Связывающие клятвы / Binding vows

Лето 2015 г. Романтика в магическом мире была для Сатору Годжо чем-то вроде морального минного поля. В лучшем случае всё могло быть неловко, когда объект его интереса видел в нём смесь рок-звезды и бога. В худшем — разница в статусе делала отношения с коллегами-магами практически аморальными. Если бы в Технической школе вообще был отдел кадров, они бы наверняка составили девяностостраничный свод правил касаемых панибратства и субординации на рабочем месте — и восемьдесят девять из них касались бы Годжо. Единственный безопасный вариант — не играть в эту игру вовсе или, по крайней мере, никогда не делать первый шаг. Хотя ему больше нравились скромницы — те, чей внутренний мир так и просился, чтобы его раскрыли и тщательно изучили, — по своей природе они даже не приближались к нему. Но Годжо не был слишком привередлив: напористые девушки могли быть забавны по-своему, особенно если понимали, что это всего лишь игра. Просто развлечение. Способ убить пятничный вечер, а может, и утро субботы, если всё сложится удачно. Но никаких рукопожатий, милых прозвищ, ужинов с семьёй и, скорее всего, сообщений после первой недели. Подобное случалось не так часто, как можно было подумать. У него и так почти не было свободного времени, чтобы знакомиться с новыми людьми, а большую часть своих выходов на оживлённые улицы Токио он проводил в компании учеников — лучшего противозачаточного средства из всех известных. Никто и никогда не подошёл бы к взрослому мужчине в повязке, окружённому тремя-четырьмя ссорящимися подростками. Лишь изредка кто-то мог сунуть ему номер в те редкие дни, когда он терялся в толпе обычных людей. Милая официантка могла написать его на чеке, а аспирантка Токийского технологического — заговорить с ним в книжном магазине, спросив, как он относится к мюзиклам. Однажды в первом классе поезда на Киото рядом с ним села утончённая женщина, которая велела ему оставить свой номер через её ассистента, сидевшего сзади. Такие варианты были честной игрой. Гражданские. Простые обыватели. Люди, которые не знали, кто он, и чьи ожидания можно было контролировать. На контрасте — романы внутри его профессии почти не стоили усилий. Но он мог делать исключения для интересных личностей. — Милое платье, Ицуми, — бросил он в качестве приветствия, когда девушка в жёлтом грациозно прошла между столиками, чтобы присоединиться к нему. Утро было поздним, в меню подавали бранч, и он уже заказал ей кофе и лёгкую выпечку, пока ждал. Уличный столик в маленьком кафе — его любимый вариант для первого свидания. Коротко, но мило: достаточно времени, чтобы понять, есть ли между вами искра, и при этом все могут вежливо ретироваться, если её нет. Почти сразу он понял, что Ицуми — именно та, с кем будет эта самая искра. Может, из-за задорного цоканья её маленьких каблучков под столом, или из-за того, как она цокнула языком, просматривая меню. А уж сколько искры добавляли подвески, покачивающиеся на её пышном декольте. — Ты выглядишь совсем иначе без формы, Сатору, — сказала она, смело оглядывая его. Ицуми явно не страдала от недостатка уверенности. От её неожиданно прямолинейной манеры речи до того, как она сидела в кресле — казалось, роль Окна для нее не подходит. — Мне нравится. — Признаюсь, мне всё ещё нравишься ты в своей, — мягко поддразнил он. До этого он видел её только в строгом черном костюме — он сидел на ней идеально. — Спорим, без нее я тебе понравлюсь куда больше? — предположила она. Он улыбнулся, отхлебнув кофе. — Полагаю, так и будет. Иногда он мог примерно прикинуть, сколько свиданий понадобится, чтобы кто-то оказался с ним в постели. Судя по текущему темпу, они могли успеть ещё до того, как принесут счёт. Ицуми махнула меню, отгоняя муху, привлечённую свежими красными камелиями в центре стола. На солнце её тёмные волосы переливались глянцевыми бликами, а под карими глазами виднелись лёгкие веснушки. Она была хорошенькой, но в стиле «самой красивой девушки в этой глухой деревне», а не в духе токийской моды. Больше всего его привлёк её прямой, немигающий взгляд. Такие глаза напомнили ему Утахиме. Она не выглядела той, кого легко впечатлить. — Вообще-то я удивлена, что ты пришёл, — сказала она, ухмыльнувшись. — Меня предупредили, что ты не встречаешься с коллегами. — Ненавижу быть предсказуемым, — пробормотал он. — А почему нет? Про отношения с коллегами, я имею в виду. Годжо сохранил улыбку, откинувшись на спинку стула и скрестив ноги так, чтобы они слегка касались её. — Со временем становится немного сложно. Не согласна? Она покачала головой, и каштановые волны рассыпались по плечам. — Кто поймёт мага лучше, чем другой маг? Обычные люди — это может и более легкий путь, но они никогда не узнают тебя по-настоящему. Годжо подумал, что в этом-то и есть вся прелесть. — А я бы хотел узнать тебя, — плавно сказал он, проводя пальцами по её обнажённой руке. Веснушки были и здесь. Убрав руку, он увидел, как по её коже побежали мурашки, несмотря на тёплый день. Конечно, он мог приписать это себе, но, возможно, это была просто реакция на прикосновение сквозь его Бесконечность — люди описывали это как странное, неестественное ощущение. — И что будет, когда ты узнаешь меня? — кокетливо спросила она. — Думаю, нет ничего плохого в том, чтобы узнать тебя ещё несколько раз, — сказал он. — Если будет время. Её улыбка смягчилась, но в этом прямом взгляде читалась своенравность. Так похоже на Утахиме. Годжо почувствовал лёгкий укол тревоги — будто она видела в нём больше, чем он хотел показать. — Ты не любишь сближаться с людьми, да? — тихо сказала она, протянув руку через тарелки и салфетки, чтобы коснуться его пальцев. Но встретила невидимый барьер Бесконечности в паре миллиметров от