом? — На мгновение он будто растерялся. — Да, это место ужасно. Там нет нормального отопления, окна закрываются неплотно, и оно настолько крошечное, что я, наверное, получил сотрясение мозга от ударов о дверные косяки. Сначала я думал, что тебя заставляют там жить в качестве наказания, но нет — тебе нравится это место. Ты сумасшедшая. Есть благотворительные организации, которые помогают таким, как ты, найти нормальное жилье. Утахиме слушала его, возмущение в ней росло, и она уже открыла рот для язвительного ответа, но Годжо опередил ее. — Это место — не дом, — твердо сказал он. — Тогда почему...?! — Ты там, — сказал он, не глядя на неё. — И ты здесь. Даже эта полуразрушенная лачуга кажется больше похожей на дом, когда ты рядом. Утахиме не знала, что на это ответить. Она смотрела на него, не замечая, как он нервно провёл пальцами по виску там, где дужка очков оставляла след в мягких волосах. Её охватило сильнейшее желание отвести его руку и снова увидеть его улыбку, показать, что ему не нужно нервничать с ней. В этот момент тучи разошлись, и мягкий гул приближающегося дождя стал первым предупреждением перед тем, как тяжелые капли начали хлестать по ее плечам. Она раздраженно вздохнула — окно для возвращения домой без промокания было упущено. Годжо неспешно поднялся и отошёл по ступеням под навес полуразрушенного храма. Утахиме поспешила за ним. Они стояли, наблюдая, как дождь яростно барабанит по ступеням и хлещет по листьям камелий. — Утахиме. Она подняла взгляд. Он снял очки, пытаясь протереть их о единственное сухое место на белой рубашке. — Годжо. — Ты правда не помнишь Ниигату? — неожиданно спросил он. Она помнила только одно: — У меня было серьезное сотрясение. — Но все же... — Он казался задетым. Годжо резко водрузил очки на место и оперся о столб, когда-то бывший частью дверного проема. — Иногда я понимаю... что мое воспоминание о чем-то — не то же самое, что твое. Она слегка прищурилась: — У меня такое чувство, будто ты недавно смотрел "Расёмон". — Никогда о таком не слышал, — отмахнулся он. — Но вот пример: прошлой ночью ты обвинила меня во многом... будто я морочил тебе голову. Как какой-то плейбой. Утахиме сосредоточилась на струях воды, льющихся с крыши. В груди стало слегка тесно. — Я не называла тебя плейбоем. — Конечно, — нетерпеливо сказал Годжо. — Но скажи — ты действительно так думаешь обо мне? Как о человеке, который морочил тебе голову? Годами. Она не хотела ссориться, но, кажется, избежать этого не удастся. — Я не думаю. Ты так поступал. Поступал всегда. Запертая дождем, она резко опустилась на выщербленный камень, лицом к потоку воды. Второй столб, близнец того, на который опирался Годжо, стал ее спасительной опорой в этом бурном море. Дождь принес с собой пронизывающий холод. Утахиме подавила дрожь. Годжо опустился рядом, и она чувствовала жар его взгляда на своем профиле. Видела, как его кулак сжимается на каменном полу. — Ты будешь отрицать? — резко спросила она. В саду он притворялся непонимающим, но иногда его ложь была очевидна. — Нет, — медленно сказал он, едва слышно сквозь шум дождя. — Но все не так, как ты говоришь. Я не... Я не пытался морочить тебе голову. Это было максимально близко к признанию всей боли и неразберихи, что он ей причинил. Она резко повернулась к нему, отчаянно нуждаясь в подтверждении. Она не выдумала это. Ей нужна была правда. — Тогда почему? — спросила она. — Почему ты...? Она замолчала, прерванная внезапной болью в пальце. Отвлекшись, она резко одернула руку от столба и разглядела занозу, вонзившуюся в подушечку пальца. Рассеянно пытаясь выдавить ее, она продолжила: — Ты