february fifteenth

      Четырнадцатое февраля — день, когда британский мореплаватель Джеймс Кук был убит и, вероятно, съеден жителями Гавайских островов.              Ужасная смерть.              Если бы Джисон хотел умереть — а в последний раз это было буквально минуту назад, когда Джисон наебнулся с раскачивающегося стула, прерывая тугую тишину, и весь класс уставился на него. Неловко. В общем, да, если бы Джисон хотел умереть, он выбрал бы что угодно, только не исчезнуть таким образом, чтобы никто не знал, как именно судьба с тобой обошлась.              Джисон довольно часто рассуждал о смерти — не в буквальном ключе.              Вот сейчас он, например, думал, что умрет со скуки, потому что корейские классики не удосужились написать ничего достаточно интересного, и теперь Джисону приходилось слушать разборы их пиздаумных сочинений. А учительница литературы будто специально декларировала чужие мысли отвратительно нудным голосом.              Помимо этого, Джисон полагал, что в ближайшее время умрет от голода. Когда звонок прозвенит, Джисон сорвется с места, подцепит Минхо под локоть и потащит в столовую.              Точно.              Еще Джисон умирал от зависти.              Потому что сегодня — четырнадцатое февраля, и Джисон понял, что такому, как он, в этот день положено думать о смерти капитана Кука.              Минхо, вероятно, размышлять о таком не приходилось. Он сидел спереди от Джисона, и иногда Джисон тыкал в его спину карандашом. Минхо оборачивался и огрызался, улыбаясь, а потом возвращался к тому, что делал прежде. Перебирал валентинки.              Их у Минхо накопилась целая куча.              Когда они — Джисон и Минхо — только зашли в класс, на столе у Минхо уже лежало штук десять. А к концу учебного дня — все тридцать.              На столе Джисона не появилось ни одной.              Он специально выходил в туалет каждую перемену, чтобы позволить хоть кому-нибудь, вероятно, смущенному, положить валентинку ему в рюкзак или подкинуть в пенал. Но все было зря.              Пропиликал звонок.              — Ты чего задумался? — Минхо склонился над Джисоном. — Расстроился?              — Из-за чего? — Джисон усмехнулся.              — Ну, из-за этого, — Минхо пожал плечами, указывая на стопку кривовато вырезанных сердечек.              — Что будешь с ними делать?              — Сохраню, — задумчиво протянул Минхо. — А потом, спустя много лет, раздам.              — Им будет неловко.              — Им будет смешно, — Минхо покачал головой. — Хочешь мороженое?              — Последний урок остался, — Джисон с укоризной взглянул на Минхо, и живот неприятно скрутило. — И снег.              — Так хочешь или нет?              Джисон не очень любил думать, когда Минхо спрашивал его о чем-то. Обычно в такие моменты все было уже решено. Поэтому Джисон тихонько забросил вещи в рюкзак и вслед за Минхо выскользнул за пределы школы, перебравшись через забор рядом с пожухлой вишней.              Один велосипед на двоих.              Они с Минхо впервые встретились на детской площадке.              Резиновые сапожки, шмыгающие носы, желтые плащики. Минхо отобрал у Джисона совочек для песка, и Джисон разрыдался. Тогда Минхо ударил Джисона ведерком — зарядил от всей души прямо по голове. Минхо не нравилось, когда кто-то плакал и его начинали жалеть. Плакать мог лишь Минхо. Они подрались, наевшись песка и первой детской обиды. Их ненависть друг к другу продлилась до средней школы. В какой-то момент, оказавшись в одном классе, они решили, что все вокруг не дотягивают — хрен знает до чего, и, пересекаясь взглядами, пришли к перемирию, которое переросло в дружбу.              Минхо — лучший друг Джисона уже как два года.              Джисону четырнадцать, и, взглянув на Минхо, он признал, что иногда несправедливость отчаянно права.              Минхо забрал у Джисона обертку от мороженого и выбросил в мусорку.              Они молча ели, сидя на бетонном крыльце магазина, и у Джисона отмерзла задница. Пошел снег. Минхо повернулся к Джисону и натянул ему на голову капюшон, поправляя челку. Когда Минхо слишком долго не отводил взгляд, это делал Джисон.              Они убрали палочки от мороженого в карманы. Минхо закинул рюкзак Джисона себе на спину — поверх собственного рюкзака. Снег крупными хлопьями налип на челку Джисона, и Минхо снова потянулся к его лицу, стряхивая мягкую пургу.              Джисон запрыгнул на велосипед. Минхо забрался на багажник и обхватил Джисона со спины, упираясь в нее щекой. Так теплее.              Джисон надавил на педали. Велосипед скрипнул и покатился под горку.              На следующее утро у Джисона заболело горло.              ____________________              Четырнадцатого февраля впервые был синтезирован лоуренсий — сто третий элемент таблицы Менделеева.              