જ⁀➴ᡣ𐭩 Diabolik Lovers reaction જ⁀➴ᡣ𐭩

🔥 Терпеть тебя не могу… или всё-таки могу? ~ Часть 2 🔥

↻ ◁ || ▷ ↺↻ ◁ || ▷ ↺

‎ ႔ ႔

ᠸᵕ ᵕ 𐅠 Карла Цукинами ‎ ႔ ႔

ᠸᵕ ᵕ 𐅠

Седой туман, словно старый шаркун, распластался над обителью Цукинами, окутав её сумрачной тишиной, в которой мерещились шорохи да тихие стоны. Казалось, сам воздух напитал эти стены сыростью и неуловимой примесью чего-то железного, зловещего, подобно угрожающей сызнова крови. В сыром подвале, на холодном каменном полу, узрела себя Т/И, скованную тяжёлыми цепями. Металл безжалостно стирал кожу на запястьях, выдавая недавний и скорый плен. В памяти ещё теплился образ того, как внезапный гость, глаза коего леденили сердце своей мёртвой суровостью, вырвал её из привычного мира без предупреждения. Голос звучал резким укором: — Ещё одна жалкая игрушка человечьего рода… Какая досада. Этими словами означился Карла Цукинами — старший из двух братьев, что издавна слыли прародителем вампиров. Взгляд его, устремлённый сверху вниз, источал презрение, будто перед ним не человек, а некий заморский зверёк, пойманный и заточённый в клетку. — Неделя — максимум, сколько протянешь, — прорычал он с холодным бесстрастием, скрестив руки на груди. — Не позволю тебе пить мою кровь! — раздался ропот Т/И, и кулаки её невольно сжались, словно пытаясь унять страх. Легкая насмешка искривила уголок губ Карлы: бровь поднялась, а голова склонилась слегка набок. — Наивное создание. Воображаешь, будто путь иной есть? Встречный взгляд Т/И был пронизан не смирением, а настоящей ненавистью, да такой, что, казалось, пробуждала в тёмной душе Карлы искру забавы. — Посмотрим, сколько протянешь, — сказал он, отвернувшись. И с этими словами вампир покинул узника, оставив его один на один с давящей темнотой, от которой недобрые мысли стучались в сознание, словно деревянная створка на ветру.

***

Дни уплыли словно сон, недели потянулись вереницей, а Т/И, скованная неволей, не склонила головы: ни мольб, ни жалостливых вздохов из уст её не исходило. Когда же Карла являлся в сумрачный подвал, глаза Т/И загорались неподдельным пламенем. Злоба закипала в Карле, ведь упрямство пленницы лезло поперёк его воли. Прежде другие жертвы присмиряли без промедления, избегали его взгляда, но Т/И… Она встречала его взором, полным негодующей отваги, будто видела не небожителя, а простого мужчину с уязвлённой гордостью. — Дерзость твоя невыносима, — однажды прошептал он, протянув руку, чтобы приподнять её подбородок. — А твоя самонадеянность не знает меры, — отрезала она, отстранившись с явной неприязнью. На мгновение в прищуренных очах Карлы мелькнула странная тень — едва заметный отблеск незнакомой эмоции, которую он мгновенно затушил, не осмелившись ударить или иным способом наказать ту, чья непокорность, казалось, пробудила нечто новое в его холодном сердце. Крови её он не вкусил, хотя ни одна жертва прежде не миновала столь простого удела. Т/И же словно находилась под какой-то неведомой опекой: иначе отчего бы ей оставаться живой в лапах существа, чья природа диктовала обратное? Карла и сам затруднялся дать ответ. Аромат её вёл его по стезе томительного искушения; упрямство этой смертной нестерпимо раздражало, но в то же время держало в напряжении, словно яд, понемногу пробирающийся к самым потаённым уголкам его сознания. Ему, привыкшему к страху и покорности, нелегко было свыкнуться с той непокорной душой, чья насмешка читалась в пронзительном взгляде. В одну из ночей, когда лунный свет робко скользил по стенам, Т/И снова метнула дерзкий взор в лицо Карлы. — И за какую провинность я до сих пор живу? — сухо спросила она, не теряя вызова в голосе. Вампир подошёл ближе, золотистые глаза вдруг потемнели, будто грозовые тучи сгустились над полем. — Сам не ведаю, — прошептал он с едва заметной усмешкой, скользнув ладонью по её щеке. Она вздрогнула под его рукой, но не отшатнулась, будто ждала чего-то большего, в то время как глухая тишина вновь окутала всю комнату. Месяцы прокрались незаметно, растянулись тонкой, едва уловимой паутиной времени, в которой сплелись их взгляды, полные злой решимости. Ненависть, острая, как заточенная бритва, связывала их прочнее цепей, но странное дело — лезвие её уже не резало так беспощадно. В тяжких сумерках, когда его мысли витали в иной дали, взгляд его задерживался на ней дольше, чем позволяли гордость и разум, и он сам не сразу замечал, как очертания её лица словно врезались в память. А сердце её, хоть наполнялось яростью при его появлении, едва уловимо сжималось в груди, когда шаги его растворялись в темноте. Карла, привыкший подчинять, вдруг ощутил странное: та, кого он взял в плен, уже не была простой жертвой, не безымянной фигурой, отданной его прихоти. Она становилась вызовом. Она была чем-то большим. Чем-то, от чего следовало бы избавиться… и всё же рука его медлила.