его кожи. — Обычно люди ждут хотя бы второго свидания, прежде чем обвинять меня в боязни обязательств, — ответил он. Она рассмеялась, её пальцы скользнули вперёд, настойчиво, ласково, пока он не сдался и не ослабил Бесконечность до нуля. Это было почти как прелюдия к тому, что случалось позже, когда желание близости перевешивало его осторожность. И то, что это произошло здесь, в кафе, заставило кровь быстрее бежать по венам. Он фыркнул на свою же реакцию, слегка покачав головой. — Что? — спросила она, смеясь. — Да так, ничего, — улыбнулся он, словно приглашая продолжать. — Ты меня параноиком сделаешь, если будешь вот так смеяться, — игриво пожурила она. — Но, кажется, ты пытаешься отвлечь меня. Я встречала таких мужчин. Всегда прячут дискомфорт за шутками, улыбками и попытками сменить тему. — Сколько таких, как я, ты вообще встречала? Честно? Её взгляд стал горячее. — Ты единственный в своём роде, — прошептала она. — Но под всей этой силой ты просто мужчина, не так ли? — Как и ты. Улыбка Ицуми померкла. — Прости? — переспросила она, сбитая с толку. — Мужчина. Ты — мужчина. Или был им изначально, — повторил он. — Не пойми меня неправильно, это не причина отказываться, но Ицуми Сато — женщина с парой интересных барьерных техник, а ты, без сомнения, мужчина с техникой регенеративного превращения и… дай-ка посмотреть… — Он приспустил очки, внимательнее вглядываясь в потоки проклятой энергии, вихрящиеся вокруг её головы и глубже — в самом мозге. — Создание проклятого оружия, передача техник, возвращение души… неплохо… взрывное касание… и ещё… ого… как ты вообще достал вот эту? Оставь что-нибудь и для остальных, жадина. Он поправил очки. — Как думаешь, закажем что-то горячее или сегодня погода для холодных закусок? Ицуми скрестила руки на груди. — Полагаю, твои глаза не обманешь. — Не-а. — Ты, наверное, сразу понял... — В тот момент, когда ты пригласил меня на свидание на прошлой неделе, — согласился он. — Где настоящая Ицуми? — О, с ней всё в порядке, — небрежно махнула она рукой. — Заперта в барьере в своей же квартире, вот и всё. Мне просто понадобилось немного её крови, чтобы позаимствовать лицо... но когда я уходил, она вполне счастливо смотрела мультики студии Гибли. — Ты, должно быть, Фуюки Куробане, — усмехнулся Годжо. — Честное слово, это честь. Ты настоящая легенда. Фуюки хмыкнул(а), слегка раздражённо. — Прости, я видел, как ты вжился в роль. Что было дальше по плану? "О, эти Шесть Глаз, наверное, такое бремя. Ты, наверное, так одинок на своей вершине, изолированный собственной силой. Ты когда-нибудь задумывался о том, чтобы от них отказаться? Если бы была возможность отдать их хотя бы на день, согласился бы ты?" — Годжо склонил голову. — Что-то в этом роде? Фуюки усмехнулся своей кривоватой полуулыбкой. — А ты согласился бы? — спросил он. — Хватит игр, давай откроем карты. Что нужно, чтобы ты отдал мне Шесть Глаз? Есть ли у тебя любимый человек, которого ты хотел бы вернуть к жизни? Я могу это устроить. Или, может, есть кто-то живой, кого ты желаешь сделать своим? — Да и да, — без колебаний ответил Годжо. — Но цена слишком высока, так что я пас. — Неужели нет ничего, чего бы ты хотел больше, чем эти глаза? — в голосе Ицуми явно прозвучало нетерпение. — Видимо, нет, — сказал Годжо. — Я — воплощение удовлетворённости. Но если хочешь продолжить свидание, я с радостью обменяю своё время на твоё. Фуюки рассмеялся, постукивая пальцами по подлокотникам кресла: — До тебя мне уже встречались двое носителей Шести Глаз, но ты определённо самый интересный. — Придётся попытать удачу со следующим носителем, Фуюки. Будем надеяться, он окажется бо́льшим одиноким дурачком, чем я. Девушка напротив него одобрительно промычала, поднимаясь со стула и перекидывая ремешок сумочки через плечо. Остановившись рядом с ним, она провела пальцами по его скуле. Не встретив сопротивления Бесконечности, улыбнулась и легонько коснулась губами уголка его рта. — Жаль, что ты так быстро раскрыл карты, — прошептала она. — На мне самое лучшее бельё. Годжо достал телефон и набрал Иджичи. — Увидимся, Фуюки. — Возможно, Сатору Годжо. К моменту, когда Иджичи ответил, она уже скользила между столиками, удаляясь. — Иджичи, пришли машину к квартире Ицуми Сато, пожалуйста. Кого-нибудь с третьим уровнем или выше, или у кого хорошо с барьерами, — сказал он, потягиваясь на стуле. — И ещё... ты не поверишь, но сам Фуюки Куробане только что кинул меня оплачивать счёт на свидании. — Что? — Кажется, я почти соблазнил его. — ЧТО?! — Думаю, ещё есть шанс... — он заметил, как девушка в жёлтом остановилась у пешеходного перехода в отдалении, оглянулась и послала ему воздушный поцелуй. — Сэр, при всем уважении, но пожалуйста, не стоит... с-соблазнять пятисотлетнего пользователя проклятий. — Вот поэтому я звоню тебе, Иджичи. Ты всегда знаешь, как меня остановить. — Вы... Годжо положил трубку, закончив разговор. Кроме того, ему уже хотелось позвонить кое-кому ещё. Его взгляд скользнул по камелиям, покачивающимся на лёгком ветерке. — Что случилось? — встретил его ровный голос Утахиме. — Разве что-то должно случиться? — лениво провёл он пальцем по краю кофейной чашки. — Я просто подумал о тебе, вот и всё. Лёгкая пауза. — Предупреждаю, каждый раз, когда ты звонишь мне вне рабочего времени, я записываю разговор, чтобы потом оформить сверхурочные. Он довольно рассмеялся, удобнее устраиваясь на стуле и покачивая ногой. Её раздражённая манера всегда скрашивала его день. Он представлял холодный блеск её тёплых карих глаз — цвета самого глянцевого тёмного шоколада... подлинный аналог в сравнении с дешёвым «молочным шоколадом» глаз Ицуми. Теперь оставалось только убедить её отказаться от любых скучных планов и занять пустующий стул напротив...