Спустя почти шестьдесят лет у Минхо вылез первый прыщ — едва заметный, справа, чуть ниже скулы.              Никто не стал делать из этого трагедию, несмотря на то, что Минхо очень любил свое лицо и гордился тем, как природа его вылепила. Однако Минхо был слегка расстроен и рассеян. Своими копошениями он разбудил Джисона — Минхо опять ночевал у него. Джисон приказал ему убрать руки от лица и не давить. Смазал какой-то подсушивающей мазью.              В тот день Джисон стащил консилер из маминой косметички. Он оказался на пару тонов светлее, но они вдвоем командной работой кое-как устранили неподобающее явление.              Родители Джисона уже ушли на работу.              Минхо приготовил завтрак — пережаренный тост, который он съел сам, и тост с сыром, который отдал Джисону. Пролитая кружка кофе. Недопитый чай.              Они шли до школы пешком. Пытались запомнить путь и сделать вид, что не пытаются.              Заканчивались их последние дни в средней школе, затем — старшая. Минхо был четвертым по успеваемости в классе, Джисон — четвертым по школе. Иногда они, будто сообщая друг другу страшную и неприглядную тайну, говорили о том, что можно и не поступать в школу, не поступать в университет, а уйти в училище. Это казалось проще. Никто не хотел думать о суныне.              Теперь парта Джисона находилась отвратительно далеко от парты Минхо. Разные ряды. Разные по счету.              Минхо снова принесли охапку валентинок. Какие-то попадали на его стол тайно, какие-то были переданы подругами. Подписанные и нет.              Джисон чертил на полях кружки, пытаясь заставить себя слушать учителя. В этом году потеплело рано, и снегом даже не порошило.              Кажется, Джисон нарисовал на полях хуй.              Попытался стереть ластиком. Карандаш оттерся, но слишком сильно впечатался в бумагу, оставляя силуэт.              Ну и ладно.              Джисон заштриховывал линеечки в тетради. Ему казалось, что он ощущал взгляд Минхо, а потом взгляд резко исчез. Экран телефона зажегся, светя уведомлением.              «в следующем году тебе тоже подарят»              Джисон, признаться, уже и не думал об этом. Он для себя решил, что не подарят никогда, — ну и хуй с ним.              Джисон обернулся, посмотрел за плечо. Поймал взгляд Минхо и его улыбку. Минхо сжал руки в кулаках и поддерживающе махнул Джисону — учитель подумал, что Минхо поднял руку, и вызвал его к доске.              Последние дни в этом классе.              Вечером Минхо обещал сводить Джисона в лапшичную на пересечение Бихвавон и Хынхэ.              ____________________              Четырнадцатого февраля очень много лет назад кругосветная экспедиция Лаперуза была официально объявлена пропавшей.              Джисону тоже казалось, что скоро он должен обнаружить какую-то очень важную пропажу. И вовсе не потому, что Минхо его обманул, и Джисон не получил ни одной валентинки, хотя в старшей школе устраивали специальный сбор: ставили большую емкость для бюллетеней и просили всех желающих сбросить туда бумажные сердца, подписав имя адресата и его класс.              Джисон хотел написать Чон Джиен из третьего.              Хотел, но не решился.              И теперь Джисон был рад, что этот день наполовину истек.              Минхо ждал его возле крыльца, пока Джисон упаковывал в портфель учебники, взятые в библиотеке. Они поступили в одну школу, но их разделили по разным классам, и теперь у каждого появилась своя маленькая отдельная жизнь.              Минхо взяли в школьную сборную по стрельбе. Джисон знал, что занимает второе место в рейтинге школы.              Новые друзья Минхо — низкорослый боксер-юниор и кудрявый волейболист. Новые друзья Джисона — саркастичный староста и глава кружка художественных искусств.              Вокруг Минхо снова собирались толпы, смотрящие ему то ли в глаза, то ли в рот. Джисону было достаточно тех людей, к которым он прилип.              Сегодня утром Минхо снова признались в чувствах. На этот раз не на клочке розовой бумаги, а вживую, в переулке перед школой. Когда та девушка нагнала их, Джисон сразу понял намек и ускорил шаг, чтобы поскорее исчезнуть. Минхо пытался его остановить, но не вышло, и поэтому Минхо пришлось открыть рот, а девушке — услышать отказ.              Джисон знал, что Минхо обижался на него за это. Знал, что Минхо никогда не держал на него долгих и серьезных обид.              Сейчас Джисон спустится вниз, бросится к Минхо и вскарабкается ему на спину. Они поедят в любимой лапшичной, поблагодарят хозяйку за бесплатные кимчи и вместе пойдут на подготовительные курсы, чтобы вернуться домой лишь к десяти.              Вместе.              ____________________              Четырнадцатое февраля — день, когда ученый Ивановский установил, что вирусы могут служить причиной возникновения инфекций. День, когда зародилась вирусология.              