всегда делал только то, что хотел. — Ее голос дрогнул. — То оскорбишь, чтобы спровоцировать, то очаруешь, заставив думать... Но ведь это всего лишь игра для тебя? Способ убить время, когда все вокруг наскучило? Если бы она посмотрела на Годжо в этот момент, то увидела бы, как по его лицу пробежала тень гнева. Но ее внимание было приковано к пальцу — заноза сидела глубоко, и никак не удавалось ухватить ее кончик. — Уж кто-кто... — начал он сквозь зубы. — Почему ты... Ты вообще слушаешь? — Да, — автоматически ответила она. Она услышала его раздраженный вздох, и вдруг он внезапно схватил ее запястье, притянув руку к себе. Прежде чем она успела возмутиться, он наклонился и взял ее палец в рот. — Что ты... — пискнула она, когда жар его губ накрыл кожу. Она чувствовала его язык, легкий укус зубов, пока он всасывал кончик ее пальца. Чмокнув, он отпустил палец и выплюнул крошечную щепку. Утахиме забыла, как дышать. Мысли о занозе испарились в тот же миг, когда Годжо коснулся её запястья, и теперь она не могла вспомнить, о чем вообще шла речь. Он же выглядел довольным тем, что наконец добился ее полного внимания. Его ладонь по-прежнему сжимала ее руку. — Я думал, уж кто-кто, а ты сможешь понять меня, — сказал он. Их колени соприкасались. Плечи Годжо были напряжены. Взгляд — пронзительным. — Я хочу, чтобы ты поняла. — Ты не облегчаешь эту задачу, — прошептала она. — Это говоришь ты? — Он усмехнулся, и в его улыбке читалось неверие. — С твоим лицом? Ты так сдержанна, Утахиме, что я никогда не могу понять, о чем ты думаешь и что чувствуешь... Ненавидишь ли ты меня, терпишь, или вся твоя доброта — просто вежливость, которую ты проявила бы к любому. И это ты упрекаешь меня? — Я тебя не ненавижу, — холодно сказала она. Его улыбка исказилась в гримасу. — Спасибо. Хотя бы это мне удалось вытянуть из тебя. Ее лицо вспыхнуло. — Не делай из меня виноватую, — она попыталась высвободить руку. — Это не я играю с чужими чувствами, а потом исчезаю на месяцы, как только мне становится скучно. Его пальцы на её руке сжались крепче. — Ты не поймешь, — глухо сказал он. — Я не смогу понять, если ты не поговоришь со мной, — в ее голосе прозвучала мольба. Молчание затянулось, но Утахиме терпеливо ждала. Она ждала почти десять лет — несколько мгновений ничего не значили. Годжо наконец заговорил, не отрывая взгляда от ее руки. Его большой палец провел по ладони, раскрывая ее. — Ты для меня как цветок, — осторожно сказал он. — Иногда достаточно просто смотреть, не прикасаясь. Она уставилась на него, не понимая. — Цветок? — эхом повторила она. — Что-то, что ставят в вазу для красоты? Красивое, но бесполезное, как Старейшины говорили о женщинах? Тут она вспомнила прозвище, которое они ей дали — Камелия. Прошло так много времени, что она почти забыла об этом. После того как ее изуродовали шрамами, Старейшины почти не обращали на нее внимания. Если они вообще помнили это прозвище, она была бы удивлена. Раньше она думала, что ее назвали Камелией просто потому, что она из Киото — ведь это символ города. Но теперь... Она огляделась в поисках цветка, который держала, но, видимо, уронила его, когда поспешила под навес. Он лежал на ступенях, размокший и разбитый, лепестки опадали. Глядя на него, Утахиме испытала странное чувство. Будто она действительно понимала, что значит цветок для такого человека, как Годжо. Он вздохнул и попробовал снова: — Утахиме, как убить сильнейшего мага за последние пятьсот лет? Резкая смена темы заставила ее почувствовать себя так, будто ее раскрутили на карусели. С какой стати он спрашивает такое именно сейчас? Ее пальцы дрогнули в его