***

Январь 2020 г. Задний двор преподавательского корпуса давно превратился в дикий луг. Запущенные кусты ежевики и буйные заросли сумаха скрывали остатки былого ландшафтного дизайна — бледно-розовые цветы, пробивающиеся сквозь живые изгороди, зимние розы, цепляющиеся за стены, отделяющие кампус от горного склона. Проходя под аркой, которая через пару месяцев утонет в душистом жимолости, Годжо оглянулся на дом, откуда даже на этом расстоянии доносилась музыка. Будь здесь другие жильцы — жалоб было бы не избежать. Утахиме всё ещё сидела на веранде, обхватив голову руками, будто пытаясь сдержать мигрень невероятной силы. — По поводу твоих глаз… мне жаль, — нарушил тишину Мегуми. Годжо перевёл внимание на юношу. Как и остальные, за пропавший год он сильно изменился, почти догоняя его в росте. Но в отличие от других, настоящего Мегуми он не видел гораздо дольше — с того самого дня перед Хэллоуином 2018 года. Самый обычный день: он махал рукой ученикам после совместного задания у токийской больницы. Они отказались от его предложения пойти за конфетами на следующий день. Тогда он ещё не знал, что в последний раз видит Нобару, когда та убегала, крича, чтобы он "вёл себя в соответствии с возрастом". Юджи он увидит снова после освобождения из Тюремного царства, но к тому времени лицо Мегуми уже будет искажено Сукуной до неузнаваемости. Теперь оно снова стало его... и всё же не совсем. Кровь Тоджи Фушигуро слишком явно виднелась в его сыне. Но сходство на этом заканчивалось. Нынешний Мегуми, может, и напоминал того самого киллера магов (слишком уж наслаждавшегося своей работой), но его сестра сумела привить ему манеры и сострадание. Несомненно, это была сестра — уж Годжо-то точно не был тому причиной. Из всех учеников именно Мегуми подавал наибольшие надежды — не в плане грубой силы, а благодаря стратегическому мышлению, умению работать в команде и тому потенциалу изменить систему, с чем у самого Годжо всегда были проблемы. Что делало его поступок ещё более разочаровывающим. — Да, тебе должно быть жаль, — Годжо наклонил голову, ловя беспокойный взгляд юноши. — Мне нравились эти глаза. А ты взял и отдал их, да еще и Фуюки Куробане. — Извини, — пробормотал Мегуми, уставившись в тени разросшегося сумаха. — Да как ты вообще нашёл этого типа? — Годжо раздражённо провёл рукой по волосам. — Это же миф, призрак. Я до личной встречи вообще не верил, что он реально существует. Мегуми на мгновение поднял взгляд. — Ты его знаешь? — Не то чтобы. Однажды столкнулся... Я не охочусь на пользователей проклятий, пока они меня не трогают. Но мне известно, что его не так просто найти. — Да, — голос Мегуми охрип, взгляд стал отсутствующим. — Были только слухи в сети и помощь Мивы... Я, должно быть, объездил всю страну вдоль и поперёк. А потом он сам явился ко мне в отель. — Не сомневаюсь, — голос Годжо стал ледяным. — Наверняка, он услышал, что самый наивный идиот на свете жаждет заключить худшую сделку в своей жизни, и примчался со всех ног. Мегуми сжал кулаки, снова отводя взгляд. — Он десятилетиями охотился за Шестью Глазами, а ты просто вручил их ему на блюдечке! — Я не знал! — взорвался Мегуми. — Я предлагал Десять Теней! Он согласился! Мы заключили клятву... моя сильнейшая техника в обмен на Возвращение Души, которая тебя воскресит. Он сказал, что ему нужны твои глаза, чтобы все сработало... из-за связи с душой. Я... пробрался в хранилище... Он сглотнул. — Когда я тебя увидел — даже не надеялся, что это сработает. Тебя пытались сохранить, но прошло уже полгода... Я просто отдал Фуюки то, что осталось от твоих глаз, и ждал. Месяцы шли, а Десять Теней всё ещё были у меня, и тебя нигде не было видно — поэтому я решил, что у него ничего не вышло. — Вот бы нам так повезло, — без эмоций констатировал Годжо. — Разве это так плохо? — спросил Мегуми, — Шесть Глаз в обмен на твою жизнь? — Может, я бы не возражал, если бы ты выкупил жизнь сестры. Или Нобары. Любая из них была бы лучшим выбором. — Я пытался, — Мегуми, казалось, не мог смотреть ему в глаза. — Выбор был... ты или никто. — Тогда должен был быть "никто", — тяжело сказал Годжо. Он взял его за плечо, уводя за увитую плющом беседку. — Почему ты решил, что я хочу вернуться? Тишина. Челюсть Годжо болезненно сжалась. Этот парень всегда был слишком закрытым, слишком непохожим на него. Но с самого начала в нём была эта черта — готовность к самопожертвованию, граничащая с самоуничтожением. — Все умирают, Мегуми, — Годжо сжал его плечо. — Рано или поздно это случится со всеми. Со мной. С тобой. С каждым в том доме. И это... нормально. В мире есть вещи куда страшнее смерти. — Я знаю, — Мегуми резко сбросил его руку. — Например — жить с мыслью, что убил тех, кто тебе дорог. Эти руки забрали Цумики. Забрали тебя. Единственная причина, по которой я ещё дышу... надежда, что, возможно, я смогу что-то исправить. Годжо щелкнул его по лбу. Сильно. Мегуми скривился, но стерпел, так что Годжо повторил — для верности. На этот раз парень отпрянул, прикрывая голову рукой. — Кажется, я учил тебя другому, — проворчал Годжо. — Какая