И день, когда Минхо расплакался перед Джисоном впервые после их знакомства в песочнице.              Они сидели в комнате Джисона, спрятавшись от всего на свете за плотными шторами и приглушенным светом настольной лампы.              Джисон опирался спиной на стену. Минхо, всхлипывая, лежал у него на коленях. Он закрыл лицо руками и притянул колени к груди. Джисон перебирал его волосы, гладил по голове, по плечам, иногда даже доходил касаниями до предплечий. Джисону было так плохо, так горько, так отвратительно, тошно, надрывно, страшно, колко, что голова начинала трещать.              Минхо плакал.              И Джисон никак не мог ему помочь. Потому что его слова больше не имели веса. И не в чьих словах его не было.              Минхо плакал от обиды. От боли.              За последний год он набрал десять килограммов, хотя не вырос ни на один сантиметр. Акне, почти вышедшее в ремиссию, снова вернулось, и Минхо все твердил о том, что ему мерзко смотреть на себя, что он устал, что руки начали опускаться.              Джисон тоже заплакал.              Это было так глупо.              Минхо все любили, но Минхо не любил себя.              Джисон ненавидел его за это. Он согнулся, сгреб Минхо в объятия, подтянул к своей груди, и Минхо повис подбородком на его плече. Футболка Джисона промокла. Минхо перестал рыдать. Теперь лишь изредка всхлипывал, крепко и грубо давя ладонями на спину Джисона, хватаясь за его футболку, сминая ее.              Джисон гладил Минхо по спине и все боялся, что Минхо снова начнет плакать. Потому что тогда Джисон не знает, что сделает. Потому что Минхо — самый близкий, самый сокровенный его человек — не имел права на подобные мысли, и у Джисона в голове не укладывалось, как кто-то вроде Минхо вообще мог думать о себе в подобном ключе, но все же Джисон прекрасно понимал его мысли.              Они долго молчали.              Минхо был дрожащим и теплым. Ранимым. Джисон хотел защитить его, но единственным врагом Минхо оставался он сам — и, видимо, его генетика. Джисон не знал, как с этим управиться, поэтому просто прижимал Минхо нежнее, крепче. Единственное, что успокаивало Джисона: Минхо знал, что Джисон его любит. И поэтому у Минхо было место, где поплакать, и человек, которому поплакаться.              Телефон Минхо пилинькнул уведомлением. Джисон увидел его, но не стал смахивать.              Чон Джиен прислала Минхо длинное сообщение, в котором писала о своих чувствах и о своих надеждах, о том, как ей неловко, и о том, что, как ей кажется, между ней и Минхо может что-то получиться.              Джисон надеялся, что ночью, когда Минхо ляжет проверять чаты, он увидит это сообщение и убедится в том, что другие люди — не такие близкие, как Джисон, чья любовь к нему уже априорна — тоже любят Минхо. Увидит себя их глазами и, может, отыщет в себе то, что они в нем находили.              Джисону никто не написал. Разве что, смс-рассылка от служб спасения о том, что через пару часов ожидается шквальный ветер и ураган.              Какая разница.              Они с Минхо все равно никуда не собирались выходить.              ____________________              Четырнадцатого февраля Александр Белл подал заявку на патент, который описывал аппарат, по сути являвшийся телефоном.              Если бы можно было запатентовать тревогу, Джисон явно опоздал с этой идеей, потому что ее осуществили бы миллионы людей до него. Но он точно смог бы стать лицом бренда.              За последний год его зрение упало так сильно, что пришлось нацепить очки. Минхо посмеивался над ним, но сквозь стекла Джисон видел что-то странное в его улыбке и в его взгляде.              Наверное, если бы у них не было друг друга, они сошли бы с ума от перенапряжения и усталости. Сунын вытягивал все силы, и Джисон все меньше общался со старостой и с главой клуба на темы, не касающиеся учебы, потому что теперь тема у их диалогов была одна — общая, обширная, проблематичная.              Как сдать сунын?              Минхо тоже задавался подобным вопросом, но он не приставал с ним к Джисону.              Минхо был тем, кто помогал притворяться, будто ничего вокруг не существовало.              Когда он приходил, Джисон закрывал учебники, складывал их в стройную стопку и накрывал пледом, чтобы не мозолили глаза. Чтобы не давили на совесть, когда Минхо, закрыв все вкладки с задачами на ноутбуке Джисона, открыл новую серию аниме.              Минхо то ли лежал, то ли сидел, подложив три подушки себе под спину и поставив ноутбук на четвертую, уложенную на голени. Джисон жался ближе, устроившись головой у него на плече, но не слишком близко. Ко второй серии голова сползла к груди. К пятой оказалась почти на животе.              