Shattered Birdcage

Адреналин взрывается во мне, отгоняя надвигающуюся тьму, что жаждет меня поглотить. Неистовое стремление выжить пронзает меня, словно разряд молнии, воспламеняя каждый угасающий нерв, насильно заставляя мои измученные конечности двигаться. Мобилизовав остатки сил, я действую рывком. Пальцы судорожно сжимаются в кулак. Сквозь стиснутые зубы я выжимаю каждую крупицу энергии из своего истерзанного тела, отвожу руку и всаживаю большой палец прямо в его глаз. Из глотки Сайласа вырывается звериный хрип, его хватка на моей шее слабеет, его тело конвульсивно отшатывается, пронзенное животной болью. Как только давление спадает, воздух лавиной врывается в мои легкие, так стремительно, что грудь сводит от этой силы. Резкий, прерывистый вдох вырывается из моего горла, я жадно глотаю воздух, жгучее облегчение почти так же невыносимо, как и удушье. Зрение, еще секунду назад меркнувшее, проясняется в одно мгновение, завеса рассеивается, и мир возвращается в пугающей ясности. Каждый нерв горит, каждая мышца дрожит, но я жива. Я могу дышать. На мгновение в глазах Сайласа промелькнуло потрясение, словно пелена безумия отступила. Ярость схлынула, лицо смягчилось, но тело не успело за мыслью — бёдра замерли на полудвижении, и толчок его члена внутри меня вызвал горячую волну. Меня пронзила дрожь нежданного оргазма, его разряд наполнил меня ощущением тепла и полноты. Встретившись со мной взглядом, Сайлас словно прозрел. В его глазах еще тлели остатки пламени, но безумный голод исчез, сменившись смятением, ужасом и… едва уловимым сожалением. Его дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась, пока он пытался осознать случившееся. Губы Сайласа приоткрылись в безмолвном вопросе. Красные, теперь посветлевшие глаза, блуждали по моему лицу, останавливаясь на багровых следах его пальцев и зубов на моей шее. Хватка, еще недавно безжалостная, ослабла, но я все еще ощущала ее призрак — фантомное давление его рук, вытесняющих воздух. — Ты… — он сглатывает, его голос хриплый, словно говорить физически больно. — Ты цела? Меня душит кашель, в горле пылает огнем, вдох обжигает, как кислота. Еле заметно киваю, тело — ватная кукла, озноб пронизывает до костей. Я чувствую отголоски его прикосновений, ноющую, неотступную боль, эхом отдающуюся в каждом ударе сердца. Но я дышу, я жива. Сайлас не сводит с меня нечитаемого взгляда. Но в глубине его глаз плещется смятение, горькое осознание, невысказанное бремя, придавившее его к земле. Его пальцы судорожно сжимаются и разжимаются, словно он хочет протянуть их ко мне, но не знает, смеет ли. — Почему ты не воспользовалась им раньше? — шепчет он, в голосе — неприкрытая, надрывная боль. — Активатор… Ты могла остановить меня до… — Он резко выдыхает, мотая головой, в каждом изгибе его лица — отчаяние и презрение к себе. — До того, как я сделал это с тобой. В его глазах — неприкрытый ужас, растерянность, совершенно чуждые тому Сайласу, которого я знала. И от этого, от этой зияющей пропасти между тем, кем он был, и тем, кем он стал, в груди болезненно сжимается сердце. Он в ужасе не от случившегося. Он в ужасе от самого себя. Я заставляю себя улыбнуться, хотя моё горло всё ещё болит, а тело дрожит от пережитого. — Потому что я не могла его найти. Но я знала, что ты всё ещё там, — шепчу я, мой голос хриплый, но твёрдый, — и я была права. Сайлас шумно и прерывисто выдохнул, его взгляд впился в меня, словно он отчаянно пытался уверить себя в правдивости моих слов. И сразу же, безо всяких предисловий, он пришел в движение. Не успела я и глазом моргнуть, как его руки сомкнулись на мне, притягивая ближе, и тепло его тела накрыло меня, но в этот раз все было совсем иначе. Никакого доминирования, никакой власти. Только безграничное отчаяние. Он все еще был во мне, но ни один из нас не хотел сейчас думать об этом. Объятие его было крепким, но на этот раз бережным. Руки, еще недавно бывшие моей главной угрозой, теперь держали меня, как нечто хрупкое, как-то, что может разбиться в любой момент. Его пальцы крепко сжали мой затылок, словно он искал опору, словно ему необходимо было убедиться, что я настоящая, что я все еще рядом. — Прости, — шепчет он, хриплый и полный горечи голос тонет в моих волосах. В нём звучит непроговоренная боль. — Я не… я не мог… — выдыхает, прижимая к себе сильнее, словно боясь отпустить. — Я не хотел, чтобы наш первый раз был таким. Я закрываю глаза и позволяю его объятиям укрыть меня. Слёзы облегчения, солёные и горячие, текут из глаз, падая на холодный пол. Мои пальцы вцепляются в ткань его куртки, ищут опору в нём, в реальности его возвращения. Его бешеное сердцебиение вторит моему, и на миг мы замираем в тишине, не находя слов. Тишина давит, но она полна присутствия. — Всё хорошо, — выдыхаю, прижимаясь щекой к его плечу, — ты вернулся. И я целую его. Сначала робко, неуверенно, но как только наши губы встречаются, Сайлас будто рассыпается на осколки, и я чувствую его боль, его облегчение. Его объятия становятся ещё крепче, притягивая меня вплотную, и он отвечает на мой поцелуй с жадностью, будто только этого и ждал. Словно это единственное, что удерживает его в реальности. В этом поцелуе нет ничего контролируемого — лишь отчаяние, хаос невысказанных слов, копившихся годами. Его руки блуждают по спине, зарываются в волосах, меняют угол, чтобы взять больше, утонуть во мне без остатка. Под моими пальцами его пульс — безумный, живой. Не знаю, кто дрожит сильнее, я или он, но никто не отступает. Никто не хочет прервать это. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, дыхание сбито, наши лбы соприкасаются. Его губы совсем рядом, а руки держат крепко, словно боятся отпустить меня. Всё будет хорошо. Впервые с тех пор, как этот кошмар поглотил нас, Сайлас осмеливается поверить в это.