разница, чего хотел я, главное — чтобы ты почувствовал себя лучше, да? Мегуми потер лоб. — Допустим. Ну и что? Ты сам велел мне быть эгоистом. Вот я и был. — Давай, ткни меня этим в лицо, — вздохнул Годжо. — Я хотел, чтобы ты был эгоистом и перестал жертвовать собой ради других! — Уроки эгоизма от тебя звучат лицемерно, — сказал Мегуми с горечью. — Ты самый самоотверженный человек, которого я знаю. — Тогда ты меня не знаешь! — резко оборвал его Годжо. — Я не хочу, чтобы ты был эгоистом и стал сильным, чтобы жить беспечно и счастливо. Я хочу, чтобы ты стал сильным, чтобы изменить этот мир для меня. Я умер счастливым, думая, что расставил все фигуры на доске. А что я вижу, когда возвращаюсь? Ты пропал с радаров, Юджи и Юта в Японии бывают реже, чем цветёт сакура, половина учеников бросила учёбу, а те же самые Старейшины по-прежнему наверху, позволяя проклятиям и их пользователям бесчинствовать. — Потому что все ещё нуждаются в тебе! — настаивал Мегуми. Годжо покачал головой, отвернувшись к холодному лунному свету. — Нет. Моё присутствие никогда не помогало. Причина, по которой ты всю жизнь сражался с особыми уровнями и ужасными проклятиями — это я. Они были ответом на моё существование. Вот моё наследие. Годжо обернулся и увидел, как Мегуми мрачно наблюдает за ним. Он был рад увидеть, что в его глазах больше не было пустоты — только знакомое упрямство. — Конечно, вам всем пришлось бы нелегко после моей смерти, — сказал Годжо. — Но со временем... стало бы легче. На самом деле никто здесь во мне не нуждается. Челюсть Мегуми напряглась. — Возможно. Но они всё равно хотят, чтобы ты был здесь. Неплохой ответ. Годжо замер, склонив голову. — Что ж, приятно быть желанным, — пробормотал он, взгляд невольно скользнул к веранде. Как сложно сохранять праведный гнев, когда после смерти он позволил себе то, на что никогда не решался при жизни. Он заставил себя сосредоточиться на Мегуми, чтобы не дать мыслям вернуться к образу Утахиме с тем кольцом на пальце, блестевшим как запретная тайна. — Я бы польстился, что ты вообще захотел меня вернуть, если бы не твоё признание, что я был третьим вариантом после Цумики и Нобары, — сказал он. Мегуми закатил глаза. — Шучу, — мягко произнёс Годжо. — Я бы... хотел, чтобы у тебя получилось их вернуть. Хотел бы вернуть тебе сестру. Прости, что пришлось довольствоваться мной. Но в следующий раз... просто отпусти меня, ладно? Мегуми медленно поднял взгляд, и в нём всё ещё читался вызов. — Хватит строить из себя крутого, сэнсэй. Я знаю — ты хотел вернуться. Годжо фыркнул. — Не-а. Спасибо, не надо. Я был вполне счастлив на своём облаке... — Техники Фуюки требуют согласия, — перебил Мегуми. — Он не может вернуть душу, которая не хочет возвращаться. Ты согласился на это. В тот момент в голове Годжо воцарилась полная тишина. А потом мысли помчались вскачь, отчаянно цепляясь за прошлое в поисках подтверждения. Он мысленно вернулся к поблёкшим воспоминаниям о пробуждении в проклятом складе — к панике, страху и смятению, нахлынувшим, когда он вынырнул из тьмы. Но что было до этого? До этого он не знал и не помнил ничего… последнее, что он видел, было лицо мальчика, стоящего перед ним сейчас. Последнее, что он осознал тогда — едва заметный вздрагивающий жест его запястья. Не может быть. Колебание. Определенно, такое невозможно. Уверенность. Он не способен пробить мою защиту. А потом, слишком поздно, — понимание, когда неописуемая боль заполнила его тело, а небо проплыло над ним. Не синее, а белое. Так много белого. Потом — ничего. Он лгал Утахиме, говоря, что не помнит свою смерть. Но пытался ли он настолько сильно забыть это, что упустил что-то важное? — Думаю, я бы вспомнил нечто подобное, — медленно произнес Годжо, но капля сомнения уже просочилась в его сознание. Мегуми наблюдал за ним с напряженной сосредоточенностью. — А точно? Годжо на мгновение закрыл глаза, когда обрывки забытого сна всплыли в памяти. "Сатору? Ты что, забыл?" — Может, не стоит слепо верить пятисотлетним пользователям проклятий, — отмахнулся он, отгоняя тревожные образы. — Давай просто порадуемся, что, хоть я и вернулся, вселенная пока не решила плодить новых проклятий особого уровня. Вернись я с Шестью Глазами, все было бы иначе. — То есть... ты рад, что у тебя их нет? — Мегуми выглядел озадаченным. — У меня нет роскоши радоваться или огорчаться, — сухо ответил Годжо. — Ты отдал их плохому парню. Это проблема. — Но ты же всегда говорил, что Шесть Глаз сами по себе не так уж сильны. Разве так важно, что они теперь у какого-то затворника? Годжо промолчал. Видя, как взгляд Мегуми снова опускается, он поддел его подбородок: — Восстановись в школе — и я прощу тебя. Мегуми замялся: — Ты серьезно заводишь эту шарманку про "учись хорошо"? — Именно, — безжалостно подтвердил Годжо. — Можешь оставаться недоучкой, если хочешь. Но тогда нам с тобой больше не о чем говорить. Мегуми выглядел слегка шокированным: — Это какой-то эмоциональный шантаж. — Он сработает, только если тебе не плевать на меня. — Я был готов отдать за тебя Десять Теней! Годжо задумчиво постучал пальцем