Минхо сбросил пять кило на чистом стрессе, но остался мягким и уютным. Джисону нравилось лежать у него на животе, потому что у Минхо типа мышцы, но типа сверху плюш, и Минхо после множественных джисоновских «да ты заебал» сошелся с ним в едином мнении, что это ахуенно.              Джисон наоборот вообще задрищавился. Ну ничего. Вот сдаст сунын, поступит в университет, а там сразу же слиняет в армию и наберет все упущенное.              Джисон подтянул одеяло, и Минхо поправил его, натягивая на Джисона почти с головой.              Вот бы так было всегда.              — Ты не проверял, что тебе там написали? — тихо спросил Минхо.              Это он о валентинке. Сегодня в класс вошла девушка, которая раздавала их адресатам из общей коробки, и отдала штук двадцать Минхо. Еще по несколько самым приемлемо выглядящим мальчикам. И последнюю отдала Джисону.              Джисон не хотел ее открывать и не хотел читать. В прошлом году паре замухрыжных парней пришли почти такие же. В валентинках расписали все их положительные качества и предложили встретиться у запасных ворот. Они пришли. Их встретили смешками. «Вы и правда думали, что вас здесь кто-то ждет?»              Джисон не пошел бы. Если бы он увидел, что ему попытались назначить встречу, он бы все понял. Джисон не хотел быть замухрыжным парнем. Не хотел считать себя таковым.              Поэтому он так и не решился раскрыть бумажные лепестки кривоватого сердца и посмотреть, что там.              — Не проверял, — так же тихо ответил Джисон, не отводя взгляда от экрана. — И не буду. По крайней мере, не сегодня.              — Тогда, — Минхо замялся, — можешь вернуть ее мне?              — Вернуть? — растерянно проговорил Джисон, приподнимаясь. Он нажал на пробел, ставя аниме на паузу. — То есть?              — Отдать, Джисон. Ты можешь мне ее отдать.              — Но ты сказал «вернуть», — Джисон нахмурился.              — Я сказал «отдать».              — Я не глухой, Минхо.              — Блять, ну че ты доебался? Какая разница?              — Большая.              — Допустим, я сказал «вернуть». Но я имел в виду «отдать», — Минхо с вызовом смотрел Джисону в глаза.              — Ты положил ее, да? — Джисон поджал губы.              — Что?              — Ты положил ее в контейнер. Она от тебя.              — Джисон, я не…              — Но типа не от тебя. Думаешь, я настолько жалкий, что мне нужны вот эти твои подачки? Зачем ты это сделал? Чтобы мне не было обидно? Чтобы я не сидел, как идиот, когда почти всем что-то дали?              — Прости, — Минхо провел рукой по волосам. — Я хотел, как лучше, ладно?!              — Просто, блять, зачем? Неужели я выгляжу так, будто мне это позарез нужно?              — Прости.              — Я приму это за «да».              — Не надо принимать за «да» то, что этим не является, — Минхо резко дернулся.              — Забей, — Джисон обкусывал нижнюю губу, стараясь не смотреть на Минхо. — Просто забей, — он лег обратно. Включил аниме.              Минхо молчал.              Стало так обидно.              Джисон, даже если и был жалким, всегда надеялся, что этого не видно со стороны. Но в последнее время он правда не завидовал. Он правда ничего этого не хотел. И теперь Джисон знал, что даже в глазах лучшего друга он выглядел так жалко, что Минхо тупо решил наврать. Его валентинка значила очередную больнючую вещь. Минхо был уверен, что Джисон не получит ни одной настоящей, поэтому сделал фальшивую. Джисон выбросит ее.              Стало совсем не по себе.              Если ущербность проклюнется? Если всплывет, обретет силу и значение? Если станет настоящей?              Самое подлое, самое дерьмовое в этой ситуации то, что Джисону еще пару часов назад насрать было на эту валентинку и на дату в календаре.              Это не тот день, когда Джисон смел надеяться на чьи-то чувства. Не тот день, когда он их хотел.              Но не теперь.              ____________________              Четырнадцатого февраля, когда Джисону было три, умерла клонированная овечка Долли. Ей тогда недавно исполнилось шесть с половиной.              Клонирование людей запрещено.              Очень жаль, потому что сейчас Джисону был жизненно необходим хотя бы один клон. Возможно, тогда не-Джисон смог бы принять более разумное решение и ушел бы в армию вместе с Минхо.              Но Минхо решил исчезнуть на целых два года сразу после месяца обучения в университете, а Джисон закрыл первый семестр, и только сейчас сидел на табурете в ванной комнате, пока мама сбривала его волосы и шмыгала носом.              Джисон тоже шмыгал, когда брил Минхо. А потом часто-часто тер ладонями по его макушке. У Минхо волосы были мягкими и вообще не кололись. У Джисона — гуще и грубее. Перед отъездом Минхо долго обнимал его — так крепко, что дышать становилось больно, поэтому Джисону пришлось задержать дыхание. Когда Минхо уходил, смешиваясь с остальными несчастными новобранцами, он постоянно оглядывался, и Джисону показалось, что у Минхо покраснели глаза.              