руке. — Полагаю, я бы разрезала его пополам, — язвительно сказала она. — Да, это сработало бы. Если ты самый опасный злодей эпохи Хэйан, — он усмехнулся. — А ты? Как бы ты это сделала? — Я даже не собираюсь думать о... — Как насчёт попробовать украсть тело человека, которого он любил, чтобы получить преимущество на время, которое поможет запечатать его в тюрьму на тысячу лет? Тоже неплохой вариант, да? Утахиме промолчала. — Или, если ты заметишь, что больше всего в семье он любит свою сестру... можно просто избивать и пытать ее, пока он не станет послушным. — Годжо... — она не хотела слушать дальше. — Отец Мегуми чуть не убил меня, потому что в тот момент, когда я отвлекся, переживая за своего нового друга — который, возможно, был даже слабее тебя, Утахиме — он вонзил мне нож в мозг. — Я знаю, — прошептала она, проводя большим пальцем по его костяшкам, отчего его пальцы непроизвольно сжались крепче. — Правда? — Он изучающе смотрел на нее. — Будучи сильнейшим, на мне лежала ужасная ответственность. И каждый мой провал случался, когда я позволял слабостям взять верх. Я не могу позволить себе сближаться с людьми — с самого рождения у меня на спине мишень, и всех, кто мне дорог, будут использовать против меня. Такой, как я, не может иметь возлюбленную. Она фыркнула, оскорбленная: — Ты не какой-то там благородный монах — все знают, что у тебя были миллионы любовниц. — Миллио-?! — Он резко замолчал, понизив голос. — Это всего лишь секс. Если тебе нужно только это — так и скажи. Ее лицо пылало, и она попыталась вырвать руку: — Нет! Я не об этом! — но Годжо не отпускал. Он зажал ее руку между своими ладонями и притянул ближе, укрепляя хватку, пока она не замерла. — Знаю, — сказал он. — Ты не такая, как я. Для тебя все или ничего, да? Она не могла это отрицать, хотя румянец на щеках горел от осознания, что он знает ее так хорошо. Она никогда не умела разделять секс, влечение и любовь — для нее это было единым целым. Утахиме не осуждала тех, кто мог наслаждаться физической близостью без чувств, но сама не могла открыться тому, кому не доверяла полностью. Сёко иногда подтрунивала над этим, говоря, что сказывается ее консервативное воспитание. Его прохладные пальцы коснулись ее пылающей щеки: — Я не мог дать тебе ничего, если это не было всем, Утахиме. — В его глазах стоял тот же жар, что пульсировал у нее в животе. Воздух вокруг мог быть ледяным, но она больше не чувствовала холода. — Если это правда, — голос звучал устойчивее, чем бешено колотящееся сердце, — тогда зачем ты вел меня за собой? Все те моменты, когда я думала... думала, что ты хочешь большего. Со мной. Когда ты мог быть таким добрым, теплым, веселым... а потом закрывался, будто я сделала что-то не так. Если ты не хочешь любить или быть любимым — прекрасно! Но зачем начинать то, что не собирался доводить до конца? Неумолимо он поднял ее руку, прижавшись открытыми губами к запястью. Ее пульс взметнулся, а тело обмякло от одного этого движения. Она завороженно наблюдала, как его глаза закрываются, а губы скользят по чувствительной коже к ладони. — Потому что я слаб, — пробормотал он ей в ладонь, и низкий тембр его голоса пробежал дрожью по ее спине. — Я так слаб перед тобой. Из ее горла вырвался звук — нечто среднее между стоном и всхлипом. — Не играй со мной, — предупредила она. — Зависит от того, что ты называешь "игрой", — губы коснулись костяшки большого пальца, запечатлев тёплый, медленный поцелуй, в то время как его другая рука скользнула в ее волосы. Ладонь была достаточно большой, чтобы охватить ее голову, а большой палец нежно провел по изгибу уха. Не в силах сопротивляться, она