по подбородку. — То есть ты утверждаешь, что любишь меня больше, чем свою собаку? — Я никогда этого не скажу, — процедил Мегуми. — Ты наверняка это записываешь. — Если бы записывал, сделал бы это своей мелодией на звонок. Нет — твоей мелодией, и звонил бы тебе каждую минуту, чтобы сказать, что тоже тебя люблю. — Чувак... — Мегуми провёл рукой по лицу, плечи его обмякли, будто он осознал, что проиграл эту битву. Годжо рассмеялся и легонько толкнул его в плечо. — Иди назад, пока всю пиццу не съели. Мегуми сделал несколько шагов, но задержался на месте. — Мне стоит просто уйти. Итадори там... и это неловко. — Да, будет неловко. Но Юджи не способен злиться больше десяти секунд. Плюс, он стал гораздо спокойнее относиться к твоему плану меня воскресить после того, как я оплатил его покупки в Нью-Йорке, — Годжо умоляюще хлопнул в ладоши. — Кстати... помнишь те десять миллионов, что я завещал тебе? Как думаешь, можно мне их обратно? Мегуми фыркнул и наконец развернулся, направляясь через сад к дому. — Очень надеюсь, что это было "да"... — вздохнул Годжо, опускаясь на каменную скамью под плющом. Трудно злиться на подростков за глупости, когда сам был королём глупых подростковых поступков. Он откинулся на скамье, прислонившись к стене из плюща, и поиграл с очками. Смеркалось, и зрение естественным образом ухудшалось — даже очки не помогали. Он закинул их на голову и устало потёр глаза. Музыка из дома пульсировала в такт нарастающей головной боли. Обычно он был душой компании, но сейчас хотел раствориться в тени и снова быть забытым. Возвращаться сюда было тяжело... к мальчишке, который украл его глаза, чтобы купить его жизнь, к ученикам, которых он должен был защитить, но которые теперь защищали его. Но в тот момент, когда он услышал мягкий шорох шагов, приближающихся по заросшей садовой тропинке, он понял — все эти трудности ничто по сравнению с тем, что значит вернуться к ней. С того самого мгновения, как он увидел её стоящей в дверях своего дома, его уверенность начала таять. Перед ним была женщина, знавшая его самые сокровенные тайны, способная заставить его сердце биться так же часто, как в схватке с пользователем проклятий. Все те умные, убедительные слова, что он готовил, рассыпались в голове, словно мраморные шарики по полу. Он ничего так не боялся и не желал сильнее, чем того, чтобы Утахиме подошла ближе и села на скамью, где было так мало места, что её бедро неизбежно коснулось его ноги. Он слабо улыбнулся ей, слегка склонив голову, как делал всегда. Она никогда не узнает, как сильно пугает его, со всеми теми бурными эмоциями, что она пробуждает в его груди — эмоциями, которым он даже не мог подобрать названия. Когда её задумчивый взгляд встретился с его, а тепло её тела просочилось сквозь одежду, он почувствовал, будто балансирует на узком уступе над пропастью. Одно неверное движение — и он разобьётся вдребезги. Она заговорила первой. — Спасибо, что был добр к нему, — тихо сказала она. Её тёмные волосы свободно ниспадали на плечи, густые и блестящие. Больше всего ему они нравились именно такими — они смягчали её. Навязчивая мысль заставила его задуматься, что бы она сделала, если бы он провёл по ним рукой. — Видишь? Я не совсем бессердечен, — наконец произнёс он. Она отвела взгляд, слегка сникнув. — Я никогда не думала, что ты бессердечен, — пробормотала она. — Ты просто иногда так ведёшь себя. Прости, что сказала это... Не думала, что тебе будет так больно. Часть его яростно сопротивлялась этой характеристике. Ему не было больно. Никто не мог причинить ему боль, тем более Утахиме, эта слабачка. И всё же её извинение было подобно успокаивающему прикосновению к ране, которую он не хотел признавать. За эти годы он потерял счёт людям, обвинявшим его в бесчувственности, в безразличии, в том, что он — не более чем сосуд для невероятной силы. Но когда Утахиме назвала его бессердечным в тот самый момент, когда он чувствовал себя наиболее опустошённым, это задело его на уровне, о котором он сам едва осознавал. — Парочка чувств у меня есть, — признал он. Он наблюдал за её напряжённым лицом и настороженным взглядом и понял, что не хочет видеть её такой виноватой. — И ты меня прости, — неуклюже добавил он, его рот не привык формировать слова извинений. — Мне не следовало... подвергать тебя всему этому. Даже сам Годжо не был уверен, что именно подразумевал под "этим". Свою семью — определённо. Свои тайны — без сомнений. Но и свою неспособность защитить её, и тот поцелуй, который он чуть не украл у неё, и то, что тоже назвал её "бессердечной" в жалкой попытке причинить ей боль в ответ. Утахиме нахмурилось, будто от чего-то более болезненного. Её пальцы нервно крутили нефритовое кольцо — слишком большое для неё, золотой ободок свободно скользил по коже, рискуя соскользнуть и потеряться. Но сам факт, что она его носит, сжигал Годжо изнутри. Он не понимал, что она этим хотела сказать, но хотя бы осознавал — это был своеобразный отзыв её отказа после их последней ссоры. — Я очень волновалась за тебя, — тихо сказала она, глядя в сторону дома. — Ты исчез, и