Джисон показал ему средний палец, затем сжал кулак, приложил к губам и послал воздушный поцелуй, слишком громко и нервно смеясь. Минхо закатил глаза, тоже рассмеялся.              Это было полгода назад, но, кажется, так давно. Или совсем недавно.              Джисон еще не решил.              Без Минхо было плохо. Джисон не осознавал в полной мере, насколько он зависим от человека, который мог в любой момент исчезнуть. Собственно, это Минхо и сделал.              Джисон хотел уйти в армию после первого курса, но это начало казаться совершенно идиотской затеей, потому что в таком случае он не виделся бы с Минхо целых три года. Из-за этого Джисон решился уйти раньше, чтобы сберечь целую половину от триста шестидесяти пяти дней. За это время он успел понять, что это очень много и ничтожно мало.              Даже когда они оба вернутся, жизнь не станет прежней и вообще не будет похожа на то, что было у них в школе. Минхо поступил в университет рядом с домом — всего в получасе езды. А Джисон каждое утро вынужден тащиться на другой конец города, тратя почти полтора.              Может, когда Джисон вернется из армии, он устроится на работу.              Может, они с Минхо снимут квартиру вместе — так, чтобы посередине от их университетов. Минхо придется ездить дольше, но кто его спрашивал? Самостоятельная жизнь подарила бы Джисону иллюзию взрослости. Жизнь отдельно от родителей подарила бы Минхо иллюзию спокойствия. Или стала бы им.              Все, чего хотел Джисон, — чтобы Минхо наконец-то перестал тревожиться.              Наверное, Минхо поэтому и оказался в армии так рано. Там не было всех тех волнений, которые преследовали его на протяжении уже хуй знает скольких лет. Джисон всегда ощущал напряженность в общении между Минхо и его родителями. Ему казалось, что они недолюбливают Джисона. Один раз Джисон спросил у Минхо об этом, но Минхо отшутился, прибавив что-то вроде «Они просто думают, что у меня был выбор, и не понимают, почему я его сделал. Возможно, мама все еще помнит, как ты макнул меня лицом в песок.»              Странно, что родители Минхо считали Джисона плохой компанией.              Джисон всегда был прилежным старательным отличником. Не влипал ни в какие истории, не курил за школой, не пил без взрослых, не крал в минимаркетах по приколу, не прогуливал… А, нет. Тут мимо. Но все же Джисон был хорошим мальчиком. И он не понимал, в чем проблема, поэтому решать ее не собирался.              Все равно родителям Минхо никогда нельзя было угодить. По крайней мере, создавалось такое ощущение. И если бы Минхо сделал вид, что перестал общаться с Джисоном, это ничего не исправило бы.              Поэтому Джисон уже сказал своей маме, что съедет. Что будет жить с Минхо. Она обещала помогать. Джисон сказал, что справится сам.              Это его дело.              И это дело касалось Минхо.              Минхо нужно было куда-то деться, но в одиночку съем жилья он бы не потянул, а у Джисона повышенная стипендия и оконченные курсы бариста.              Когда Джисон в первый раз натягивал камуфляжную форму, когда в первый раз мылил колючую голову, когда брал с собой годовой запас жидкости для линз, когда прощался с мамой, он лишь надеялся, что для Минхо полгода пройдут быстрее, чем они проходили для Джисона.              ____________________              Четырнадцатого февраля, за десять лет до рождения Джисона, Вояджер-1, покинувший Солнечную систему, впервые сфотографировал ее со стороны. Фото назвали «Семейным портретом». На самом деле оно представляло из себя мозаику из шестидесяти снимков, собранных воедино. Землю на «Семейном портрете» обозначили как «бледно-голубую точку», потому что она выглядела бледной, голубой и определенно ничем не большим, чем точка.              Гиперболическая траектория унесла Вояджер-1 за пределы, из которых не вернуться под действием гравитационного притяжения. Первое же движение Вояджера привело его к точке невозврата.              Когда Джисон только вернулся, ему казалось, что Минхо отдалился.              Это было давно.              Это было неправдой.              Просто у Минхо внутри что-то случилось, какой-то распад сердечного ядра, который изменил характеристики его внутренней энергии. Когда Джисон обнял его, все встало на свои места. Собственное сердце начало биться так, как привыкло биться множество лет прежде. Они улыбались, не видя улыбок друг друга, потому что обнимались так долго и крепко, что мама Джисона начала смеяться и почти разорвала их объятия, притворно-обиженно говоря что-то про то, что вообще-то Джисон — ее сын, и это Минхо стоит встать в очередь на объятия.              