с вздохом поддалась этому прикосновению. Конечно, он сразу нашел одну из самых чувствительных точек на ее теле — будто у него была сверхспособность, за которой он даже не гнался. Утахиме отчаянно боролась за самообладание. — Ты слишком соблазнительна, — говорил он между поцелуями, которые оставлял на ее запястье. — Мне хочется слышать твой голос у самого уха, а иногда ты смотришь на меня так, что я не в силах отвести взгляд. Когда ты слушаешь, мне кажется, я готов раскрыть все свои секреты. А когда ты прикасаешься ко мне, я схожу с ума. Я не могу... я не всегда могу вспомнить, как нужно себя вести, когда ты рядом слишком долго. — Годжо, остановись… — выдохнула она, чувствуя, как сама теряет рассудок. К его чести, он остановился. Отстранившись, он посмотрел на нее с легкой растерянностью, щеки его пылали от смутного желания, но руку он так и не отпустил. Утахиме сглотнула, все еще взволнованная и учащенно дыша, но теперь могла думать яснее. — То есть ты просто не мог удержаться? — спросила она. — Как... как на диете, когда постоянно тянет к сладкому, или что-то в этом роде? — Ага, — кивнул он. — Если сладкое — это маленькая шаманка, которая ворчит и злится на меня. Ты даже не представляешь, что со мной происходит, когда ты морщишь нос. Утахиме нарочно расслабила лицо. — И это оправдывает то, что ты играл со мной? Пробовал, а потом снова садился на диету? — Нет... Я не думал, что ты замечаешь. Мне казалось, это волнует только меня. Я правда не верил, что тебе не все равно... — Он остановился и вздохнул. — А потом я увидел, как ты плачешь в библиотеке. Утахиме опустила взгляд, сдавленно выдохнув. Она не хотела вспоминать этот унизительный момент. Магу не подобало терять голову и впадать в панику, но всё же ей нравилось вспоминать то, как он обнимал ее тогда. Как касался ее затылка и шеи, будто она была чем-то драгоценным. — Я правда не думал, что кто-то будет так сильно скучать, — пробормотал он, нервно усмехнувшись. — Ты серьезно? — Она уставилась на него. Половина его учеников бросила учебу после его смерти. Мегуми заключил сделку с чуть ли не мифическим дьяволом, чтобы вернуть его. А Утахиме лишь пару месяцев назад научилась слышать его имя, не испытывая желания сбежать. Она смотрела на этого человека — настолько совершенного, что он изменил мир одним своим рождением — и видела тень неуверенности в напряжении его губ. Он правда верил, что его не любили. — Как ты мог так думать? — спросила она, внезапно охваченная неподдельным гневом, от которого у неё задрожали руки. Но злилась она не на него. Она злилась на его семью, которая вырастила ребенка, которого слишком боялась, чтобы любить, и не научила его любить самому. Она злилась на Гето, укравшего его доверие. И злилась на себя за то, что не разглядела: под видом стальной брони он всегда был просто человеком, запертым в одиночестве, которое навязало ему его могущество. Она двинулась прежде, чем успела остановить себя, приподнявшись на коленях, чтобы обвить его шею руками. В этот момент ей нужно было дать ему что-то от себя — так же, как он сделал в библиотеке: утешение, признание... прикосновение. Ее сердце слишком сильно болело за него. На мгновение она замерла, прижавшись к нему, пораженная собственной смелостью. Ее щека касалась его щеки, тело повторяло линии его более широкой, твердой груди. Три секунды дождь гремел в ее ушах, пока он оставался неподвижным, почти сопротивляясь. Потом его руки медленно поднялись, обняли ее с невыносимой теплотой и нежной силой. Он молча принял ее объятия. Она почувствовала, как он прижался лицом к ее плечу, глубоко вздохнув. Это было