я не знала, где ты и всё ли с тобой в порядке. Мне пришлось услышать от Старейшин, что ты вообще жив. — Телефон сел, — быстро отозвался он. — Ты понимаешь, каково было после твоей смерти? — её тёмные глаза приковали его к месту. — Знаешь, сколько времени мне потребовалось, чтобы привыкнуть к твоему отсутствию? Каждое ночное сообщение я принимала за твоё. Видела летние киоски с данго и думала: "Годжо это понравится, надо ему сказать", а потом вспоминала. Будто что-то внутри умирало, снова и снова. Я продолжала думать о всех вещах, которые хотела сказать тебе, спросить у тебя... а тебя просто не было. Всё, что от тебя осталось — это проклятое кольцо! Она подняла руку, и золото блеснуло в свете из окон. — Так что не поступай так со мной снова, — голос её стал резким. — Я не хочу через это проходить. Ты представляешь, что я чувствовала? Перед ним всплыло её заплаканное лицо в библиотеке, и он сглотнул. — Довольно хорошо представляю, — сказал он, невольно поймав её руку, точнее, кольцо между большим и указательным пальцами. — Прости. — Я пятнадцать лет привыкала к тому, что ты то появляешься, то исчезаешь из моей жизни, — прошептала она. — Ты больше не можешь так со мной поступать. Он удивлённо взглянул на неё. — О чём ты? — Ты прекрасно понимаешь. — Гнев вспыхнул в глубине её тёплых, землистых глаз. Она отняла руку, оставив кольцо в его пальцах. — Я... правда не понимаю, — растерянно признался он, нервно рассмеявшись. Жар спал с её лица, но вместе с ним ушло и всё остальное. Её взгляд стал пустым, и его грызло чувство, что он каким-то образом снова её разочаровал, даже не поняв как. Годжо выпрямился, отчаянно желая снова поймать её взгляд. Кольцо жгло ладонь его холодной руки. — Прости, что ушел, — сказал он. — Я просто подумал... если за мной начнется охота, лучше мне исчезнуть. Чтобы тебя не задело. Она оставалась неподвижной. Невозмутимой. — Правда? — Её пустой голос выдавал неверие. Он никогда не мог её обмануть. — Отчасти, — признался он, перекатывая кольцо между пальцами, пока бриллианты не впились в подушечку большого пальца. — Я правда не выношу, когда тебе причиняют боль... и не могу ничего с этим сделать. Я не хотел втягивать тебя в дела клана. Моя семья давно поняла, что единственный способ контролировать меня — это причинять боль тем, кто мне дорог... Мне не следовало приводить тебя туда. — Так почему ты это сделал? — спросила она голосом, полным сдерживаемых эмоций. — Потому что... — Он не задумывался об этом как следует, пока она не спросила. — Наверное... я ненавижу того, кем становлюсь рядом с семьей. Я больше нравлюсь себе, когда я рядом с тобой. Думал, если ты будешь там... я не потеряю голову. В буквальном смысле. А потом они привели этого ребенка-Нитепряда, и я... никогда не был так зол. — У тебя было право. Нет оправдания таким традициям — ни сейчас, ни когда-либо. — Все равно можно было справиться с этим лучше. Я не хотел, чтобы ты узнала обо всём этом. Ты смотрела на меня с таким отвращением... я не мог этого вынести. Но если кто-то спросит, я скажу, что ушел, чтобы защитить тебя от тех, кто погонится за мной... — Я не испытывала к тебе отвращения, — перебила она. — Меня тошнило от Йоширо, твоего деда и всех, кто был причастен к этому... Я была в шоке, потому что ты, по сути, убил человека, который дал тебе жизнь... Неужели ты правда подумал, что я отказалась тебя поцеловать из-за того, что узнала о твоих родителях? Он неловко рассмеялся. Он надеялся, что они тактично не станут вспоминать его попытку поцелуя. — Это было в моих мыслях. Но я знаю тебя лучше, Утахиме. Я знаю, что у тебя слишком много здравого смысла... И ты была права. Я был неправ. Мне не следовало этого делать. Я бы никогда так не поступил, будь я в своем уме. Её проницательный взгляд, изучающий его лицо, заставлял его нервничать. У неё был талант видеть сквозь все его глупости и находить правду за шутками. Он мог отвлечь её — бросить колкость или ткнуть в её собственные слабости, и она, возможно, не устоит перед приманкой. Он наблюдал бы, как она фыркает, топает ногой и оставляет его в покое. Но как бы некомфортно ни было, когда она копалась в слоях его боли, он думал, что умрет от муки, если она отстранится сейчас. — Ты бы не попытался меня поцеловать? — спросила она, и её взгляд на мгновение скользнул по его губам, отчего его пульс участился. — Если бы мыслил ясно? — Верно, — согласился он. Хотя и понимал, насколько безумно было думать, что она ответит ему взаимностью. — Пожалуй, это правда, — тихо сказала Утахиме. Лёгкий ветерок шевелил прядь волос, упавшую на её щёку, а взгляд стал задумчивым и отстранённым. — Сколько раз за эти годы я думала, что ты вот-вот поцелуешь меня... но ты так и не сделал этого. Он замер. — Не уверен, что... — Я всё это выдумала? — её глаза внезапно сфокусировались на нём. — Как тогда на пляже в Якусиме. Я была уверена, что ты тоже этого хотел. Ты помнишь? — Нет, — солгал он. Он прекрасно помнил тот момент. До сих пор чувствовал, какими мягкими были её губы под его пальцем — мягче, чем он представлял. Пугающе мягкие. Податливая