Когда Джисон обнимал маму, то думал о том, какой маленькой она стала, хотя всегда — даже когда Джисон ее перерос — казалась ему большой и иногда немного страшной. Лицом она будто не постарела, но возраст все равно брал свое. Или это Джисон вымахал. Минхо сказал, что второе.              Это было давно.              Небольшая комната — единственная в их квартирке, если не считать кухню и ванную — меркла и блекла. Шторы плотно задернулись (они никогда не открывали их полностью, потому что окно выходило в соседские окна). Желтоватые огоньки гирлянды скользили по стенам. Вода в кране на кухне капала, разбивая капли о недомытую посуду. Ноутбук с замершей паузой посреди сериала стоял на рабочем столе — стол у них был один на двоих. Минхо обычно занимался на кухне.              Стопка бумаг накренилась и съехала, рухнув на пол. Она задела пару стеклянных бутылок, и одна из них, дзынькнув, закатилась под пустую кровать Джисона. Он так и не заправил ее утром. Опаздывал на пары. Думал о том, стоит ли позвать на свидание одногруппницу, которой он явно нравился, и которая вполне ему симпатизировала, но не больше, и Джисон вообще не стал бы об этом думать, если бы мама не присела на уши с тем, что, вообще-то, уже пора — хотя бы попробовать.              Джисон пробовать не хотел.              Он никому ничего не говорил.              Он, как и всегда, молчал.              Минхо целовал его шею, и Джисон откидывал голову, упираясь затылком в стену. На кровати Минхо матрас был жестче.              Джисон не думал о том, как так вообще случилось. Ни в тот момент, ни многим позже.              В любом случае — внезапно.              Так, как подобные вещи обычно и происходят.              Минхо забрался ему на колени.              — Можно?              Что?              Он поцеловал Джисона, коротко касаясь краешка рта. Заскользил по губам. Медленно, не торопясь, подаваясь вперед, наваливаясь, прижимаясь, потираясь, хватая, прикусывая, проскальзывая языком внутрь. Джисон положил руки на его спину. Джисон отвечал — на его действия, но не за них, не за себя.              Отвечал на прикосновения, на давление, на намеки. Минхо чуть отодвинулся, положил руку ему на живот, опустил ниже, под резинку домашних штанов, взял член. Джисон заскулил, вновь ударяясь затылком о стену. Минхо тихонько рассмеялся, и Джисон схватил его за задницу, смял, стащил штаны, придвинул Минхо ближе, остановил его руки.              Провел по его члену и, целуя Минхо куда-то под челюстью, надавил на головку, приложил ее к головке своего члена. Прижал, прижался. Вернул ладони Минхо. Так лучше.              Минхо дышал глубоко, но этого не хватало, чтобы наполнить его грудь. Джисон целовал его шею, терся о нее носом, громко ритмично дышал.              — Давай, Джисонни, — бормотал Минхо, — еще чуть-чуть.              Джисон кончил раньше, и Минхо продолжил тереться о его бедра задницей, доводя себя до стонущего выдоха.              Они замерли, тяжело дыша и наваливаясь друг на друга. Джисон упирался лбом в изгиб шеи Минхо, Минхо, склонив голову, утыкался носом то ли в его щеку, то ли в висок. Они повалились на бок, падая ногами в сторону подушек и головами к изножью.              Джисон сполз ниже. Лбом уперся в грудь Минхо, впускающую в себя воздух грубым дыханием. Они переплели ноги. Почему-то неловко не было.              Было страшно.              Тревожно.              Тепло.              Неясно.              Джисон уснул. Минхо, видимо, тоже. Одна из лампочек на гирлянде мигнула, погасла. Ветер, проникавший сквозь приоткрытое окно, скользил по шторам и вытекал где-то у самого пола — там, где заканчивались подолы гардин.              Джисон проснулся, время давно перевалило за полночь.              Было неприятно. Липко. Джисон аккуратно снял с себя руку Минхо, накрыл его одеялом. Минхо сморщил нос. Завтра он тоже пожалеет, что уснул.              Джисон сидел на кровати и долго всматривался в его лицо. Острый нос, маленькая родинка, приоткрывшиеся во сне губы, черные ресницы, кривовато выщипанные брови — но если не приглядываться, то незаметно. Под скулами, кпереди от козелка — рябь рубцов-напоминаний, на мягком подбородке — почти пробившаяся щетина. Минхо страдал от нее чуть меньше Джисона, но все равно подбривался каждое утро.              Острый угол челюсти. Кольца Венеры, наброшенные на шею. Два блеклых засоса, которые оставил Джисон.              Твою мать.              Джисон плотно сжал челюсти, сжал губы. Стараясь не шуметь, поднялся с кровати. Начал шарить по столу в поисках своего телефона, но нашел телефон Минхо. Включил экран, чтобы посмотреть время, и телефон автоматически разблокировался, реагируя на его отпечаток.              