***

Наступила ночь, когда всё было решено без слов, без рассуждений, когда сами звёзды на небе, казалось, склонились поближе, дабы стать немыми свидетелями тому, что свершится. Т/И стояла у окна, задумчиво вглядываясь в лунный свет, что серебрил её лицо, словно изваянное древним мастером. Карла шагнул ближе, но в этот раз в его очах не таилось ни презрения, ни глухой злобы, что прежде отравляла их встречи. — Ты должна была сломаться, — голос его прозвучал неуверенно, почти приглушённо, словно он сам не верил в сказанное. Она повернула к нему лицо, в её взгляде не было ни покорности, ни страха. — А ты должен был убить меня. Молчание, тяжкое, вязкое, как омут, в который оба уже давно погружались, но ни один не решался признать, что дорога назад затеряна. — Мне опротивело видеть в твоих глазах ненависть, — произнёс он, и голос его дрогнул едва заметной тенью. — Тогда сотри её, если можешь, — отвечала она, и в словах её не было ни вызова, ни отчаяния. И он поцеловал её. Горячо, требовательно, словно стремясь осознать: реальность ли это или только наваждение, игра его собственного, сбитого с толку разума. Но Т/И не отстранилась. Ибо где-то в глубине себя, в том самом уголке души, куда ни один человек не смеет заглядывать слишком часто, она уже знала — отрицать истину нет больше смысла. --- Любовь, родившаяся из ненависти, подобна розе с ядовитыми шипами: прижмёшь к сердцу — пронзит кожу, отринешь — боль всё равно останется. Опасная, мучительная, но, как сама ночь, неминуемая. Карла Цукинами, прародитель вампиров, вовеки стоявший над людьми, нашёл свою слабость.

И эта слабость носила человеческое имя.

Плен стал свободой.

Ненависть — жаждой.

А любовь…

Любовь — приговором.

𓃦 Шин Цукинами 𓃦

Ночная мгла окутала землю, пронизав пространство ароматом прелой хвои, сырости и кровавой горечи. Воздух будто вобрал в себя страх и безысходность, пропитывая ими каждое дыхание Т/И. Её руки тесно сжимали холодные оковы, звеневшие при каждом малейшем движении. Очнувшись, она обнаружила себя в изысканной зале, окружённой мраморными колоннами и драпировками густо-алого цвета, что прятали лунный свет за тяжёлыми складками. По стенам рассеяно висели полотна, на которых свирепые вампиры с обнажёнными клыками терзали жертв, словно волки, напавшие на беспомощный табун. Т/И сделала попытку встать, но сразу ощутила чужое присутствие, будто чей-то холодный взгляд кольнул спину. — Наконец-то пробудилась? — прозвучал насмешливый голос. Она резко обернулась и увидела юношу высокого роста, волосы которого отливали оттенком блонда и клубники, а улыбка напоминала хищный оскал. Золотистые глаза сверкали во мраке, точно в них притаилась дикая звериная природа.

Шин Цукинами.

Имя его она слышала и прежде: младший из братьев-прародителей, безжалостный, как чёрная ночь, что склоняется над миром без единой звезды. — Зачем ты привёл меня сюда? — проговорила Т/И, стараясь удержать ровную интонацию. Шин ухмыльнулся, лениво склонив голову набок. — Разве не ясно? Нужна мне твоя кровь. Он подошёл ближе, и Т/И напряглась, сжав кулаки, чтобы не выдать зарождающийся страх. — Отпусти, — коротко бросила она, глядя ему прямо в глаза. Шин расхохотался негромким, почти звериным смешком, от которого мороз пробегал по коже. — Думаешь, сумеешь приказывать мне? Пальцы его неспешно скользнули по её шее, словно он не торопился сполна насладиться мгновением. Т/И ощутила, как сердце сжимается, но то была не робость — лютый гнев пульсировал в её жилах. — Не смей меня касаться, — прошептала она, с трудом сдерживая ярость. Шин насмешливо приподнял бровь. — Давно не встречал столь дерзких игрушек. Посмотрим, как ты выдержишь моё общество. Он сжал её подбородок, принуждая смотреть ему в глаза. Т/И не отвела взгляда. В тот самый миг между ними вспыхнула взаимная ненависть, подобная искре, способной разжечь пожар в ночи.