умиротворение. Его тепло и запах окутали ее, приглушив все тревоги, которые он обычно вызывал. Она вспомнила, как его пальцы скользили по ее волосам, и теперь повторила этот жест для него. Хотя ее руки, должно быть, были ледяными, он ответил, прижавшись губами к ее шее, где ткань кофты открывала кожу. Прикосновение его тёплых губ так близко к пульсу было целомудренным. Ненавязчивым. И все же именно оно стало искрой понимания между ними — в этот момент они думали об одном и том же. Чувствовали одно и то же. Утахиме ослабила объятия, чтобы отстраниться и увидеть его лицо, но в этот миг не смогла отвести глаз от его губ. Это казалось единственно возможным выбором. Она приподняла голову, нос скользнул по его носу, ища разрешения. Ее губы едва коснулись его в безмолвном вопросе — и получили ответ в том, как он закрыл глаза и потянулся за ней, следуя за движением её головы, будто она была воздухом, который ему нужен, чтобы дышать. Он не мог лгать ей вот так. Слегка придвинувшись, она сократила расстояние между ними и прижалась губами к его губам. Их поцелуй был знакомым — точно как вчерашний украденный поцелуй, и точно как она представляла себе столько раз за эти годы. Она отстранилась, пальцы легли на его щеку, пытаясь понять его реакцию. Его лицо было странно бесстрастным, глаза все еще закрыты. — Я не ненавижу тебя, — прошептала она так близко, что губы касались его. — Ты сводишь меня с ума всеми возможными способами, но я никогда не ненавидела тебя. На большее ее храбрости не хватало, но Годжо, кажется, и так ее не слушал. Он подался вперед, снова сократив расстояние между ними. Его губы сомкнулись с ее, прерывая любые дальнейшие признания. Напряжение покидало его тело. Утахиме быстро сориентировалась, расслабившись в его объятиях, которые сжимали ее все крепче. Его поцелуй начался нежно, но вскоре стал требовательнее, губы настойчивее двигались против ее губ, пока её рот не приоткрылся под твёрдым напором. Когда его язык коснулся ее, она задумалась — не ошиблась ли? Она знала поцелуи, но не такие. Это было что-то совершенно иное. Поцелуй, от которого она таяла, дрожала, жаждала большего. Больше его вкуса, больше его прерывистого дыхания на своей коже. Поцелуй Сатору Годжо. Его пальцы в ее волосах у затылка не тянули, а просто удерживали — но это была ловушка, в которую она шла добровольно. Холод и шум дождя перестали существовать. Что-то изменилось. Колени заныли от неудобного положения, и она почувствовала, как он двигается, разворачивая ее, пока она не соскользнула через его бедро на спину. Только его рука не давала ей опрокинуться на пол. Это было почти пугающе. Если бы она знала, что его поцелуи будут такими приятными, она, возможно, никогда бы не смогла ему противостоять. Он мог бы разбивать ее сердце снова и снова — и всё ещё может. Но как она могла думать об этом, когда он начал осыпать поцелуями её челюсть и шею, пока рука поддерживала ее затылок? Годжо лишал ее способности мыслить. Его зубы слегка царапали кожу, пробуя, успокаивая — хаотично, но с такой искренней интуицией, что внутри все замирало и плавилось от тепла. Она ахнула, почувствовав, как его пальцы скользнули по коже на пояснице под флисовой кофтой. И вдруг его прикосновения исчезли. Ошеломленная, она моргнула, глядя на склонившегося над ней мужчину. Она увидела в нём отражение своих бурлящих чувств — словно он был слегка пьян и голоден, а она была едой, поданной перед ним. — Нам стоит остановиться, — сказал он хрипло. — Почему? — вырвалось у нее. Он избегал ее взгляда, и она почувствовала, как он отдаляется. — Или... — Годжо попытался отстраниться, но взгляд упал