Они обменивались паролями еще со средней школы, а когда получилось купить модели со сканерами отпечатков, занесли в базу паролей отпечатки друг друга. У них было принято писать что-то самому себе от лица другого, залезать в аккаунты игр и соцсетей, в инстаграмм, в галерею, в скачанные файлы. «Минхо, можешь посмотреть, что мне мама написала?» «Джисон, у меня руки сырые. Открой плейлист с мемом на заставке и поставь на перемешку.»              Они всегда знали, что лезть можно только тогда, когда разрешили.              Экран блокировки исчез, открыв диалоговые окна в ка-токе, и Джисон увидел, что Минхо недавно отвечал той самой одногруппнице. Да, они с Минхо виделись пару раз, но, насколько Джисон знал, вне общей компании никогда не общались.              Единственная активность в диалоге — месяц назад и вчера.              Обрывки формальных фраз. Как будто Минхо действительно хотел знать «а у тебя как?».              «можно странный вопрос              думаю, ты должен знать, только не говори ему, пожалуйста              чисто по-человечески прошу              у джисона кто-нибудь есть?»              Джисон проморгался, всматриваясь в ответ Минхо.              «да»              И больше ничего.              Джисон никогда не говорил Минхо, что не хотел бы с ней встречаться. Они в принципе не говорили про отношения, потому что ни у кого никогда ничего не было.              Помимо сегодня.              Джисон выключил экран телефона, поставил его на зарядку, снял полотенце с сушилки.              Сука.              Он залез в душ. Долго мылился. Несколько раз намывал свои нелепо отросшие волосы. Все медленно.              Минхо.              Что делать с Минхо?              Блять.              Твою мать.              Минхо.              Джисон осел на дно ванной. Заплакал. Он не помнил, когда плакал в последний раз. Наверное, перед армией, когда было страшно. Джисон всегда плакал, когда боялся того, что будет. Когда не знал — когда даже примерно представить не мог — что произойдет.              Он вылез из душа. Подсушил полотенцем волосы. Взял телефон, небольшой рюкзак и в половине четвертого вышел из квартиры. Дождался ночного автобуса. Доехал до дома — до того, где его ждала мама, оставив тот, где ждал Минхо.              Мама сонно, растерянно уставилась на Джисона, застав его крадущимся по коридору. Джисон просто хотел дойти до своей комнаты.              Они стояли в коридорном полумраке и смотрели друг на друга, не зная, что спросить и что сказать. Мама сделала шаг, и Джисон обнял ее, пускай для этого ему пришлось слегка наклониться. Ее руки гладили его по спине. Джисон вздрагивал от рыданий.              — Все хорошо, малыш, — она говорила очень тихо, но Джисон все равно слышал, и ватное тепло коридорного воздуха делало ее голос мягким. Нежным. — Все хорошо, милый. Все будет хорошо.              — Прости меня.              — Ничего страшного.              — Прости. Прости. Прости, — он задыхался каждый раз, когда пытался сделать вдох.              — Ничего, солнце, — ее ресницы слиплись от выступивших слез. — Ничего.              — Я люблю его, — вытравил из себя Джисон. — Я так его люблю.              — Я знаю, — тяжело выдохнула она. — Бывает, милый. Бывает, родной. Ничего страшного. Это пройдет.              Джисон сел на пол, закрывая лицо руками и пытаясь скрыть вторую волну рыданий. Мама погладила его по голове. Ушла, оставляя одного и позволяя одному побыть. Включила блеклую подсветку на кухне, щелкнула электрическим чайником.              Джисон не знал, как долго он просидел в коридоре. Небо за окном потеряло грузную черноту, но было еще далеко до рассвета. Экран телефона зажегся — без звонка, без вибрации, у Джисона всегда стоял беззвучный.              Джисон сбросил Минхо. Дошел до ванной комнаты. Умылся.              Все будет хорошо.              Все пройдет.              ____________________              Четырнадцатого февраля был создан крупнейший видеохостинг — ютуб.              Хвала небесам, что этот день существует, иначе Джисон загнулся бы от скуки и от вообще всего, от чего можно загнуться.              Он просматривал видос за видосом, сидя на маленькой вертящейся табуреточке по ту сторону барной стойки, по которую не должно быть клиентов. Но сейчас клиентов не было в принципе. На выходных Джисон брал ночные смены в круглосуточной кофейне по целому ряду причин, и отсутствие наплыва посетителей определенно входило в его «топ пять».              В пятницу, стоило только его телу коснуться кровати, Джисон отрубался и, по законам сбитого режима, просыпался часам к восьми вечера, так что это было удобно.              Тем более в ночные смены платили больше. Наценка на кофе, чаи и прочую кофейничную муть возрастала процентов на сто пятьдесят. Чаще всего Джисон клиентов в глаза не видел: приезжал какой-нибудь заспанный курьер, и Джисон отдавал заказ ему, снова возвращаясь к ютубу. Платили больше еще и потому, что Джисон, например, был готов работать четырнадцатого февраля, поскольку единственный из всего персонала ничего в этот день не праздновал.              