***

Дни текли болезненно неторопливо, словно тяжёлый свинец обволакивал каждый прожитый миг. Шин не спешил лишать её жизни. Ему доставляло странное удовольствие смотреть, как пленница упорно сопротивляется. И всякий раз, когда он подходил ближе, в её взгляде разгоралось жгучее пламя. А стоит ему коснуться кожи — она прикусывала губу, дабы не выдать ни малейшей слабости. Это злило его пуще прежнего. Он привык к тому, что перед ним трепещут, что каждый дрожит в предвкушении неотвратимой участи, даря ему чувство безграничной власти. Но эта девушка оказалась иного склада. — По какой причине ты не умоляешь о пощаде? — однажды спросил он, опираясь на косяк двери и наблюдая за ней с ленивой усмешкой. Т/И сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Не дам тебе насладиться моим унижением. Шин только ухмыльнулся: — Это мы ещё проверим. Он приблизился, сместившись на шаг вперёд. — Может, стоит действовать иначе? Резким движением притянул её к себе, горячее «дыхание» обожгло ухо, словно тлеющий уголёк. — Так или иначе я добьюсь своего. Т/И вскинула руку, намереваясь ударить, но он без труда перехватил запястье — легчайшим движением, будто сдерживал ребёнка. — Ты мне нравишься, — вдруг произнёс он, и в голосе прорезалось что-то почти искреннее. Она замерла, не ожидая подобных слов. — Ты ужасно раздражаешь меня, но, признаться, мне любопытно, насколько хватит твоего упорства. Отпустив её, Шин бросил насмешливый взгляд и направился к выходу. — Посмотрим, сколько проживёшь в таком непокорном состоянии. С этими словами он покинул покои, а она ещё долго слышала стук собственного сердца, раскаты которого отзывались в стенах, словно глухое эхо грозы.

***

Шло время, и между ними закрались едва уловимые перемены: их взаимоотношение перестало быть столь однозначным, словно в незнакомом зеркале вдруг отразились новые черты. Т/И по-прежнему питала к нему ненависть, но теперь сердце сжималось не только от ярости. В глубине души зародилось нечто новое — тягучее, пугающее, будто затаившееся в углу сознания. Шин и сам ощущал подобную смуту. Гнев разгорался в его груди, направляясь на неё… и одновременно на самого себя. Зачем ему так сложно просто оборвать её жизнь, выпить кровь и сбросить тело, как он делал без счёта прежде? В одну из тёмных ночей, когда лунный свет слабым лучом проникал сквозь занавес, Т/И стояла у окна, разглядывая блеклое мерцание звёзд. Он подошёл беззвучно, встав у неё за спиной. — О чём летают твои мысли? — прозвучал вопрос, удивительно спокойный, почти мягкий. — О том, как вырваться из этих стен, — ответила она, не повернув головы. Шин усмехнулся, но в его глазах не отразилось ироничного блеска. — Допустим, я дам тебе шанс. Сомневаюсь, что ты действительно уйдёшь. Она обернулась резко, словно ужаленная. — Вышла бы без колебаний. Шин шагнул ближе, и лица их оказались слишком близко друг к другу. — Уверена в этом? На миг её дыхание сбилось, однако она не отступила. В воздухе повисло напряжение, подобное натянутой тетиве, готовой выпустить стрелу в любую секунду. Шин более не находил сил отвергать очевидное: терять её он не желал, и мысль о чужой руке, посмевшей протянуться к его пленнице, жгла его, словно раскалённое железо. Как-то раз, когда иной вампир посмел приблизиться к Т/И, Шин возник перед ним мгновенно. Глаза потемнели от слепой ярости, клыки обнажились, готовые к атаке. — Она принадлежит мне, — прошипел он, и в голосе слышался угрожающий рёв зверя, оберегающего свою добычу. Незваный гость отступил, почувствовав, насколько гибельна эта угроза. Т/И глядела на Шина, словно не веря собственным глазам. — Твоя?.. — выдохнула она, едва шевеля губами. Сверкнули золотые зрачки, а во мраке комнаты пробежала искра нечеловеческой решимости. — Да, — прошелестел он в ответ. — Ты теперь только моя. Одним резким движением он схватил её за запястье и, притянув к себе, запечатлел на её губах горячий поцелуй. В нём смешались гнев, безумная жадность и неукротимая страсть, словно тёмная река вырвалась из берегов. И тогда Т/И ощутила, что ненависть, связавшая их прежде, уже давно перестала быть единственной нитью между ними. ---

Существуют узы, от которых не избавиться, как бы ни силился разорвать их. Иные цепи пробуждают иное чувство, вынуждая принять неизбежное.

Шин Цукинами, всегда глядевший на людей свысока и не признававший слабостей, внезапно осознал, что Т/И стала его самым уязвимым местом.

И отпускать её он не собирался.