на ее ногу, обвившую его колено. Утахиме приподнялась, насколько позволяло его положение над ней. — Я не хочу быть цветком, — сказала она, глядя на него. — Я не цветок и не мимолетный соблазн. Я учитель магии. А ты не какой-то бог, который не может снизойти до простых смертных — ты просто еще один учитель, вероятно, с недиагностированным СДВГ. Вот и все. На его лице мелькнула улыбка. Ему нравилось, когда его дразнили. — И сейчас все иначе, — осторожно добавила она. — Ты стал другим. Тема была опасной, и она знала: если что-то заставит его отстраниться, так это оно. Улыбка исчезла с его лица. — Да. Я теперь другой. Она сглотнула. — Тебе больше не нужно быть сильнейшим, Годжо. Ты можешь быть просто собой. Со мной. Вот так. — "Вот так" — довольно приятно, — его взгляд скользнул вниз по ее телу. Затем его рука нежно погладила её плечо, прежде чем спуститься ниже и накрыть грудь. Он сжал её, вызвав у неё тихий вздох. Это стало первым напоминанием: за всеми разговорами о доме, цветах и понимании между ними были куда более простые, базовые желания. Крошечная часть ее надеялась, что ее тела хватит, чтобы удержать его от опасного пути возвращения прежней силы. Другая, более неуверенная часть, сомневалась — для такого подвига ее грудь должна быть куда больше. Но Годжо, кажется, был вполне доволен тем, что ощущал даже через ее бесформенную кофту. Он прикусил губу со вздохом, опуская руку ниже, накрывая ее живот. Учитывая, что она ожидала, будто он может просто уйти под дождь после её слов о поиске счастья в нынешнем состоянии, это было лучше, чем она надеялась. Она провела пальцами по его волосам, откидывая их с лица. Его глаза тут же закрылись со вздохом. — Забудь о Шести Глазах, — тихо сказала она. — Они тебе не нужны. Он поддался ее прикосновению, накрывая ее руку своей. — Даже если без них я не так хорош? — Ты достаточно хорош для меня, — ответила она. — Я не хочу, чтобы ты был сильнейшим... Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Его глаза открылись, темные и задумчивые. Затем он наклонился и поцеловал ее снова — жестче, голоднее. Прошло неприлично много времени с тех пор, как ее целовали в последний раз, но она не помнила, чтобы это когда-либо сводило ее с ума так сильно. Поцелуи Тенши были сдержанными, мягкими, больше похожими на "привет" или "спокойной ночи", чем на то, что могло лишить ее рассудка. Годжо же заставлял ее хотеть кусать, лизать, поглощать — и где-то в глубине сознания она понимала: остановиться теперь невозможно. Ее спина снова прижалась к каменным плитам, когда он перешел к ее шее, подбираясь к уху. Он знал ее слабость. — Годжо... — она задрожала, когда его губы скользнули по уху, а волна жара ударила прямо в живот. Но Утахиме замешкалась. Как бы легко ни было утонуть в этих пьянящих поцелуях, забыть, что она полжизни пыталась избегать этого человека и хаоса, который он за собой влечет, было не так просто. Если она позволит этому зайти дальше, она отдаст ему не только свое тело. Понимал ли он это? Она поймала его лицо в ладони, заставив остановиться и встретиться с ней взглядом. — Ты должен пообещать мне, — серьезно сказала она. — Не отталкивай меня снова. Не закрывайся. Все по-прежнему было сложно, и она не знала, что будет с наградами за его голову, Старейшинами и Фуюки Куробане, но надеялась, что хотя бы это может быть простым. Если они смогут доверять друг другу, все остальное можно будет решить. Его глаза потеплели, он улыбнулся, коснувшись ее руки. — Я клянусь. Утахиме удивленно моргнула. Это была просто фигура речи? Или он только что...? — Но нам стоит остановиться, Утахиме, — прошептал он ей