Четырнадцатое февраля никогда не имело тот вес, которым его наделяли. По крайней мере, в жизни Джисона.              Он замер, осмотрев пустующие столики, и бросил взгляд на циферблат над дверью.              Уже пять минут, как День всех влюбленных стек за календарную дату. Джисон проверил сообщения.              Ничего.              Какого хуя?              Он нахмурился, прокручиваясь на табуретке и снова втыкая наушники. Не услышал, как колокольчик над дверью издал короткий высокий звон.              Света вдруг стало меньше, и Джисон, резко задрав голову, от испуга шлепнулся вниз. Он зло потирал копчик, пока над ним смеялись. Минхо почти перевесился через стойку — его ноги не стояли на полу, он поднялся, опираясь ладонями на столешницу и наклоняясь вниз.              — А ну слезь оттуда, — Джисон сморщил нос. — Я только протер.              — Не ври, — Минхо все-таки выпрямился, вставая на пол, но снова наклонился, когда Джисон подошел ближе, чтобы коротко поцеловать его.              — Камеры.              — Их не будут просматривать просто так.              — Ага. А если сейчас ворвется грабитель или типа того?              — Тогда я защищу тебя и кассу, и мы никому не скажем, что кто-то вообще собирался кого-то грабить.              — Ой ли, — Джисон рассмеялся. Он оттолкнулся от стойки и направился к кофемашине, чтобы сделать Минхо латте. — Подожмешь хвост и съебешься, как только заметишь хоть что-то, похожее на маску.              — Ладно, — Минхо, усмехнувшись, развел руками. — Ты прав. Но ты съебешься вместе со мной.              — Неправда. Я останусь здесь, — Джисон вернулся к Минхо и поставил кофе на стойку. — Мне придется защищать кассу в одиночку, потому что должен же кто-то оплачивать счета за воду.              — Я забыл выключить ее всего один раз, — Минхо закатил глаза.              — Нас не было сколько? Восемь часов? — Джисон с упреком уставился на него. Смешной. Пенка осталась на кромке верхней губы.              — Ладно, я еблан, — Минхо пожал плечами. — Можешь не напоминать об этом?              — Тебе придется меня подкупить.              — Это прокатит? — Минхо положил на стол коробку из глянцевого картона с прозрачной вставкой.              — Ты шутишь? — Джисон пытался сдержать улыбку, но ничего не выходило. В коробочке лежало девять Кальциферов из темного шоколада, покрытых яркими пищевыми напылителями. — Иди сюда, — он грубовато ухватил Минхо за шею, заставляя его склонить голову, и взъерошил волосы.              Минхо выглядел абсолютно довольным. Он плюхнулся на один из стульев, приставленных к стойке, и, уперевшись в нее локтями, положил голову на ладони.              Минхо тонко улыбался, чуть сощурив глаза и глядя на Джисона.              — Ну чего тебе? — он бегло посмотрел на табло заказов. — Ждать будешь?              — А у меня есть выбор?              Черт.              Через пять минут приедет курьер, надо оформить три капучино по ноль пять — один с сиропом, два без сахара — и латте на миндальном.              Джисон, скрепя сердце, откусил глаз у одного из мультяшных огоньков. Вкусно. Но глазурь немного странная.              — Ну как? — немного встревоженно спросил Минхо.              — Я рад, что нам обоим понравились подарки.              — Ты мне ничего не подарил, — Минхо приподнял бровь.              — Восемь часов горячей воды, — Джисон развел руками, начиная шуметь мелящимся кофе.              — Резонно, — пробормотал Минхо.              Джисон вздохнул.              Жалко, что Минхо сегодня надел пальто, а не спортивную куртку. Было холодно, и Джисон рассчитывал, что Минхо одумается и наденет то, что потеплей, а не то, что покраше. Если бы Минхо это сделал, то нашел бы в кармане маленький мешочек с бусинным браслетом. У Джисона в куртке лежал такой же.              Ну и ладно.              Минхо сам виноват. Тем более, обиженным он не казался. Смотрел так, будто задумал какую-то гадость. Наверняка, стоит только Джисону встретить сменщика, Минхо его куда-нибудь потащит. Лишь бы не на колесо обозрения, как в прошлый раз, потому что Джисон туда очень хотел, а Минхо потом пришлось отковыривать от пола.              Джисон смахнул уведомление.              Мама поздравляла с годовщиной. Она была рада за Джисона, но все еще считала, что отношения с Минхо — это временность.              Возможно.              Джисон не станет загадывать будущее.              Но сейчас Минхо — это данность.              Минхо — константа, покой, уют, тишина, громкость, принятие, объятия, приятное ожидание, разделенные счета, разделенные чувства, общие мысли. Минхо — тот, ради кого хочется быть смелым. Тот, благодаря кому Джисон ждет четырнадцатое февраля, потому что за ним всегда следует еще один день.