плоть над хрупкими костями. Кровь, стучащая в её венах быстрым, едва уловимым ритмом, который так легко мог оборваться. Он думал о поцелуе, но в то же время вспоминал цветы в садах поместья Годжо — и как они опадали, словно маленькие отрубленные головы, когда он к ним прикасался. В тот адский день, когда его мучили воспоминания о последнем посещении пляжа с друзьями (которые теперь все были мертвы), он отпрянул от уязвимости, которую она так легко в нём обнажила. Утахиме несколько секунд изучала его бесстрастное лицо, прежде чем медленно протянула руку и провела большим пальцем по его губам. Точь-в-точь как он сделал с ней двенадцать лет назад. От этого прикосновения его словно пронзил электрический разряд. Он уставился на неё, потрясённый. — Ты уверен? — спросила она. Годжо ощутил, как будто застыл — каждое нервное окончание в его теле внезапно взорвалось от одного этого касания. — А когда ты повёл меня на бейсбол, а потом провожал до самой станции, — её прохладные пальцы скользнули по его шее, кончики коснулись мочек ушей, большие пальцы приподняли его подбородок — точь-в-точь как он сделал тогда, когда накидывал на неё свой шарф. Видеть её в своей вещи, знать, что она поедет домой, окружённая его запахом — тогда он не смог устоять. Хотел бы он сказать, что это была галантная забота о дрожащей коллеге, но мотивы были куда приземлённее. Было что-то откровенно эротичное в мысли, что через несколько часов часть его всё ещё будет на ней, пусть даже это будет только его запах. — Это тоже мне показалось? — она наклонилась ближе. Он почувствовал, как бешено застучало его сердце. Она не могла не заметить. — Или когда я позвала тебя на помощь с проклятием в Нагане? — её пальцы скользнули по его виску, откидывая прядь волос — зеркальное отражение его жеста, когда он не удержался и поддался искушению откинуть грязные волосы с её хмурого лица. Он хорошо помнил, как расширились её глаза, особенно когда он провёл большим пальцем по её губам, зацепив нижнюю, чтобы слегка приоткрыть её рот. Сейчас она сделала то же самое — провела большим пальцем по его нижней губе, и он непроизвольно приоткрыл рот в безмолвном вздохе. — Ты и тогда не думал меня поцеловать? Утахиме наклонилась так близко, что они почти соприкасались. Она взяла его безвольную руку и подняла к своему подбородку. — Или на прошлой неделе, когда я позволила тебе спать рядом? — она наклонила голову, медленно и нежно поцеловав тыльную сторону его ладони. Её губы были такими же мягкими, как он помнил, и тёплыми на его холодной коже. — Ты и тогда не хотел меня поцеловать? Он хотел куда большего, чем поцелуй. Он так утонул в этом тёплом коконе — её смех, их сплетенные руки — что почувствовал её притяжение с невероятной силой. Достаточно было бы слова, кивка, даже просто затянувшегося взгляда — и он бы нашёл спасение в её теле, лишь бы отдалить тревогу, ждавшую его утром. Это был перечень всех его самых слабых моментов. Тех мгновений, когда одиночество казалось слишком горьким в сравнении с теплом, которое она могла дать. Каждый раз это было ошибкой, совершенной на спаде его решимости. И он собирался сделать её снова. — Утахиме, — прошептал он, наклоняясь вперёд, жаждая прикоснуться к этим прекрасным, нежным губам. Но в последний момент она отвернулась, и его губы едва коснулись её щеки. — Должно быть, мне всё это показалось, — тихо сказала она, выпрямляясь. Рука Годжо молниеносно взметнулась вверх, удерживая её на месте, пока его горячее дыхание обжигало её щёку. Лёгкий цветочный аромат заполнил его сознание. Большой палец скользнул к уголку её губ — не заставляя повернуться, но... умоляя. Когда его нос коснулся её виска, он почувствовал, как она мелко дрожит. Но внезапно она вырвалась, резко поднявшись на ноги. Воздух вырвался из его лёгких с дрожащим вздохом. — О… — только и смог выдавить он. — Это жестоко. — Разве? — её тёмные глаза скользнули по нему. Он отвел взгляд, пытаясь дышать ровнее, и услышал, как её шаги зашуршали по гравию — она повернулась, собираясь вернуться в дом. — Эй, — тихо окликнул он, всё ещё не глядя на неё, и протянул руку с кольцом. Утахиме не сделала ни шага ему навстречу. — Нет, — просто сказала она. Горло Годжо болезненно сжалось. — Вернёшь его мне, когда поймёшь, что пытаешься этим сказать, — мягко произнесла она. Он резко поднял на неё взгляд, но она уже повернулась и зашагала по замшелой тропинке обратно к дому. Из распахнутых дверей, которые нетерпеливые ученики снова открыли, полились звуки «Girls Just Want to Have Fun». — Где Годжо-сэнсэй? — прозвучал из темноты голос Юджи. — Сейчас придёт, дайте ему минутку, — донёсся в ответ её лёгкий, непринужденный голос, прежде чем двери снова закрылись, приглушая свет и шум. Годжо медленно поднялся, смутно осознавая, что некоторые части его тела сейчас неприлично горячи и напряжены. Минута на прохладном воздухе — как раз то, что нужно, чтобы остыть. Он вспомнил, как в начале разговора чувствовал себя человеком, балансирующим на краю. Что ж, можно сказать, он сорвался в пропасть, как и боялся. Она разбила его вдребезги.