на ухо. Его голос ласкал ее нервы, как перо, но слова обрушились, словно ушат ледяной воды. Она напряглась, не понимая, как он может говорить это, в то время как его пальцы так властно сжимают ее бедро. — Ты не хочешь меня? — прошептала она. Она осмелилась спросить только потому, что знала ответ. Доказательство буквально упиралось в ее бедро, становясь тверже с каждым их поцелуем. Годжо ткнулся носом в ее, оставив ухо, и посмотрел с снисходительным раздражением. Он знал, что отвечать не нужно. Она мило улыбнулась в ответ, не в силах перестать наслаждаться осознанием своей определённой власти над ним. Его взгляд скользнул к ее губам, и он поцеловал ее снова — мягко. Один раз. Два. Затем провел большим пальцем по ее покрасневшим губам. — Я хочу тебя. Хочу этого. Дольше, чем ты можешь представить, — сказал он. — Но скоро восемь, а значит, Юта уже мчится сюда по тропе, и я не хочу, чтобы он увидел слишком много. Утахиме с разочарованным вздохом опустила голову на камень. — Кроме того, мне нужно кое-что сказать... и тебе это не понравится. Она подняла голову, хмурясь. Годжо глубоко вдохнул: — Я собираюсь забрать Шесть Глаз у Фуюки. Она наблюдала, как он отстраняется и встает. Его лицо было раскрасневшимся, глаза темными. После секундного колебания он шагнул под ледяной дождь. За мгновение он промок насквозь, но, казалось, был этому рад. Утахиме не нужен был холодный душ — лед уже разливался по ее венам, смывая возбуждение, которое он вызвал. Стиснув зубы, она тоже поднялась. — Значит, ты хочешь вернуться к тому, как было раньше? Снова стать сильнейшим. Снова принять связанную с этим ответственность. Снова держать всех, особенно ее, на расстоянии. Ей стало трудно дышать... а мгновение назад она была так счастлива. — Все не так просто, — он откинул мокрые волосы со лба. — Что может быть проще?! — резко сказала она. — Они сейчас у Фуюки Куробане, — парировал он. — Это опасный пятисотлетний маг, который заполучил Шесть Глаз — и все благодаря Мегуми. — Какая разница? — она фыркнула. — Фуюки — затворник. Он прячется, копит техники и заботится только о сохранении своей жизни. Он не угроза. Он усмехнулся без веселья: — Фуюки — причина, по которой у нас осталось три великих клана вместо пяти. Он истребитель, Утахиме. Утахиме не смогла удержаться и последовала за ним под дождь. Она почти не чувствовала ледяных капель, хлеставших по лицу. — Это было четыреста лет назад! Он затворник, Годжо. Просто затворник, но теперь с хорошим зрением. Ты сам говорил, что Шесть Глаз без твоей наследственной техники — как ключ без замка. Он отвернулся, будто собираясь уйти или просто не в силах вынести ее близость в этот момент. Затем, овладев собой, повернулся обратно. — Ты права, — наконец сказал он. — Если бы у него были только Шесть Глаз, можно было бы проигнорировать это. Но если у него еще и Безграничность... Это уже проблема, согласна? — Конечно, но... — она беспомощно развела руками. — Но у него же её нет. Годжо замер, потоки воды стекали по его лицу. Он молча смотрел на нее, и в этом молчании было что-то невыносимое. Она подошла ближе. Ладони легли на мокрую рубашку, прилипшую к его груди. — У него её нет, — повторила она. — Так ведь? Он глубоко вдохнул. — Ты знала, что одна из древнейших техник Фуюки — способность копировать проклятое оружие? Она кивнула. — Но какое это... — Такое, что двадцать лет назад моя мать отдала Фуюки технику Безграничности в обмен на копию ножа, которым попыталась меня убить. С тех пор он охотился за Шестью Глазами. Утахиме потеряла дар речи. — Я не смог сказать это Мегуми, — тяжело произнес Годжо. — Но он серьёзно облажался.