__________________________

Прошло некоторое время, прежде чем Годжо вернулся на вечеринку и устроился между Мивой и Мегуми (которые лишь вздохнули, но не возразили). Вопросы и шутки снова возобновились: вернётся ли он к преподаванию? Ждать ли атак пользователей проклятий? Как он собирается разбираться с Советом? Хочет ли он обратно свой завещанный счастливый бамбук? Годжо улыбался и играл с учениками, мастерски уклоняясь от ответов, переворачивая вопросы так, чтобы недоучившиеся ёрзали и клятвенно обещали вернуться к занятиям. Утахиме задумалась — не в этом ли истинная причина, по которой он собрал всех сегодня? Напомнить тем, кто разошёлся, что вместе они счастливее и безопаснее. В том, как Годжо откинулся на руки, было что-то торжествующее. И если раньше он избегал её взгляда, будто её не существовало, то теперь их глаза встречались часто. Его внимание жгло — настойчивое, интенсивное. В его взгляде горело что-то, будто он хотел сказать многое, удерживаемый лишь присутствием других. На этот раз Утахиме первой отводила глаза. Она понимала, что её поведение в саду что-то спровоцировало, но была не готова к последствиям. Она бы хотела, чтобы он перестал так смотреть… взглядом, полным ненависти или обожания, или чего-то промежуточного. В нём читался голод, будто он готов был поглотить её при первой возможности. Её пальцы дрожали, когда она теребила оставшуюся корочку пиццы. Шум постепенно стихал. Панда громко захрапел среди пустых коробок. Взгляд Годжо снова поймал её — тёмный, задумчивый. Внезапно он выпрямился. — Смотрите-ка на время! — объявил он. — Вам всем пора спать. — Ещё только девять, — запротестовал Юджи. — Вечеринка окончена, дети. Клова! Включи «Con te Partiro»! Это убило атмосферу моментально. Подростки заворчали, но начали собираться. — Стойте! — Утахиме встала, подняв руку. — Сначала помогите мне убраться! — Ой, да ладно… — Худший конец вечера… Но ученики покорно собрали мусор, помогли наполнить пару пакетов и расставили мебель на места. Момо первая умчалась в ночь, избегая дальнейшей уборки. Когда студенты потянулись к выходу, Годжо задержался на пороге гостиной. Безуспешно. — Сэнсэй, вам стоит переночевать в общежитии, — сказал Юта. — Там мы сможем лучше вас защитить. — Ну... — замялся Годжо. — Я думал, он останется здесь? — нахмурился Мегуми. — Ну... — начала Утахиме. — Он не может остаться здесь, это совсем неуместно, — заявил Панда. — Мы и так уже достаточно обременили Утахиме. Мегуми с любопытством уставился на Годжо, Мива закусила губу, будто скрывая какой-то секрет, а Маки лишь пожала плечами. — Вам двоим лучше держаться подальше друг от друга, — сказала она. — Учитывая клятву, Сатору. — Ты права, — безэмоционально ответил Годжо, словно зачитывая строку из сценария. — Будет уместно и безопасно, если я останусь в общежитии. — Пойдемте, сэнсэй, можете переночевать у меня! — Юджи хлопнул его по плечу, направляя к выходу, где ждала обувь. Нежелание Годжо было очевидно, но выбора у него не оставалось. Самые проницательные ученики, возможно, уже догадались, что Годжо гостил в этом доме почти месяц, но это не означало, что теперь можно забыть о приличиях. Утахиме невольно улыбнулась, глядя, как он даже не пытается скрыть раздосадованное выражение лица. — Спокойной ночи, Утахиме-сэнсэй! — помахала Мива. — Спокойной ночи! — крикнула Утахиме вслед расходящейся по мощеной улице компании. Годжо шёл последним, зажатый между Ютой и Юджи, но обернулся и пожал плечами с самоуничижительной ухмылкой, словно говоря: "Ну что ж, я пытался". Утахиме закрыла дверь и прислонилась к ней, ощущая лёгкое облегчение. Влияние Годжо могло быть изматывающим, а она не была и наполовину так сильна, как пыталась убедить себя. Что было бы, если бы ученики не утащили его? Что бы он сказал ей? Попытался бы поцеловать снова? Она провела кончиками пальцев по щеке, слегка касаясь того места, где его губы едва коснулись её кожи, где он прижался носом к её волосам. Даже просто его дыхание возле уха вызвало в её теле странное покалывание, которого она никогда раньше не испытывала. Ни с Тенши. Ни с кем-либо ещё. Фасад их отношений — простых, как у друзей или коллег — окончательно рухнул сегодня. Но что теперь? Утахиме чувствовала, будто держит в руках гранату, чеку из которой выдернула сама. Пока она стоит неподвижно, взрыв можно оттянуть... но как долго? Стук в дверь, к которой она прислонилась, заставил её вздрогнуть. В растерянности, она снова открыла её. Годжо стоял на пороге, опуская руку, будто только что провёл ею по волосам. Утахиме настороженно моргнула. — Да? — медленно спросила она. — Маки забыла свою статуэтку Свободы, — сказал он, шагая вперёд и заставляя её отступить в дом, подальше от глаз учеников на улице. — Я просто проверю, может... Не успела Утахиме сказать ему, что Маки, вероятно, нарочно её оставила, как Годжо протянул руку. Его пальцы погрузились в её волосы, обхватывая затылок, и притянули её к поцелую. Внезапному, решительному… слишком быстрому. Его губы коснулись её всего на несколько секунд, но этого хватило, чтобы тёплая волна отчаянного желания ударила прямо в живот. Затем он уже отстранялся, проводя языком по нижней губе, будто пробуя на вкус. — О, — сказал он, доставая из своего кармана маленькую пластиковую фигурку, которая была там всё это время. — Вот же она. Утахиме часто заморгала. — Сладких снов, Утахиме. Она сглотнула, наблюдая, как он бежит назад к ученикам, которые не могли видеть, что он только что украл. Он так любил, чтобы последнее слово было за ним.